summer time

You are all I need

You are all I need

I am a moth Who just wants to share your light I'm just an insect Trying to get out of the night I only stick with you Because there are no others You are all I need

You are all I need

Рано или поздно любая работа подходит к концу. Сроки заканчиваются, дедлайны сгорают, бессонные ночи сходят на нет. Во дворе дома Индо пахнет примятой травой, ароматом карри из распахнутых окон и разогретой на солнце смолой. Полуденный зной вибрирует от цикад, скрипа лобзика и скрежета наждачной бумаги. Хикару в топлес возится в саду, откинув в сторону помятую гавайку, стоит на коленках у фанерного листа, тщательно вырезая отверстие для линзы. Лоб у него в мелкой стружке, шея блестит от пота, волосы чуть влажно прилипли к вискам. Он работает четко и резковато, будто весь мир сжался до линии карандашного контура и гулкого звука пилы. Ёшики честно старается не залипать откровенно на его облизанные медовым загаром ключицы, но получается постольку-поскольку. Сам он протирает порожек рядом с раздвинутыми сёдзи, блестя на солнце обмазанной спфкой моськой. Притворяется, как что-то печатает в перегретом ноутбуке, хотя взгляд его стабильно направлен куда-то поверх схем и расчетов. Из хрипящих динамиков тихо играет зацикленный на репите саундрек из пятой Персоны, которую они еще пару лет назад вместе начали проходить, но так и забросили где-то на середине. — Мне кажется, что у тебя получается слишком близко к краю — негромко говорит Ёшики, как бы между делом. Хикару, не отрывая взгляд, морщится, вытирает ладонью влажный лоб — только размазывает по лицу больше пыли от опилок — и усмехается: — А мне кажется, что ты слишком много отвлекаешься от своей работы. Ёшики фыркает и поспешно опускает взгляд на бликующий монитор. Глаза его натыкаются на ряд бессвязно написанных строчек с высокорейтинговым содержанием, начиная от “если бы мы остались одни, запертые в тесной подсобке…”, “...его руки притянули бы меня к себе, расстегивая…”, “...а когда бы наши губы неминуемо столкнулись…”, и заканчивая неразборчивым “ябольшетакнемогусколькоэтоещебудетпродолжатьсяяумруяточноумруумруумруумрубоженупочемупочемупочемуотецникогданелюбилменябудьоновсепроклятонемогунемогубольшенемогутак”. Глупое сердце ни на мгновение не оставляет его в покое, беспокойно изнывая за солнечным сплетением, разбухая изнутри липким, сладким чувством. Невыносимая жажда и голод сливочно стекают по гортани, и Ёшики сам же злится на себя за свою слабость, отдающей дрожью в локтях и больно закусанных губах. Он вздыхает с тоскливой обреченностью, стирая все это безобразие и реально пытаясь продолжить работать дальше, лол. Хикару тем временем доводит вырез до нужного размера. Достает из коробки резиновый уплотнитель, примеряет, подрезает края канцелярским ножом, вставляет его в выемку. Все это выглядит немного грубовато, но упрямо точно — ногти с заусенцами, пальцы в древесной пыли, уверенные, привычные движения. Когда линза, вытащенная из принесенного в жертву старого фотоаппарата Ёшики, наконец встает на место и держится плотно, Хикару торжественно поднимает конструкцию к свету. Выпуклый кусочек стекла ловит солнечный зайчик и отражает на стену дома. — Работает, — довольно произносит он и наклоняет линзу так, что солнечный блик пробегает по лицу Ёшики. — Перестань, — спокойно говорит тот и щурится. Но в его голосе слышится мягкость, которую он сам не замечает. Хикару тихо хихикает, довольный своей маленькой шалостью. Следующий шагом он по трафарету отмечает места для крепления и жужжит шуруповертом, присоединяя с внутренней стороны фанеры спаянную им электронную начинку с небольшим моторчиком. Вытаскивает из рюкзака намотанную катушку ленты с кадрами, которые они так долго и кропотливо вырезали и склеивали вместе. Он бережно заправляет ее в приводной механизм, закрепляет зубчатое колесико, проверяет, чтобы оно прокручивалась ровно, без заеданий. Ёшики откладывает ноутбук в сторону, встает и выходит к нему в сад, скользя босыми ногами по мягкой траве. Наклоняется, чуть прищурившись, разглядывает, как кадры проходят под светом линзы. Растрепанные волосы Хикару слегка касаются его щеки, пока они вдвоем склоняются над фанерой. — Смотри, чтобы не перекосило. — тихо напоминает Ёшики, с опаской заглядывая под конструкцию. — Я держу. — Хикару тоже сдержанно отвечает, пальцы его чуть дрожат от усталости. Они вместе поднимают тяжелую фанерную стенку с закрепленной линзой и механизмом, устанавливают ее в заранее собранный каркас камеры. Пластик и брезент недовольно поскрипывают, в воздухе витает запах спиленного дерева, Хикару громко щелкает строительным степлером, сшивая им темный разрез в ткани. Ёшики поддерживает конструкцию, вздыхая, смотрит себе под ноги и чувствует, как медленно начинает таять и разлагаться от невыносимой жары. И вот, когда стена закреплена на своем месте, камера впервые приобретает целостность — не просто набор деталей и стройматериалов, а уже что-то похожее на готовый объект. Они выпрямляются, отступают на пару шагов назад и вместе смотрят на нее, впервые так четко разглядывая вырисовывающийся результат своих усилий. У них остается еще пять дней до летнего фестиваля. Но именно сейчас, с приглушенно играющей Beneath the Mask в сдающих динамиках, среди запаха травы и палящего солнцая, это уже начинает смахивать на победу. Они тяжело приземляются на растеленную циновку в тени дома. Из раскрытых сёдзи тянет сладкой прохладой, над ними нависает плотная крона хурмы, но даже так им все еще до одури липко и душно. Хикару бегает на кухню и приносит два холодных стаканчика ячменного чая из холодильника. Конденсат тут же собирается на стекле и скатывается по пальцам к косточкам запястий, стоит взять стакан в руки. Оба устало откидываются на локти, слушают, как голосят цикады и мягко шуршит листва над головой. Между ними повисает ленивая тишина. Хикару первым отмирает, устало моргнув, тянется к оставленному на порожке раскрытому ноутбуку, подобрав под себя ноги, и хмурится, наткнувшись на неразборчивую мешанину текста, как будто кто-то очень долго и упорно бился головой об клавиатуру. Он смахивает эти страницы, листая чуть выше, к чертежу и к готовой таблице, куда Ёшики переносил все его замеры и расчеты. — Стенка встала нормально, шов не уводит. Но… — он щурится, глядя на схему, и указывает на угловые крепления. — Эти три точки держат слабовато. Если нагрузка пойдет на линзу, может перекосить. Нужно или распорку, или добавить накладки. У нас остались уголки из нержавейки? Те, что мы брали про запас. Ёшики, раскрасневшийся от жары, оттягивает от шеи влажный ворот футболки в сторону и делает глоток чая, оставив на грани стакана липкий отпечаток прозрачного бальзама с обкусанных губ. — Два, — уточняет он. — Тогда хватит. Я смогу врезать их по диагонали, нагрузка уйдет. Он тапает по тачскрину, добавляя в редакторе поверх чертежа новую линию. — Кстати, — Ёшики тяжело поднимается и двигается вперед, чтобы прижаться к Хикару со спины и через плечо заглянуть в раскрытую на скрещенных ногах программу. Он указывает пальцем на схему, не касаясь экрана, чтобы не оставлять следов. — Механизм протяжки. Ты заметил, что пленка уходит вправо? — Да, — хмурится Хикару. — я думал, что это из-за зубьев. — Там перекос по валу. Придется снять механизм и перекрутить. Хикару громко выдыхает, опустив стакан на циновку. — Снова все разбирать? — Если не сделаем, она переклинит прям во время показа. — Голос Ёшики спокоен, почти холоден, но в глазах сверкает упрямая решимость. Молчание снова затягивается. Потом Хикару откидывается назад, устало уронив голову ему на плечо и закрыв глаза. — Хорошо. Давай немного позже все разберем и соберем заново. Ёшики едва заметно кивает. В нос ему ударяет терпкость сухофруктов и цитрусовых, запах древесной смолы и какой-то приправы. Не получается разобрать. Он старается не дышать слишком взволнованно и громко, насильно отрывая взгляд от точеного подбородка и возвращаясь к таблицам. — Останется еще светозащита, — напоминает Ёшики. — Щели по углам. Я уже забрал ткань, можем завтра натянуть изнутри. — Это мелочи, за день управимся. — Хикару лениво отмахивается ладошкой, не разлепляя веки. — Главное, линза и механизм. Ёшики мажет подрагивающими пальцами по клавишам. — Так… У нас осталось: закрепить каркас, усилить углы, перекрутить вал, протестить протяжку, заделать щели, проверить проекцию. — И украсить, — перебивает Хикару, с внезапным блеском распахнув глаза. — Украсить? — Да. Это же фестиваль, а не техническая выставка. Достану фонарики и бумажные гирлянды, сделаем красиво. Ёшики сначала смотрит на него, скосив глаза вниз, как на несерьезного, но потом поднимает уголки рта. — Красота в том, чтобы внутри получилось изображение. Все остальное — вторично. — Не ворчи. — Хикару вытягивает ноги из тенька под солнце и смотрит на свет, преломляющийся сквозь стакан. — Если у нас будет скучная будка из фанеры и брезента, никто не задержится. — НиКтО нИ зАдЕржИтсЯ, — передразнивает его Ёшики, спародировав чужую манеру, за что получает тычком по ребрам и падает на циновку, обсыпанный искрами смеха.

***

Работа медленно, но уверенно двигалась к завершению. Они бесконечное количество раз возвращались к камере, подкручивали, переделывали, тестировали, и все равно находились новые мелочи, требующие внимания. Спустя два дня сад Хикару выглядел совсем иначе. Между ветвями хурмы и по краям крыши он развесил гирлянды и бумажные фонарики, автострадой протянув к темной коробке. Свет, теплый, мягкий, живой. Он не бил в глаза, но делал все вокруг — инструменты, растения, даже сам каркас — чем-то по особенному праздничным, словно они решили отметить Рождество посреди лета. Хикару, сидя на корточках, поправлял хитро скрученную проводку, запитав напрямую от локального аккумулятора. Запястья его чуть подрагивали, но он улыбался, глядя, как свет ровно ложится на поверхность камеры. — Видишь? — кивает он на Ёшики, который снова сидел у порожка, устало растянув ноги. — Теперь это как будто своя портативная космическая станция во дворе. Даже если электричество во всей префектуре вырубит — у нас все равно будет светло. Ёшики щурится от мягкого теплого свечения, утопая в нем скомканным профилем. Приглаживает слипшиеся волосы, расправляет ссутуленные плечи. — Ладно, давай все проверим, — наконец говорит он, подтягивая ноутбук к себе. Щелкает клавишами, и в тишине сада раздается приглушенная запись — легкий шум, затем потрескивающая мелодия. Колонка, спрятанная внутри камеры, оживает. Хикару тут же поднимается, подходит ближе, ныряя головой в прикрытый ширмой проход камеры, слушает. — Погоди, — говорит он после паузы. — Тут что-то не так: динамик хрипит. Подкрути чуть громкость. — Так? Хикару угукает, выскользнув наружу, идет к задней части установки — аккуратно отсоединяет аудиокабель, продувает контакт, проверяет подключение bluetooth адаптера и нажимает кнопку кассетного усилителя. — Давай. — командует он. С характерным щелчком звук снова пошел. — Ну как там? — Чуть громче! Ага, теперь идеально. Он проскальзывает внутрь камеры, проверяет, как ложится звук, постукивает пальцами по деревянной панели. Потом переключается на механизм: запускает, смотрит, как медленно проходит пленка, ровно ли встают кадры в окно линзы, достаточно ли света попадает внутрь. — Смотри, — он зовет Ёшики. — Все идет ровно. Никакого перекоса. Тот рассеянно кивает в бледный монитор, закусив костяшку пальца. Хикару возится еще немного, но, так и не дождавшись ответа, семенит к нему по примятой траве. Вокруг них лениво звенят цикады, над горами растворяются последние крупицы заката, воздух постепенно начинает остывать. — Знаешь… — Хикару проводит ладонью по шее, подойдя ближе, — если бы не фестиваль, я бы все равно хотел, чтобы у нас стояло это во дворе. Как маленький кинотеатр, только для двоих. Ёшики поднимает на него взгляд, смотря долго, сдержанно, будто хочет что-то сказать, но ограничивается одной усталой улыбкой. Лишь после затянувшейся паузы добавляет: — Тогда придется снимать новый материал каждую неделю. Хикару тихонько усмехается и протягивает ему ладонь. — Давай, Ёши. Все готово, можно заходить. Ёшики колеблется. Он устал до дрожи: мышцы наливаются тяжестью, глаза слипаются, виски ноют от недостатка сна и переизбытка жары. Последние дни выдались для них настоящим марафоном: и учеба, и клуб, и этот проект, в который они вложили все свободное время и силы. Технически, сейчас ему уже незачем переживать. Все наконец готово, проверено и перепроверено с пару десятков раз, остается лишь протянуть руку. Но ему все равно почему-то страшно и он лишь мнется на краю порожка. Луна высоко висит над ними, и Хикару такой яркий, светится над ним, сверкая ярче всех фонариков и огней с открытого неба, сдувает прилипшую челку со лба. У Ёшики сердце тут же делает скриншот и он не может не поддаться его естественным чарам, заочно признавшись самому себе, что от этой способности Хикару ему деваться некуда и незачем. Словно заколдованный, Ёшики вкладывает свою руку в его ладонь и позволяет вести себя через сад, куда-то мимо распустившихся не по сезону пуэрарий и золотистых ликорисов, вдоль выложенных мигающей галькой тропинок в глубину нарастающей ночи. С теплой кашей в груди и взволнованным сердцем он проскальзывает сквозь темную ширму, втиснувшись под линзой на небольшой ящик, задрапированный под скамейку. Внутри ему немного неуютно и тесно, пахнет деревом, пластиком и чуть прелой травой, что натаскалась обувью. Узкое пространство плотно давит на него со всех сторон. Несколько секунд он слышит только собственное дыхание. И вдруг — щелчок. Сначала появляется свет. На фанерной стене проступает расплывчатое пятно, постепенно собирающееся в изображение: Хикару, склонившийся перед камерой с ноутбуком, гирлянды, качающиеся фонарики, черное небо. Все вверх ногами, будто мир развернулся не туда. Ёшики непроизвольно улыбается — они хорошо поработали над освещением, даже в такое позднее время все выглядит четко и ясно. Затем включается звук. “Когда я была маленькой, бабушка водила меня к подножию горы и показывала тропу, по которой ходили ее родители…” Из динамиков льется голос пожилой женщины — суховатый, чуть дрожащий, хранящий в себе десятилетия памяти. Над его головой раздается мягкий щелчек заработавшего механизма. На стене один за другим начинают медленно сменяться кадры, параллельной вселенной наслаиваясь поверх сада. Сначала — мягкие силуэты гор в закатном свете, снятые уверенной рукой на длинной выдержке. Потом — ряды рисовых полей, блестящих под дождем. Следом — старая каменная лестница, уходящая в лес. Ёшики ловит себя на том, что задержал дыхание. Это работает. Все работает. И они сделали это. Он ощущает, как в груди щемит от восторга и усталости вперемешку. Уголки глаз щипает. Все бессонные ночи, разногласия, усталость, сомнения — все оказалось не зря. Голос женщины продолжает: “Эти горы были как стена или защита. Мы верили, что у каждой вершины есть свое божество, и что они оберегают нас от бед. Мой прадед говорил: если слушать внимательно ночью, можно услышать дыхание гор…” Затем сменяются лица: старик в широкополой шляпе, женщины с корзинами, дети, сигающие по лужам. Все они говорят — короткими, искренними фразами. Их слова накладываются на фотографии, друг на друга, переплетаются в единый хор памяти. “У нас был раньше обычай: к концу года мы развешивали бумажные фонари вдоль тропы к храму. Тогда вся Кубитачи светилась, как будто звезды сошли с неба.” “После жатвы мы вместе плели веревки из соломы. Ими украшали ворота — чтобы удача не покинула нас.” “На этой благодатной земле дожди никогда не уходили надолго. Мы привыкли к этому, как к дыханию.” “Мой отец каждый день смотрел на горы перед тем, как идти работать. Говорил, что если они спокойные — день будет легким. А если их вершины покрыты туманом — надо быть осторожным.” Ёшики тянется ближе, будто боится упустить хоть одну деталь. Его дыхание тихое, прерывистое. Пальцы машинально сжимаются на коленях. Он ощущает трепетное чувство, словно прикоснулся к чему-то большему, чем есть он сам. Сбоку раздается шорох. Хикару ныряет в нутро камеры, и втискивается рядом, плечом к плечу. — Ну как? — шепчет он, вглядываясь в лицо Ёшики. Тот не отвечает. Он не может. Он просто смотрит на обтянутую калькой стену. На смену кадров, на ожившие голоса, на отражение сада, перевернутое, словно из другого мира. Хикару замирает рядом, тоже устремив взгляд вперед. Их дыхание сливается с голосами из динамика. Камера наполняется светом и звуком, как сердце — кровью. Из тишины рождается голос: “Моя бабушка рассказывала, что во времена голода только благодаря горной воде деревня выжила…” Резкая перспектива рисовых террас, ускользающих вдаль, как нити. Следом — детские голоса, смех. “Я люблю, когда со склона видно фейерверки. Кажется, что они взрываются прямо над нашим домом!” На стене — снимок: звездное небо, расцветающие искры, перевернутое море света. Затем — сухая старушка в выцветшем кимоно, глаза ее щурятся в улыбке: “Моя мать учила меня кланяться каждой из пяти вершин: Матсуяме, Касаяме, Нисаяме, Тенбанзан и даже зловещей и по легендам проклятой Такияме. Мы верили, что горы слышат нас.” Изображение — силуэты вершин в рассветном тумане, слоистые облака, словно дыхание. Каждый голос накладывался на другой, каждая фотография растворялась, уступая место следующей, и в этой многослойности рождалось нечто новое — не просто хроника, не просто документ или параграф в учебнике. То было живое дыхание этого места, сама память, ставшая искусством. История, рассказанная не датами, а чувствами. Уникальная, неповторимая, единственная в своем роде, спрятанная в маленькой темной коробке. Ёшики почувствовал, как дрожь пробежала по телу. Никто никогда до них еще не делал такого. Никто в мире. Никто кроме них двоих еще не слышал именно эту сшитую воедино канву историй, втиснутую в причудливую и наспех собранную за пару месяцев камеру со странным, придуманным безумным гением Хикару механизмом, который ни в интернете, ни в одном из форумов не сыщешь. Они, только они вдвоем и никто более, превратили невидимое — слова, воспоминания, фрагменты общего прошлого — в нечто материальное и осязаемое, которое можно увидеть, потрогать и услышать. — Мы… мы это сделали, — выдохнул Ёшики, и сам поразился, как хрипло прозвучал его голос. Хикару в темноте протянул руку, на ощупь нашарив его ладонь. Сжал. Ёшики в ответ судорожно переплел их пальцы, улавливая взволнованную дрожь. Они сидели в темноте, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели на фанерную стену, на которой оживал целый мир, их маленькая вселенная. “Когда родился мой сын, я посадил здесь иву. Теперь она уже выше второго этажа.” “В школьные времена я бегала через Восточные Ворота, чтобы успеть на занятия.” “Мы всегда сушили хурму под крышами. На зиму — сладость детям.” “В те годы я хотел убежать из деревни. А теперь боюсь, что мои дети уже не вернутся.” “Я помню, как он держал мою ладонь так крепко, словно боялся, что я исчезну...” Каждый новый голос добавлял глубины. Каждое новое изображение — словно грань драгоценного камня. И вдруг — Ёшики чувствует, как внутри него что-то громко хрустнуло. Словно давно заевшая катушка встала в правильный паз. Словно в одно мгновение все точки сошлись в пересечении, словно его одним нажатием переустановили с Windows XP на новехонькую десятку, как будто разбросанные осколки его нелепой жизни соединились в витраж, беспорядочные огни в небе сложились в созвездия, и смысл завертелся там, где раньше пребывал лишь хаос и пустота. Он ощущает, как от затылка к позвоночнику у него стекает кипяток, как его накрывает и затапливает в этом невозможном масштабе чего-то необыкновенного, огромного, необъятного. И тут к нему нисходит озарение, падающей звездой рассекая небосвод, Кальцифером преземлившись в его раскрытые ладони. Ему открывается что-то невероятно важное. Больше, чем он когда-либо знал, сильнее всех его переживаний и монстров под кроватью, важнее его страхов и неуверенности в себе, его секретов и желаний, его тревог и беспокойной любви. У Ёшики гудит в ушах, он резко втягивает воздух и не слышит ничего, кроме своего неугомонного сердца. В грудине у него колотится и булькает, и он понимает, наконец-то все понимает, все и сразу, зачем все это и что ему нужно, куда и с кем. — Хикару... — Он выдыхает дрожащим голосом, больше не узнавая себя. Тот поворачивается к нему. И замирает. Потому что в жизни ничего подобного не видел. Он взмахивает ресницами и пялится завороженно, будто зачарованный. Глаза Ёшики светятся в полумраке ярко-серым, и в них собрано столько бликов с проекции, что они искрами осыпаются им на колени. Ёшики облизывает пересохшие губы, склоняясь ближе, с волнением перехватывает обе его ладони, сцепив пальцы и наладив зрительный контакт. Мысли его созвездиями гончих псов мечутся в голове, и он боится не успеть их высказать, упустить всю суть, позволить страху сковать горло. Ёшики шумно втягивает воздух и говорит все быстро, размашисто, залпом, запинаясь от волнения и не представляя, как передать Хикару то, для чего еще не успели придумать подходящих слов. — Я понял, Хикару. Я все понял. Все, абсолютно все. Я, я не, не хочу больше прятаться, больше прятать фотографии в коробках, Хикару. Хикару, слышишь? Я не хочу хранить их только для, для себя. — голос срывается, но он упрямо давит на сжавшиеся связки, не утихая. — Я хочу. Хочу показать. Рассказать. Рассказывать — так, как мы это сделали. Понимаешь? Я, я хочу фотографировать, снимать, создавать. Делать то, то, чего еще не было. И я хочу делать это с тобой. Только с тобой, и ни с кем другим, понимаешь, Хикару? Я не представляю своего будущего без тебя. Он роняет из себя слова, впервые в жизни выложив все, как оно есть, не успев подумать или испугаться. Голос из динамика неожиданно накрывает его, вплетается в речь: “...я уверена, что новое поколение принесет удивительные открытия. Что оно изменит мир к лучшему.” На стене смазываются кадры, накладываясь один за другим: школьный двор, раскачивающиеся качели, велосипедные спицы, дети, бейсбольное поле, песочница. Юные лица поверх старых. Хикару моргает, широко распахнув глаза. Выдает свое волнение дрожью в запястьях и вдруг начинает кивать, часто-часто, будто боясь опоздать. — Да! Да, да-да-дадада. Ёши! О боже, да! Ты, ты, даже не представляешь, я тоже, тоже… Он осекается на полуслове. Ёшики тянется вперед, стремясь опередить свой страх, собираясь задать самый важный, самый главный, самый-самый вопрос, что мучил его так долго, с первого дня старшей школы, что не давал ему спать по ночам и заставлял трястись над пустыми бланками, сминая их снова и снова, снова и снова. Но Хикару опережает его. — Давай после школы уедем вместе! В большой город! Токио или Осаку, и будем делать все это дальше, понимаешь? — он говорит так же сбивчиво, горячо, и от этого жара у Ёшики лицо пылает как от костра, и лампочки во дворе разгораются ярче автомобильных фар, искря и потрескивая, — Мы сможем. Поступим вместе. Может… может, даже будем жить не в общаге, а съедем, чтобы, чтобы вместе, понимаешь… работать, подрабатывать… и прогуливать иногда, и тоже зависать вот так в рамённых, но все равно, но главное… что вместе… Ёшики уже ничего не слушает. Лишь чувствует себя до безумия взволнованным и счастливым и сжимает руки за спиной Хикару плотным кольцом, вздрагивая, когда разгоряченное дыхание отпечатком оставляет ему ожог на коже. Он роняет лишь краткое: — Да. И они оба даже представить не могут, сколько всего значит и содержит в себе это “да”. Сколько будущего в нем уместилось. Сколько дорог открылось. Сколько боли наконец растворилось. Хикару судорожно цепляется за его плечи, а Ёшики больше не смеет сомневаться и окончателько раскрывает свое сердце, пятерней зарывшись в светлые локоны и вжавшись влажным носом в висок. Панцырь с его ребер осыпается к их ногам чешуйками и полностью слезает, обнажив все нутро, самую суть. И Хикару должен это понять и почувствовать, прямо здесь и сейчас, что Ёшики жить без его света не может, что он больше никогда и ни за что его не отпустит, никому не позволит отобрать у него это и разлучить их. Что ради него он готов выйти один против всего мира, стать для всех хоть врагом, хоть злодеем, принять что угодно и отказаться от всего. Пленка зашелестела, скатавшись в конец, механизм щелкнул, остановившись. Незнакомые голоса в динамике стихли, уступая место яркому перезвону колокольчиков: “Хей-хей! А вот и конец! The End! Это был совместный проект будущих выпускников старшей школы Кибогоямы — Цудзинаки Ёшики и Индо Хикару! Надеюсь, мы еще с Вами услышимся!” И затем, тихое и спокойное, как горный ручей: “Спасибо, что уделили нам время. До новых встреч.”

***

Они тянут друг друга за руки, спотыкаясь и кое-как вываливаясь из тесноты камеры. У Ёшики голова идет кругом, все плывет и смазывается, и у Хикару в полутьме сада под перебойное мигание лампочек глаза горят как у пьяного, и Ёшики сам зеркалит его выражение, жадно втягивая и пробуя воздух, дрожа в лодыжках от бесконечного количества эмоций и слов, что хлынули из них за последние десять минут. Теплый воздух комнаты ударяет им в лица сонливостью и напоминает о той бесконечной усталости, нависшей над ними. — Никуда спать не ложимся, пока не выберем, — взволнованно тараторит Хикару, с трудом вбивая пароль на ноутбуке. — Ты вообще хоть что-то сейчас видишь? — Вижу! Я вижу будущее! Они валятся на один футон, растянувшись по всей длине. Ноутбук небрежно приземляется перед ними на пол и Хикару опирается на локти, с четвертой попытки вбивая правильную последовательность “5578” на экране блокировки. Ноги их сами собой переплетаются друг с другом. Ёшики отжимает у него доступ к тачскрину и быстро открывает список сохраненных вкладок в браузере с сайтами университетов. — Этот точно нет, тут весь упор на инженерию, — он мотает головой, легонько хлопнув Хикару по пальцам, когда тот тыкает в монитор, оставив на нем отпечаток. — А что, инженеры тебе не нравятся? — прищуривается Хикару, хитро сверкнув глазами. — Я фотограф, а не человек, который до винтика будет разбирать процессор. — Ха! Ну а я не стану сидеть в мастерской и рисовать натюрморты с яблоками, — фыркает Хикару. — Ты меня не затащишь на арт-направление. — Даже если там будут натюрморты с арбузами? — ехидно уточняет Ёшики, навалившись на него сбоку. — Даже если там будут одни фруктовые тарелки! — театрально вздыхает Хикару, прильнув к нему в ответ. Они переглядываюся, захихикав. Тут происходит какая-то магия, потому что Ёшики смотрит в глаза Хикару, Хикару смотри в глаза Ёшики. Они читают одно на двоих выражение в дрожащих бликах хрусталика, и, как по команде, как в сериалах и книжках, одновременно склоняются друг к другу, не успев ни подумать, ни испугаться, ведомые единым наваждением. Со стороны коридора слышится скрип половиц и шум, дверь открывается, роняя на них узкую полоску света. Они едва успевают шугнуться друг от друга, чуть было не застуканные нависшей над ними грозной тенью. — Вы там спать собираетесь, или хотите весь квартал перебудить? — строгим шепотом осекает их матушка Хикару. — Извините! — хором выпаливают они, согнувшись пополам от кипятком брызнувшего в лица смущения и неловкого смеха. Дверь закрывается, и они зависают в неловкой тишине, не решаясь поднять глаза обратно. Первым отмирает Хикару. — …Хорошо. Давай так: один университет, — скомкано выдает он, уводя взгляд в сторону. — Но разные направления. — отвечает Ёшики, спрятав глаза под челкой. — Согласен? — Согласен. Они неловко жмутся коленками и до последнего не смотрят друг на друга, продолжая бесперебойный скроллинг сайтов. Сон накатывает на них одновременно, исподтишка и незаметно. Экран все еще тускло светится вкладками университетов, пока они оба уже давно дышат синхронно, уткнувшись лбами и держась за ладони.

***

На следующий день, в школьный кабинет, где царила строгая тишина и шелест бумаг, они заходят вдвоем. И одновременно опускают на стол два заполненных бланка. Хара сенсей неверяще вскидывает брови, типа “сириусли? Да быть того не может.” Хикару самодовольно ухмыляется, уперев руки в бока, Ёшики пропускает тихий смешок, следя за выражением Хары, который с отпечатком глубокого шока на лице пробегает глазами по строчкам. — Замахнулись на Тодай, серьезно? Идиоты, вы не могли выбрать что-нибудь попроще? — Если проще — то будет совсем неинтересно, сенсей! Хикару отсвечивает широкой улыбкой, за что тут же получает скрученными бланками по макушке, отмахиваясь и хохоча на весь кабинет. — Прекращай шуметь и живо скройся с глаз моих, Индо. Вы оба. Кыш отсюда. Ёшики хмурится, выступая вперед. — Вы не принимаете наши заявления? Сенсей глубоко закатывает глаза, состроив самую страдальческую мину на свете. — Для начала мне придется смириться с тем, на какую головную боль вы меня обрекли. — То есть, принимаете? — Давит Ёшики, нависнув над его столом. — Да, да, принимаю. Довольны? А теперь живо выметайтесь и не смейте больше попадаться мне на глаза, будьте уж так добры. Ёшики смаргивает серьезную прохладу с глаз и вежливо кивает, спеша увести Хикару за локоть, пока в них не прилетело что-то потяжелее бумажек. — Боже, ну за что мне все это, — обреченно вздыхает Хара под заливистый аккомпанемент, с которым захлопывается дверь. Он разворачивает бланки и еще долго полирует задумчивым взглядом вписанные аккуратной рукой строчки:

Цудзинака Ёшики — [ The University of Tokyo / Тодай /, Факультет Искусств и Наук, Кафедра Визуальных Искусств (Photography & Visual Arts) ].

Подпись: 辻中佳紀

Индо Хикару — [ The University of Tokyo / Тодай /, Факультет Инженерии, Кафедра Информационной и Коммуникационной Инженерии (Information & Communication Engineering) ].

Подпись: 忌堂光