summer time

Don't get any big ideas They're not gonna happen You paint yourself white And fill up with noise But there'll be something missing Now that you've found it, it's gone Now that you feel it, you don't You've gone off the rails So don't get any big ideas They're not gonna happen You'll go to hell for what your dirty mind is thinking

Последствия бессонных ночей выжимают из Ёшики остатки сил. За ужином он вяло ковыряет палочками креветку в удоне, светя залегшими синяками под глазами. В горло ничего не лезет. Внутри него лишь огромное разбухшее сердце, заполнившее собой все тело. За прошедшие две недели любовь и бессонница выточили ему профиль, подрезав уголки скул и челюсти, выбелили его кожу до серого подтона и от души мазнули розовым по щекам, будто он простудился и теперь перманентно ходит с небольшой температурой. Глаза тускло светятся из-под глянцевой челки, покрасневшие кончики пальцев оставляют за собой следы бледного глиттера. За столом идет какая-то оживленная беседа, под ним об ногу Ёшики активно трется коленка Хикару, пока тот жизнерадостно чирикает, щелкая палочками. Каким-то непостижимым образом Хикару умудрился обойти весь район Кубитачи и Кибогоямы, записав отборного пиздежа на целый терабайт. А теперь, донельзя довольный собой, пытается развести еще и семейство Цудзинака на кул-стори. Ёшики особо не вслушивается, слабо улыбаясь уголками бледного рта, и беспалевно закидывает злополучную креветку Хикару в тарелку. За столом поднимается смех, кажется, матушка рассказала про какой-то случай с работы. Ёшики пропускает это мимо себя. Мозг вяло просчитывает, как бы ему незаметно переложить еще парочку грибов шиитаке и морковку, вырезанную звездочками. — Сынок, ты в порядке? — М? — Он поднимает голову, смотря куда-то мимо глаз и лиц за столом. — Да, конечно. — Ох, о чем только думали ваши сенсеи, когда решили повесить проектную деятельность всего на двух школьников, а не поручить какому-нибудь клубу. Хоть учиться успеваете? — Да, не стоит беспокоиться. — ему некомфортно от такого внимания к своей скромной персоне, и он все думает, как бы перевести диалог в другое русло. — Хикару? — Ась? — Расскажи, как ты хотел сделать робота из телевизоров. — Ооо! Ахах, вы бы знали, какая это была блестящая идея — такие масштабы, такой вид! А, знаю! Сейчас покажу вам фотки с Pinterest, это просто пушка. Ёшики под шумок закидывает в соседнюю тарелку звездочки с кусочками овощей и складывает бледные ладони в намасте, тихо поблагодарив за еду и поднявшись с места. Бесшумно перетекает из обеденной локации на кухню, закидывает посуду в раковину и случайно роняет палочку. За её траекторией побега под холодильник он наблюдает с апатичной отстраненностью. С включенным фонариком на телефоне он опускается на пол, заглядывая в пыльное подпространство. Находит пропажу, но потом осекается, заметив что-то почти у самой стенки. Ёшики со скрежетом втискивает руку под холодильник, поддевает палочкой. К ногам его выкатывается пыльная катушка пленки. Надо же. Видимо случайно выпала из дверки и закатилась. Ёшики берет её в руки, смазывая пыль подушечкой, силясь припомнить, что бы это могло быть. В голову ничего не приходит, и он закидывает катушку обратно в холодильник, решив проявить после того, как у них появится свободное время. За спиной Хикару гремит посудой, пока он сам отряхивает коленки, разогнувшись. Тот обходит его и запрыгивает сразу на третью ступеньку лестницы, оборачиваясь и подманивая за собой наверх. От его термоядерной улыбки Ёшики враз становится теплее — он тоже слабо шевелит уголками губ, ступая следом. Это какая-то особая магия членов семьи Индо, работающая беспрекословно и притягивающая к себе. Одной улыбки Хикару, его отца или матушки всегда хватало, чтобы внутри Ёшики моментально делалось хорошо и спокойно, а ощущение дома грело изнутри, где бы он ни находился. Именно что дома Индо, потому что, как бы сильно он ни любил свою семью, у Хикару он всегда старался проводить как можно больше времени, которого за те двенадцать лет, что они вместе, скопилось ой как не мало (где-то глубоко в нем до сих пор жила гадкая мечта остаться у них навсегда, чтобы больше никогда не пришлось возвращаться к себе). Тесная комната Ёшики на втором этаже встречает их густым полумраком, стылой прохладой кондиционера и цветочной горечью, царапающей горло. Пустые серые стены тянутся к высокому потолку, прикроватная лампа отбрасывает резкие холодные тени, бликуя на объективах камер и фотоаппаратов, спрятавшихся на стеллаже. Ёшики берет со стола ноутбук и плавно перетекает в сторону кровати, забившись поближе к стене и утрамбовав под спину подушку с плюшевым котом. Сил его протирать стул больше не осталось. Хикару плюхается рядом, подняв в воздух сноп искр, а Ёшики на мгновение замирает, ощущая себя пойманным в ловушку левой стороной постели. Он держит свои плечи так прямо, будто ему физически больно расслабиться. Гравитационное поле Хикару тянет его со своей орбиты, ласково нашептывает на ушко и все уговаривает перестать сопротивляться. Ёшики медленно и глубоко дышит, пока распутывает наушники, втыкая миниджек в порт. В табло ему бьет холодный свет рабочего стола с фотографией моря и баснословное количество открытых вкладок. Он подтягивает ноут к себе на колени, Хикару отжимает край подушки и ложится под бок, почти опуская голову ему на плечо. Достает откуда-то из кармана и с гордостью протягивает флешку. Ёшики удивленно вскидывает брови. — Ты как на нее записал? У тебя же компа нет. — Договорился с ребятами из компьютерного клуба. — Хикару ухмыляется, светясь от самодовольств. — Я им вентилятор починил, а они мне безлимитный доступ дали. Равноценный обмен! Ёшики хочет возразить, что равноценным обменом здесь и не пахнет, но только лишь фыркает, подсоединяя флешку. Хикару под боком мягкий и уютный, тесно жмется, чтобы не свалиться с края узкой кровати, с любопытством наблюдает, как Ёшики сворачивает документы с заметками, таблицами, отформатированными фотографиями — десятки часов, которые он потратил, уйдя с головой в работу над проектом, лишь бы хоть как-то отвлечься от навязчивых мыслей. Сейчас они тоже не оставляют его в покое, но Ёшики кое-как уже поднаторел и смирился с их существованием. Под солнечным сплетением у него мягко урчит и вибрирует, тянется в правую сторону к яркому силуэту. Когда Хикару оказывается рядом, вот как сейчас, тоскливое ощущение отпускает, Ёшики наконец чувствует, как внутреннее давление медленно сходит на нет, а дышать становится чуточку легче. Хикару прижимается к нему виском, поправив наушник. Ёшики медленно моргает, стряхнув блестки с кончиков пальцев и борясь с желанием мурлыкнуть — настолько ему нежно от этой близости. В аудиоредакторе он создает новый таймлайн, в который переносятся десятки .wav-файлов, подписанных в спешке: "okaasan1", "obaachan\_love\_story", "fisherman\_laugh", "catman\_wheeze". Они бегло прослушивают их, стараясь сразу отсортировать потенциально неплохие и забраковать оставшиеся. Работа несложная, просто требующая много времени. Возможно, сегодня Ёшики снова не станет спать, верстая до самого утра. Не чтобы уложиться в сроки, а просто… чтобы не думать. Не думать о том, что происходит у него внутри, что будет после того, как они закончат проект, куда в итоге решат отправлять документы на поступление, что станет с ними после выпуска. За эти две недели он эмоционально вышел уже за все лимиты и пределы, и каждая ночь была отвратительно долгой, и все, что Ёшики мог делать, это часами смотреть в серый потолок, чувствуя, как он все глубже тонет в нём, тонет в холодных от пота простынях, тонет в растянутой одежде, тонет в тоске и безысходности, захлебываясь в кислой горечи. А затем, когда он достигал дна, следом его накрывало такое отчаяние, что сердце безостановочно ныло, сжавшись в болезненной судороге, и ничто не помогало его успокоить и утешить. Оставалось лишь отупело царапать негнущимися под нужным углом пальцами невидимые шрамы, созвездиями разбухающими на груди. В такие моменты ему казалось, что утро никогда не настанет, что он просто не доживет, не дотянет до него. Но утро всегда наступало, придавливая хребтину многотонным камнем, утро небрежно скидывало его со смятой постели и заставляло каждый раз заново вспоминать, каково это — быть человеком. — Давай дальше, — говорит Хикару полушепотом, хотя в комнате и так тихо. Ёшики устало кивает и щелкает по следующему файлу. В наушник ему вливается записанный голос Хикару, звонкий как колокольчик, наполненный силой: «Простите, что беспокою! Я ученик старшей школы, мы делаем проект о истории нашего города. Можно задать вам пару вопросов?» На записи слышен голос женщины — мягкий, приятный, с небольшим акцентом: «Ах, какой вежливый. Проходи, конечно. А ты чей будешь? Не сын ли Юи-сан?» Хикару под боком вслушивается в запись с широкой ухмылкой, его щеки слегка порозовели от самодовольства. — Слышал? Она меня узнала по маме, прикинь, — шепчет он с радостью. — А потом еще анпаном с тыквой угостила. Я записал её рецепт, нам с тобой обязательно нужно будет повторить! —Хочешь, чтобы мы устроили пожар на кухне? Пусть как раз матушка твоя приготовит, у нее это получается лучше всех. — Иу, Ёши! Если продолжишь в том же духе, то я правда начну верить, что у тебя запретные чувства к моей матери. — Хикару тыкает его под ребра, Ёшики на секунду прикрывает глаза, улыбаясь. — Так и есть. — Он поднимает на Хикару непроницаемый взгляд, состроив похерфейс. Выжидает секунд 15, глядя с нарочитой серьезностью, прежде чем их разом выносит и пропирает на лютый хохот. — Ну, знаешь ли, — Хикару смахивает слезинку, выступившую на уголке глаз от смеха. — Твоя мамка тоже ниче так. Я бы ей конечно как вд… — Хикару. Не перегибай. — Все-все, шучу. Ёшики пихает его локтем за слишком длинный язык, Хикару ойкает, чуть не свалившись на пол, потянув за собой еще и провод. Нет, ну точно дурак. Хихикая, он ложится обратно, поправляя свой наушник и вкладывая выпавший в ухо Ёшики. Тот на миг замирает, медленно моргнув. Их головы сближаются, он чувствует теплое дыхание, долетающее до щеки. Экран на коленях подсвечивает их лица — бледные, с легкой (а у кого-то и не очень) синевой под глазами. Хикару пахнет выветрившимся шампунем и разогретым на солнце асфальтом. Пальцы Ёшики вздрагивают, и он случайно проматывает запись вперед. Слышится стук чашек, негромкий кашель мужчины, чей голос вмешивается в рассказ: «…а потом я спросил её: а не хочешь ли поехать со мной в Кибогаяму? Она тогда долго молчала. А потом вот что выдала — только если пообещаешь, что не бросишь меня, когда я стану старой и занудной!» На записи смешивается общий смех, старый, хрипловатый, но искренний. Хикару прыскает у него под ухом, но Ёшики не смеется. Он медленно дышит, сдерживая чувства. Лишь мягкая улыбка выдает его. — Как ты это сделал? Хикару, это уже получается не интервью, а прям настоящая жизнь. — Просто у меня талант — скажи же! — Ну не знаю, — он закатывает глаза, Хикару напрашивается на комплимент свои слезливым “нускажискажискажи”, и Ёшики все же соглашается, что да, трепаться без умолку — точно его талант. Он перетаскивает файл в папку «Very good», а потом еще несколько в «Archive» и «Maybe???». — Ты только сохранить все не забудь. Найти такой материал было невероятной удачей. Ёшики хмыкает, спокойствия ради сохраняя черновик таймлайна. — Удача, которая весит девятьсот гигабайт. И которую еще неделю чистить и сводить. — Да ладно, мы справимся. Мы же всегда справляемся, разве нет? Ёшики смотрит на него — и так хочет рассказать. Просто разрешить себе побыть инфантильным подростком, которого не волнует будущее и взрослые проблемы. Сказать сейчас все Хикару, как оно есть. Вывалить на него вот прям все-все, и как Ёшики хочет быть рядом с ним, всегда-всегда, и как не может спать, постоянно думая о нем, и как фантазирует и представляет их совместное будущее, и что шторы в их спальне скорее всего будут темно-синие, а на кухню они обязательно купят большой массивный стол из Икеи и застелят её скатертью в горошек в пару к постельному белью. Вот только сказать об этом — значит не только признаться, но еще перекинуть на него ответственность за свои чувства. Действительно, зачем ее нести на себе, если можно просто передать другому человеку, чтобы тот сам решил за тебя и вынес готовый вердикт. Ёшики шестнадцать, он еще взрослеет, и это страшно и больно, и все еще значит учиться ответственности за свои и чужие поступки, как бы тяжело ему ни было. Он мнет в левой руке уголок пледа и надеется, что ему хватит здравомыслия помолчать еще немного, раз инстинкт самосохранения у него уже полностью вырубило. Ну ничего. До августа осталось не так уж и много. Уже совсем скоро. А дальше как-нибудь само разрешится. Хикару широко зевает, закинув под голову руку. Ёшики смотрит на время — еще и полуночи нет. — Ты как, сегодня у меня или к себе пойдешь? Хикару жмет плечами, проверив ремешок на запястье. — Не знаю. Наверное, немного посижу — и домой. — Ок. Еще полчаса они слушают, сортируют, комментируют, спорят. Хикару то и дело трется ногой о щиколотку Ёшики под скомканным пледом. Когда пиксели на мониторе начинают сливаться в одно неразборчивое пятно — Ёшики чуть прикрывает крышку и выправляет затекшие плечи, растирая в уголках глаз взбухшие сеточки красноватых сосудов. Хикару мягко бодает его лбом в плечо, перетягивая нагревшийся ноутбук к себе на коленки. — Давай теперь я. Ёшики не спорит, переворачиваясь на бок и лениво наблюдая, как Хикару щелкает по тачскрину. В наушниках продолжает звучать: «…это было в пятьдесят третьем. Мы тогда еще рис сами сушили. Отец работал на мельнице, и…» Тоже мужской голос — суховатый, с интонацией старого токийского диалекта. Ёшики хмурится, внимательно вслушиваясь в искаженное стариной произношение. — Вот это оставим, — говорит он, прослушав чуть дальше. — Слышишь, как звучит? Очень… аутентично. Хикару светится. Он смотрит на Ёшики и кивает, как ребенок, которому впервые удалось запустить воздушного змея. —Я знал, что тебе понравится. Я даже зашел к ним дважды — он вспомнил, как его матушка шила ему в детстве игрушки из старых кимоно. У них в шкафу даже сохранились кусочки с вышивкой журавлей, прикинь? Я хотел сфоткать, но чет стало как-то неловко. — Надо было. Это же сокровище. — Значит, еще раз зайду. Он качает головой, в тайне восхищаясь неисчерпаемой внутренней силой, которая бьет ключом из Хикару. И её так много, что Ёшики начинает мерещиться, как его комната постепенно нагревается, окрашиваясь в теплые оттенки. Под потолком у него летают искры, выпутавшиеся из светлых волос. Ёшики растирает под глазами следы усталости и их совместной работы, постепенно теряя фокус. Следующие файлы проходят уже мимо слуха — он только рассеянно кивает, когда его о чем-то спрашивают. …Что Хикару уже с минуту выжидающе на него смотрит, Ёшики замечает не сразу. Бровь его лениво ползет вверх. — У меня что-то не то с лицом? — Ага. Выглядишь так, будто сейчас помрешь. Ёшики фыркает. Хикару снова мягко бодает его лбом. — Поспи. Я ща разберусь с уже открытыми файлами и тоже пойду. От улыбки на левой щеке у него западает ямочка, и Ёшики немного засматривается на этот вид, тяжело моргая. Хикару окончательно лишает его рабочих полномочий и забирает оба наушника. Ёшики не находит в себе сил даже показательно проворчать. Он сползает ниже, положив тяжелую голову на подушку и закрыв глаза. Возможно, он правда слишком много работал. Возможно, в купе со школой, домашкой и бессонными ночами это действительно его измотало. Возможно, ему правда стоит дать себе немного отдохнуть и расслабить напряженные плечи. Он медленно выдыхает. Хикару под его боком мягкий и теплый, и ему очень нравится вот так прижиматься к нему, близко-близко, плечом, бедром. От него веет покоем и уютом. Ёшики хочет вшить это чувство в простыни, наполнить им свои наловолочки. Он так рад тому, что несмотря на их возраст, они сохранили между друг другом любовь к естественным прикосновениям — пальцами ног, коленями, лбами. Ёшики не знает, как бы он справлялся, если бы у него не было легальной возможности прикоснуться к Хикару. Он удобно прижимается виском к его теплому плечу, думая только о самом хорошем и приятном. Тоскливый узел в животе окончательно развязывается, и его греет как из печки. Он уже практически засыпает, пребывающий в сытом спокойствии и разнеженный грезами о том, какого цвета они с Хикару будут выбирать ковер для гостиной в их будущем доме и как назовут всех своих собак и кошек. Нехорошее ощущение, прохладой лизнувшее под ребрами, заставляет его вздрогнуть и встрепенуться. А затем приходит тревога. Ёшики хмурится, упрямо пытаясь игнорировать это чувство. Нет, у него, конечно много поводов для тревожности, и он любит часами накручивать себя на одном месте, но… при чем здесь сейчас? Все ведь хорошо, и пусть из-за проекта он почти не видел Хикару последние две недели, кроме как в школе, сейчас-то он рядом с ним, живой, теплый, тихо стучит по тачскрину, верстая файлы и наматывая провод наушников на палец. Они вполне себе укладываются в сроки, дома все хорошо и с учебой тоже. Тогда почему сейчас Ёшики вдруг и без причины ощущает это отвратительное, до боли знакомое и накатывающее ледяными волнами чувство, стискивающее органы и отдающее ледяной горечью на корне языка. Как будто вот-вот случится или уже случилось что-то очень плохое и страшное, а он почему-то забыл об этом. Все хорошо. Он просто устал. Ему просто нужно снова отвлечься, подумать о чем-то хорошем, успокоиться и не поднимать суету. Его еще не накрыло, и все еще можно предотвратить, нужно просто успокоиться. Пальцы его вздрагивают и сжимают краешек футболки Хикару. Спокойно. Все в порядке. Он не один. Хикару здесь, рядом с ним, все хорошо. Все хорошо. Просто успокоиться и не паниковать. Все хорошо. Ничего не случилось. Ничего не случится. Все хорошо. Все точно будет хорошо, еще совсем скоро, совсем чуть-чуть — и они со всем разберутся, со всеми вопросами и проблемами, и обязательно справятся, ведь они вместе, и ничто никогда их не разлучит, все хорошо. Не паниковать. Здесь, рядом. Ничто и никогда не разлучит, все, совсем скоро, разлучит, вместе, навсегда, хорошо. Все. Все, все… Ледяной укол вонзается в его сердце, и оно медленно трескается, поддетое изнутри стылой изморозью. Ёшики широко распахивает глаза и понимает, что ничего не видит. — Хикару?.. — Ась? — Хикару... — Ну что? Хикару поворачивается к нему, недоуменно вскинув брови. На лицо Ёшики падают темные пряди, и Хикару тянет руку, отодвигая кончиками пальцев их в сторону. Из-под челки его в лобовую встречает бледное лицо с болезненным росчерком румянца по скулам и впалым взглядом абсолютно пустых глаз. Запястье его вздрагивает. — Хикару. — Да-да, я понял. Что такое? «Мне страшно.» — Хикару… Брови Хикару обеспокоенно заламываются. Он двигает ноутбук чуть в сторону и прикладывает ладонь ко лбу Ёшики. Голос опускается до взволнованного шепота. — Ты весь горишь. «Не оставляй меня.» — Как ты умудрился простыть летом? «Я люблю тебя.» — Наверное, из-за кондера, да? «Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.» — Подожди минуту, сейчас вернусь. Принесу тебе… — Хикару. — Голос срывается. Ёшики перехватывает его запястье, тесно сжимая. Он делает несколько прерывистых вдохов, зрачки его лихорадочно дрожат. — Не уходи. — Хорошо, дай мне только… — Хикару плавно высвобождает руку из дрожащей хватки, закрывает ноутбук и убирает его на тумбу. Он разворачивается корпусом к Ёшики, с тревогой наблюдая, как тот плотно смыкает веки, зажмурившись, словно терпя какие-то болезненные спазмы, дыхание его становится рваным, из горла вырывается придушенный всхрип. — Ёши? Ёшики, что с тобой? Хей?.. — Хикару резко садится на постели, склонившись над ним. Ладони его приподнимают голову Ёшики, задевают подушечкой мягкий шрам на затылке, смазывают тонкую дорожку слез, скатившуюся к виску. — Посмотри на меня. У тебя снова приступ? Мне позвать родителей? Ёшики кивает, затем мотает головой. Пальцы не гнутся, он судорожно пытается ухватится за что-то, за плед, за одежду, за простынь. Хикару перехватывает его мечущуюся ладонь и крепко стискивает в своей. — Ёшики, все в порядке. Тише, тише. Я рядом, я никуда не уйду, хорошо? Пожалуйста, посмотри на меня. Только не теряй сознание. Грудь Ёшики двигается рваными толчками, внутренности под ней перемешиваются пульсирующей кровавой кашей, веки дрожат, и он поднимает невидящий взгляд перед собой. Мир вокруг словно размазан и движется медленно, как в темных водах, куда не пробивается даже солнце. Тонны ледяной воды давят на тело, барабанные перепонки словно сжимаются, пространство схлопывается, смявшись до крохотной точки, чтобы трансформироваться в черную дыру. Ему так страшно, и снова почему-то кажется, что он умирает, хоть и какая-то крошечная часть сознания все еще пытается отдавать отчет, что это лишь вымученная реакция его организма на длительный стресс. Это всего несколько мгновений, но за которые он успевает почувствовать себя единственным и бесконечно одиноким существом посреди вымершего океана в точке немо. И нет никого, кто бы был рядом и смог его спасти. — Ёшики! Перед лицом пробивается тоненький лучик света, загоревшийся алым рассветом в стране ночи. Он судорожно дергается, рвется навстречу, выбираясь из плена воды и иллюзий уставшего сознания. Ёшики рывком поддается вперед и заваливается набок. Из горла вырывается надрывный вопль, и Хикару падает к нему, подтянув к себе и обхватив дрожащими руками. Ёшики мажет мокрым носом по вырезу его футболки, пропитывая ее слезами, цепляется непослушными пальцами за складки ткани, подтянув к себе колени и сжавшись в крошечный клубок. — Все хорошо. Ёши, все хорошо. Слышишь? Все будет хорошо. Хикару гладит его по волосам, по плечу, по спине, пытаясь успокоить, утешить. Ёшики в его руках трясется, вжимается в него лицом, глуша рыдания и пронзительный вой от невидимых глубоких шрамов. В какой-то момент чуть затихает и вдруг выдает не своим голосом через всхлипы: — М-мне страшно.. Хикару, мне, мне… мне так страшно… — Все будет хорошо. Ёши, все будет хорошо. Правда. Честно-честно. Обещаю, Ёшики, все будет хорошо. — Х-хикару… — Я здесь. Все будет хорошо. Хикару сжимается вокруг него плотным кольцом, пряча своего самого близкого человека от всего мира. Ёшики постепенно затихает в его руках, дрожа и всхлипывая. Хикару не знает, сколько проходит времени, прежде чем комната вновь погружается в тишину. Он не знает, откуда в Ёшики взялся столь сильный страх. Он не знает, что ему сделать, чтобы помочь справится с его источником. Он не знает, как ему быть дальше. Но одно Хикару знает наверняка и точно. Одну простую истину, в которую он всегда верил и будет продолжать, несмотря ни на что. Все обязательно будет хорошо.

***

Утро проскальзывает в комнату бледными и рассеянным полосками света, отпечатавшимися сквозь шторы. Серые тени застыли на стенах. С выключенным кондиционером даже воздух остается неподвижным. Ёшики лежит на боку, прижавшись лицом к стене. Плед сбился в ногах, футболка задралась, волосы спутались вороновыми перьями. Глаза его еще распухшие, тело тяжелое и непослушное. Внутри болезненно тянет, словно внутренности растянули до хруста, и теперь они сжались в один болезненный комок. Он не помнит, как уснул. Не помнит, что говорил. Не помнит, сколько плакал. Помнит только руки. Тепло. Слова, которые судорожно шептали куда-то в висок: «Я здесь. Все хорошо. Я никуда…» Шрам на затылке неприятно поднывает, и Ёшики злится на самого себя, что даже после того, как их размотало по склону горы, он не плакал, ему вполовину не было так больно, как вчера. Еще обиднее, что эта срань опять вывалилась на Хикару, что тот вообще ни разу не заслужил быть свидетелем всех этих панических истерик, которыми его никогда не крыло с такой страшной силой, как за эти пол года. — Ты проснулся? — Тихо доносится сзади. Голос мягкий. С уютным утренним оттенком. Ёшики вздрагивает едва заметно, сжимает в кулаке край пледа, не отвечая. Стылая изморозь царапает ему горло, сдавив ледяным кольцом. Хикару мнется за его спиной, сидя на крае постели. Ёшики чувствует его движения, как проминается под ним матрас, как ладонь Хикару скользит по простыне и поднимается в воздух. — Я чай сделал. Некрепкий. Там чуть-чуть меда и лимон. Еще горячий. Выпьешь — станет полегче. Ёшики только молчит, смотря в стену. Потом, не оборачиваясь, хрипло шепчет: — Извини. Хикару не отвечает сразу. Ёшики слышит, как кружка ставится на тумбу, а постель сильнее проминается у него за спиной. Он вжимает голову, уткнувшись лбом в стену. Сейчас ему так стыдно, что он тихо мечтает умереть или вовсе как можно скорее перестать существовать, лишь бы не сталкиваться напрямую с последствиями и этим разговором. Рука Хикару неуверенно опускается на его напряженное плечо. — Все хорошо, Ёши. Ты справился. — Нет. — Да. — с нажимом. Ёшики все равно думает, что ни черта он не справился. Сейчас настолько паршиво, что он даже не может нормально притвориться как в прошлый раз, что все в порядке. Он плотнее закрывает глаза, поджимая лбом стену, и под опущенными веками его снова мешаются бордовой кашей картинки-образы с испуганным вскриком, синяками на ребрах и запястье, разбитым носом и обтесанной щекой, кровью по шее и горьким запахом нафтизина под дрожащими руками. К стыду примешивается кислое чувство вины. Хикару прочищает горло, переваривая мысли в своей голове и пытается начать диалог еще раз: — В любом случае. Тебе нужно отдохнуть. Никакой школы сегодня. Никакой домашки. Я уже поговорил с твоей мамой. Сказал, что ты приболел, а я останусь с тобой. — Что? — Ёшики в ужасе отрывает лицо от стены, чуть повернув его в сторону. — Ты это серьезно? — Серьезнее некуда. У нас теперь есть целый день. Поспи еще. А потом… посмотрим что-нибудь, или поиграем в нинтендо, или, если хочешь, можем… — Не надо. — Ась? — Не надо было. — С нажимом повторяет Ёшики, прочистив горло. — Я в порядке. Хикару замирает, нахмурившись. На несколько секунд повисает тишина. Ёшики слышит, как медленно тот втягивает воздух. — Вечно ты так. Все время себе на уме, до последнего не говоришь, о чем думаешь, никогда не просишь о помощи и притворяешься, что все нормально, когда это очевидно не так. В Ёшики что-то щелкает. — А ты сам-то чем лучше? — Он вдруг резко подрывается с места, развернувшись на локтях. Глаза злобно горят серым из под челки, Хикару чутка шугается его, но не отстраняется. — Все время лезешь куда не просят, огребая потом по полной, смеешься над неудачами и самим собой громче остальных, даже когда у тебя лицо во всю разбито! И выбираешься из любой передряги, светясь от улыбки, как будто это была просто увеселительная прогулка, как будто тебя вообще ничто не может подкосить или сломить! Хикару растерянно моргает, в лобовую приняв неожиданно яркий поток эмоций. — Погоди… Разве это плохо? — Так я и о том. Почему такой человек как ты продолжает терпеть такого как я? Хикару поднимает брови вверх и наклоняет голову к плечу так, как будто Ёшики спросил у него, почему солнце теплое, а вода мокрая. У Ёшики в груди негодующе гудит и клокочет — вина, обида и стыд мешаются вместе с крайней степенью заебанности. Он злится на себя, всегда и в первую очередь только на себя, от того и слова его звучат так резко, от того и сам Хикару теряется под его самоуничижительным взором, как будто не зная, что ответить. Ёшики думает, что в принципе он и не достоин ответа, потому что, действительно, скорей всего Хикару рядом с ним просто из привычки, просто потому что так повелось с детства, просто потому что это уже сложившийся порядок вещей. Ёшики не ждет от него ответа, поэтому падает обратно на смятые простыни, тяжело уронив голову и отвернувшись. Между ними повисает долгая и какая-то неправильная тишина. Ёшики упрямо смотрит в потолок, сдувая челку с глаз, и выдает вдруг вот вообще ни к месту и сгоряча: — Если хочешь — то уходи. Тебя никто тут не держит. И до боли прикусывает кончик языка. Сердце испуганно вздрагивает и сжимается. — Не уйду. — Наконец отмирает Хикару. Упрямые нотки вибрируют в его голосе. Ёшики вдруг почему-то это смешит. — Уйдешь. — Не уйду. — Ну значит потом обязательно уйдешь. — А я сказал, что не уйду. — Идиот. Хикару фыркает. Не со злостью, а с нежной досадой. Подается вперед, забравшись глубже в постель, и нависает над Ёшики. — Посмотри на меня. Ёшики угрюмо хмурится и секунд десять выдерживает беспристрастное лицо. Но кончик брови у него все же заинтересованно дергается — он медленно поднимает взгляд, справляясь с перехватившим дыханием. — Ты сейчас серьезно? — Хикару нависает над ним на одной руке, подняв вторую, чтобы смахнуть с его лица темные прядки и заглянуть в глаза. — Ты думаешь, я с тобой ради веселого времяпрепровождения? Ёшики не отвечает. Ну, наверное да, примерно так он и думал, но ему просто стыдно в этом признаться, как и во многих других своих мыслях. А еще ему становится страшно неловко за свои психи, и Хикару опять нависает над ним, близко-близко, что тоже серьезное испытание на прочность, проходить через которое у Ёшики совсем не осталось сил, и его практически добивает то, каким неожиданно интимным жестом Хикару склоняется голову набок и стирает крупинки подсохшей соли с уголка его глаза.  — Ты не обязан быть смешным и веселым, чтобы с тобой хотелось проводить время. Не обязан быть все время сильным. Или извиняться за то, что тебе плохо. Это не обуза, Ёши. Это жизнь. И я рядом, понял? Всегда. И одаривает его такой искренней и ласковой улыбкой, что Ёшики моментально тонет в солнечной луже, готовый согласиться и поверить каждому его слову. Лишь на остатках упрямства он пытается еще немного погнуть свою линию. — А ты не обязан тратить на меня столько… всего. — А я и не трачу. Я просто с тобой. По своей воле. Потому что ты — это ты. Вот и все. — Но я все время ломаюсь. — Ну и пусть. Забыл уже, как хорошо я умею чинить всякий старый хлам? Ёшики хлопает ресницами, смотря на него широко раскрытыми глазами, и даже пропускает шуточное сравнение себя с древней рухлядью, потому что… Ну, потому что это Хикару. Опять и снова Хикару. Удивительный и абсолютно невозможный. Хикару, который прогуливает сегодня школу и торчит тут вместе с ним в его мрачной комнате, утешая и поддерживая его на все лады. Хикару, который тоже весь помятый и невыспавшийся за эту ночь, у которого после падения со склона осталась крохотная белесая полосочка на гладкой щеке. И глаза его невероятные, глаза, что синее самого синего моря, и из их узкого зазора в хрусталике радужки разливаются теплые течения, размывая всю стужу северно ледовитого океана, в котором так долго и самозабвенно тонул Ёшики. И все его чувство вины и стыда сходят на нет, потому что это и без слов понятно. Его принимают таким, какой он есть. С его заскоками и ужасным характером, с его привычкой уходить в тотальный игнор и молчать до последнего, с его внезапными паничками от переутомления и слезами посреди ночи. Вибрация в груди Ёшики меняет свою тональность, и его с головой затапливает чувством благодарности, любви и нежности. Оказывается, разговаривать о своих чувствах не так уж и страшно. Сейчас ему хочется поцеловать Хикару так сильно, как никогда раньше. Ёшики смаргивает блестки с ресниц, зрачки складываются в форму сердечек. Он поднимает руку, положив её Хикару на щеку. Тот счастливо улыбается этому жесту и чуть ли не урчит от самодовольства, ни капли не скрывая, как счастлив, что тяжелое утро закончилось на такой ноте. — Ну как, мир? Ёшики фыркает. — Чтобы мириться, нужно сначала поссориться. — А мы разве сейчас не ссорились? — Конечно нет. Хикару глупо хихикает, хрюкнув от смеха, Ёшики закатывает глаза и роняет руку на простынь. Сил у него остается только чтобы лениво улыбнуться и согнуть ногу в коленке, мягко толкая ей от себя Хикару в грудь. Вместе с облегчением и трепетом на него враз накатывает такая усталость, что веки его становятся до невозможности тяжелыми. Он глушит зевок в ладонь.  — Поспи еще. Все равно нам сегодня больше никуда не надо. Ёшики ворчит для вида. Вообще, он хотел бы на самом деле подняться и с головой уйти в утреннюю суету, раз уж они прогуливают, а не расслабляться и чиллить тут. Только вот Хикару пресекает все попытки не дать себе толком отдохнуть, и накрывает его глаза ладонью. Тут происходит какая-то магия, потому что Ёшики словно из розетки выключают. Он спит глубоко и спокойно, и сны его легкие, как перышко, и в них его прогревает солнцем, как на цветущей поляне. Грудь дышит размерено, а все шрамы затягиваются и исчезают, не оставляя и следа. Просыпается он тоже плавно, как от мягкого толчка. В комнате светло, теплый воздух из открытой форточки пыльцой щекочет ему нос. Ёшики расправляет плечи, как птица, готовящаяся к полету. Кружка чая, оставленная на прикроватной тумбочке, осушается залпом. Он бесшумно выползает из комнаты, приглаживая кипиш у себя на голове. В доме уютно и солнечно, и с первого этажа слышится какая-то возня, только Ёшики пока не решается попадаться никому на глаза и бледной тенью прошмыгивает в ванную. Он долго сидит там, приводя себя в порядок и вычищая перышки. Отеки с глаз наконец сходят, синяки под ними выглядят уже не так страшно, но своих заострившихся скул с размазанным розовым тинтом поверх Ёшики все равно стремается, долго и безрезультатно пытаясь смыть все это безобразие прохладной водой. Пропитанная потом и слезами футболка с остервенением летит в барабан стиралки, на её замену надевается свежая из категории «пару лет назад была забыта здесь Хикару и постепенно перекочевала в его гардероб». Тиранозавр на принте с двумя кружками в лапках дружелюбно скалится ему с подола футболки. Из ванной он вываливается, наконец почувствовав себя человеком. Ему немного неловко показываться Хикару на глаза, и Ёшики все мнется за углом у кухонной арки, смотря себе под ноги. Каору уехала помогать матушке на работе, отца тоже нет дома. Он рассматривает рисунок на паркете, пытаясь составить в голове примерный план их диалога, когда из кухни доносится грохот и последовавший за ним отборнейший мат. Ёшики выразительно закатывает глаза и покидает свое укрытие, приготовившись раздавать пиздюлей.

***

Весь день Хикару его шлифует и полирует, как драгоценный камушек, чуть ли не на бархатной подушечке нося. Ёшики ворчит на него и агрится, не успевая убирать свою тяжелую руку со светлой макушки. Оба успокаиваются, лишь с головой уйдя в домашнюю рутину. Они честно пытаются сварганить более-менее приличный бранч — что-то среднее между поздним завтраком и ранним ланчем, да только вот оба в готовке не так уж сильны. У Ёшики все время рис получается клейким и сырым, у Хикару постоянно все пригорает к сковородке. В конечном итоге они на скорую руку мутят якисобу, и даже умудряются не уделать весь гарнитур. Свою миниатюрную победу решают отпраздновать за обеденным столом и разливают арбузную содовую по стаканам. Ёшики подтаскивает с края стола свой ноут, который Хикару утащил с собой из комнаты. С монитора на него светит открытый альбом Depeche Mode, подушечки двигаются по тачскрину, быстро проматывая и чекая вкладки, открывают пару новых файлов, пока Ёшики не гладя закидывает в себя порцию с палочек. Неожиданно крышку у него захлопывают прямо перед носом, и Ёшики возмущенно вскидывает брови. — Неа, — говорит Хикару, оттаскивая его подальше. — Даже и не думай. — Мне просто надо кое-что доделать. Мы же не успеем смонтировать все вовремя, если я… — Ёшики. — Голос Хикару опускается. Он щелкает палочками в руке и угрожающе подносит их ближе к его лицу. — Слушай сюда. Сегодня ты ничего не делаешь. Ни домашку, ни проект, ни фотокружок, ни “надо бы подумать вот об этом”. Ты можешь сегодня только дышать, есть, и, максимум, шевелить пальцами ног. Всё остальное — запрещено. — …Пальцами рук можно? — вяло усмехается Ёшики. — Только если это жесты благодарности. От чего-то Ёшики не находит в себе желания даже начать спорить.

***

Остаток дня они откровенно ленятся и пинают балду, перетекая из комнаты в комнату. Под вечер оккупируют диван в гостинной и заваливаются смотреть киношку, хрустя крекерами. Долго спорят и не могут решить, что и в каком жанре выбрать. Почему-то Хикару глубоко убежден в том, что Ёшики сегодня не должно беспокоить вот абсолютно ничего, поэтому все меланхоличные картины и боевики Хикару сразу отметает из предложки, переходит в раздел с комедиями и долго листает список. На вступительные кадры Клиники, да еще и с субтитрами вместо озвучки, Ёшики смотрит, глубоко заломив брови. — Хикару, это что за отстой? Если ты хотел посмотреть про больничку, то лучше бы Доктора Хауса включил, там хоть герой харизматичный. — А здесь тоже есть такой. — Хикару дружелюбно скалится, подмигнув ему. — Тебе понравится, отвечаю. — Очень в этом сомневаюсь. …Обнаружил себя Ёшики, лишь когда Хикару потянулся, чтобы включить второй сезон. Он рассеянно моргнул, смотря на время. Родители уже скоро должны вернуться. Из ванной на весь первый этаж жизнерадостно пропела стиралка, объявляя о завершенной работе. — Нет, ну ты это видел, видел? — Что именно? — Ну как, что? Казалось бы, на первый взгляд — проходной ситком нулевых. Но, ох, Хикару, как же потрясающе там были выстроены мизансцены! А эффектные пролеты камеры, ручная и субъективная съемка — чистый восторг! А тот длинный кадр со сложной хореографией камеры в конце серии, ммм… Хикару только глубокомысленно кивает, щелкая прищепками. Поздний вечер накрывает их густым полумраком и нежной прохладой. Влажно пахнущее стиральным порошком белье постепенно развешивается на заднем дворике. — А мне вот больше всего персонажи понравились. И шутки у них классные. Очень оригинальные и звучат свежо даже сейчас. — Ага. Мне еще очень понравились эти вставки, как главный герой фантазирует, представляя альтернативные варианты развития сцен, или как нам визуализируют его чувства. Типо как в той серии, где ему приходится озвучить неутешительный диагноз пациента, и нам показывают, как под тяжестью этой ответственности на него падает груда кирпичей. Это так, ммм… — Ёшики задумчиво встряхивает рубашку, закидывая ее на бельевую веревку. — Правдоподобно, вот. Очень реалистично. Хикару фыркает, явно сомневаясь в этом умозаключении, но почему-то не спешит его оспаривать. Вместо этого лишь добавляет: — А еще доктор Кокс — ваще улет. В сто раз круче Хауса. — Блин, да. Полностью согласен. Они не замолкают, даже когда лениво приземляются на порожек крыльца, покончив с бельём. Хикару откидывается назад, облокотившись на руки, Ёшики подтягивает к себе колени, натянув поверх них футболку. У Хикару от умиления лицо начинает трескаться, и Ёшики фыркает показательно, разглаживая принт на груди. — Кстати, — начинает Хикару, рассматривая картинку с растянутым тирексом. — Знаешь, что самое жуткое и смешное одновременно? Этот динозавр… настоящий. Ёшики бросил на него косой взгляд, изогнув бровь: — В каком смысле “настоящий”? — В самом прямом, — Хикару сделал таинственную паузу, сверкнув глазами в полутьме. — Настоящие динозавры умерли, завалились в землю, и за пару десятков миллионов лет их тела из ископаемых превратились в нефть. — Уже звучит странно, — медленно протянул Ёшики, но все же заинтересованно повернулся к нему, проскользив пятками по деревянному настилу. — Дальше что? — Дальше эту нефть добыли, переработали и превратили в пластик… а из пластика сделали меленьких динозавров в наборах игрушек. — Хикару развел руками, подводя итог. — То есть, по сути, динозавры… стали динозаврами снова. Ёшики моргнул. — Только теперь они весят тридцать грамм и пищат, если на них наступить. — И продаются в отделе «все по пятьдесят». — Хикару кивнул с видом эксперта. — Но задумайся! Это же замкнутый круговорот природы. Пластиковый тирекс — это, по сути, ребрендинг самого себя. Ёшики тихо хмыкнул, но все же не удержался: — Стоп. То есть… вот эта футболка, — он тронул рисунок на груди, — тоже из динозавров? — Если это синтетика — сто процентов, — торжественно заявил Хикару. — Ты, можно сказать, носишь на себе целый меловой период. — В каком-то упадочном смысле это даже… романтично. — выдохнул Ёшики, плотнее подтянув к себе колени и опустив на них подбородрок. Хикару улыбнулся, запрокинув голову к звездам, не спеша отвечать. Уютная тишина, разбавленная стрекотом насекомых, накрывает их. Ёшики зевает в колени, Хикару щелкает костяшкой пальца, с гор доносится густой запах хвои, из-под крыльца раздается жизнерадостное “мяув”. — Это кто тут у нас? — Хикару враз подбирается, свешиваясь головой вниз и опуская куда-то к траве руки. К ним на порожек из темноты выныривает белое пятно, которое тут же начинает голосисто урчать и тереться о его колени на все лады. Тот смеется, сразу зачесав соседскому коту шею и бока, с нажимом проводя пальцами по густой шерсти. Животные всегда были без ума от Хикару, и Ёшики думает, что так располагать к себе любое живое существо — еще одна его удивительная способность, помимо возможности выделять весь спектр электромагнитного излучения и сиять ярче звезд. — Вот видишь? Даже кот понимает, что я лучший рассказчик. — Нет, он просто знает, у кого руки свободные, — невозмутимо замечает Ёшики, обняв себя за коленки. Кот довольно мурлыкнул, завалившись на спинку и во всю отдаваясь нехитрым ласкам. За забором мелькнул свет фар и гравий мягко зашуршал под колесами паркующейся машины. Вскоре со стороны генкана слышится шум и разговоры, в гостинной загорается свет, и дом снова наполняется жизнью и суетой. Кот мяукает им на прощение и мягко соскальзывает обратно в темноту. Хикару разгибается, поднимаясь с пола и отряхивая ладони, ныряет в дом, встречая семейство Цудзинака так, будто своих родных. Пакеты с продуктами переносятся на стол, воздух искрится от смеха. Ёшики отстраненно наблюдает за шумной толпой, не поднимаясь с порожка. По какой-то неведомой причине матушка спрашивает о его самочувствии не у самого Ёшики, а у Хикару. Тот встает по стойке смирно, отчитываясь перед ней, и улыбается широко, отсалютовав от виска. Под потолком снова рассыпается общий смех, Ёшики недовольно супится, глядя на них исподлобья. — Эй, я вообще-то здесь. И, если что, чувствую себя просто отлично. — Ага, а выглядишь так, будто в режиме ожидания застрял, — хмыкает Хикару. — Если будешь так тупить, то я съем твою порцию. — Попробуй, — фыркает Ёшики, ворчливо вставая с пола. Хикару уже во всю спорит с Каору, кто первым возьмет булочки, матушка посмеивается, отец молча сидит за расправленной газетой. Шумная кутерьма как-то легко и совсем естественно втягивает Ёшики. Ему вдруг кажется, что теперь все на своих местах. Наконец все хорошо.