summer time

I want to have control I want a perfect body I want a perfect soul I want you to notice When I'm not around You're so fuckin' special I wish I was special

— Сегодня я признаюсь Хикару, — по секрету делится Ёшики, протягивая блюдечко растянувшемуся на порожке дома коту. Тот смотрит на него понимающими глазами и поддакивающе мяукает. Темная макушка светится под солнечными лучами, переливаясь сине-розовым градиентом, Ёшики разворачивается на пятках, ныряя обратно в дом и застывает на месте, в лобовую столкнувшись с сестрой. Он растерянно моргает и низко опускает голову, даже не поверив сначала: на Каору аккуратно выглаженная материнской рукой блузка, заправленная под ремешок юбки, маленькие лаковые туфли слегка блестят поверх белых гольф, и вообще Ёшики в последний раз видел её в школьной форме так давно, что чутка теряется на месте, хлопая ресницами. — Я… в школе сейчас все готовятся к летнему фестивалю, и я подумала, что, ну… могла бы тоже помочь с чем-нибудь вам, — она неловко переминается с ноги на ногу, теребя в пальцах лямку рюкзака, отводит взгляд в сторону. Ёшики отмирает, аккуратно опустив широкую ладонь ей на макушку, стараясь не растрепать уложенную прическу. — Каору, — он прочищает горло, подбирая нужную формулировку. —Ты же знаешь, что не обязана заставлять себя, если не хочешь? — Но я хочу! — она упрямо топает ножкой, мотнув головой, поднимает на Ёшики упертый взгляд. — Нии-сан, отвези меня сегодня. У Ёшики что-то ёкает внутри. Это утро всё больше и больше начинает смахивать на какой-то ванильно-приторный сон, потому что он даже вспомнить не может, чтобы сестра хотя бы раз использовала к нему такое уважительно-вежливое обращение. Уголки губ вздрагивают, складываясь в улыбку как оригами, и в нем враз неожиданно берется столько нежности, любви, благодарности и чего-то еще, такого трепетно-хрупкого, от чего он впервые так ярко ощущает натянувшиеся между ними семейные узы. Всего этого оказывается настолько много и настолько слишком, что язык разбухает в горле, и он снова не в силах вымолвить ни слова; лишь крыльями распахивает длинные руки, перекрещивая их на хрупких лопатках. Подбородок его опускается на темную макушку, он жмет Каору к себе в объятья, улыбается так нежно, что в саду давно отцветшая сакура распускается розовыми бутонами, и вдруг подхватывает ее под руки, тесно прижимает к себе и кружит по гостиной, не в силах перестать смеяться и задыхаться от счастья. О, небо, как же он счастлив: просто так и без причины. Это счастье теперь живет в его сердце и делает улыбку такой легкой, и смех таким искристым, и мир вокруг него становится в несколько раз теплей и ярче. Это чувство рвется из него неконтролируемым потоком, и оно так полно, его так много, что хватило бы трижды поделиться со всем миром. Каору пищит в его руках, смотрит широко распахнутыми глазами и тоже заражается смехом, хоть и не понимает, чем могли её слова вызвать столько восторга у брата. На самом деле, у неё есть свои подозрения: сама же видит, как Ёшики заливается неоднородным румянцем, стоит ему уйти глубоко в свои мысли за ужином, рефлекторно ковыряя еду палочками, как смотрит с непривычной нежностью на когда-то подаренные Хикару заколки, тайком подкалывая ими челку, как весь тускнеет, стоит тому уйти из гостей, и как светится ярче новорожденных звезд, когда заново встречает его с утра, наскоро зашнуровывая кеды. «Он точно ему нравится», - окончательно складывается в голове Каору, и она улыбается ещё шире, хочет прямо сейчас озвучить аккумулировавшуюся мысль, пристать к Ёшики с миллионом вопросов и не оставлять в покое, пока он во всем прямо не сознается и не доверит ей этот секрет по-настоящему. Но её останавливает следующая мысль: а вдруг эта правда слишком хрупкая? Вдруг, если произнести её вслух, она растает и исчезнет в воздухе, как наваждение. Каору не успевает обдумать это до конца — Ёшики уже возвращает её на землю. Голова идет кругом и мир всё ещё вертится вокруг неё и плывет пятнами, брат аккуратно придерживает за плечо и легко смеется над самым ухом. Ему идет эта улыбка и такая нетипичная открытость с искренностью в эмоциях. Каору проглатывает все свои слова и молча тянет его за локоть к гэнкану, заправляя выбившуюся блузку. Ёшики закидывает на плечо лямку рюкзака и вместе с Каору ныряет под лучи июльского солнца, стоит телефону провибрировать в его кармане смской от Хикару. — Охайо, Ёши… — тот уже ждёт его у калитки, покачиваясь на велике, и неожиданно запинается, стоит Ёшики сделать шаг к нему и одарить сливочно-ласковой улыбкой, машинально смахнув челку набок, чтоб не мешала. — Ки… Вау, ты… О, Каору сегодня едет с нами? — Угу. Хочет помочь с подготовкой к фестивалю. Хикару не сразу отмирает, растерянно моргнув, когда Ёшики оглядывается на него через плечо, выкатывая свой велосипед на тротуар и дожидаясь, пока Каору пристроится сзади на багажнике, аккуратно поддерживая юбку. Дорога оживает перед ними, стоит выехать за поворот. Солнце греет спины мягким утренним теплом, полностью растворив в себе ночную прохладу. Птицы, стайками кучкующиеся впереди, вспархивают над ними, описывая в воздухе светлые дуги. Ветки каштанов и кленов, пестреющие сочной зеленью, то и дело мягко задевают их тени на земле. Ёшики крутит педали, и ему кажется, будто весь мир дышит вместе с ним. Каждый цветок раскрывшихся азалий на обочине приветливо взмахивает ему нежными лепестками. Каждый прохожий, встреченный взглядом, отвечает ему улыбкой. Но самое главное — впереди, всего в паре метров от него, спина Хикару: тонкая, живая, прямая, с широким размахом острых лопаток, и белая рубашка, чуть колыхающаяся на ветру. Пепельно-пшеничные волосы развеваются, ловя сладкие лучи, так и просят-просят-просят достать камеру и щелкнуть на ходу кадр. В груди Ёшики цветущим садом распускается сладкое чувство, оставляющее под колесами дорожку проклюнувшихся сквозь трещины в асфальте ростков. Велосипед чуть покачивается и тихо поскрипывает под удвоенным весом, но Ёшики держит руль крепко, пока сестра цепляется ему за плечи. — Поторапливайся, Ёши! — кидает через плечо Хикару, обернувшись на секунду. Ветер подхватывает его волосы, голос тонет в шелесте листьев. — Если ты будешь плестись как черепаха, то пока довезем Каору до её школы, опоздаем сами. — Ага, — поднимает уголки губ и будто случайно встречает его взгляд. Всего мгновение, а сердце снова делает скриншот, сохраняя этот момент в перегруженной оперативной памяти. — Ты уверен, что точно успеем? — осторожно спрашивает за его спиной Каору, когда они выезжают к перекрестку. — Конечно, — отвечает Ёшики с уверенностью, с каждым мгновением крепнущей в нем, воркуя на ушко “сегодня он точно всё успеет”. Через пол часа он высаживает Каору у ворот средней школы, невесомо погладив её по темной макушке. — Успехов, — искренне желает он, и тут же добавляет, не удержав в голосе тонкие нотки беспокойства: — если вдруг что-то или кто-то тебя… позвони мне, хорошо? Я заеду за тобой. — Угу, — она мнется у входа, смотря себе под ноги. Тонкие пальцы теребят лямку рюкзака, лаковые туфли отражают солнечные блики. Она шумно вздыхает, по крупицам собирая в себе уверенность, и неожиданно быстро клюет брата в щеку, шепнув отрывистое “удачи тебе сегодня, Нии-сан”. Ёшики стоит некоторое время на месте, наблюдая, как тонкий силуэт растворяется в утренней толпе двора. Хикару звякает велосипедным звонком, возвращая к себе всё его внимание. — Давай, у нас времени меньше десяти минут осталось, — поторапливает он, взглянув на ремешок часов и вздрагивает, стоит Ёшики пламенной кометой промчаться мимо него, кинув отрывистое “догоняй”. Хикару широко усмехается и стартует за ним следом.

***

Днем он будто не ходит, а летает. Сегодня-сегодня-сегодня набатом вторит у него в груди, заливисто стрекочет в сладостном ожидании. Сердце его открыто нараспашку, и в каждом жесте, в каждом слове и неприкрытом взгляде капсом читается “ВЛЮБЛЕН В ХИКАРУ ИНДО”. Весь Ёшики цветет подсолнухами, форзициями и аргентумами, невесомой поступью рассекая школьные коридоры, не замечая, как собирает на себе пораженные взгляды, заставляя всех оборачиваться на его оставленный ковровый след из осыпавшихся лепестков. Он сидит за партой с теплой кашей в груди, упираясь подбородком в ладонь, прокручивая под мечтательной улыбкой, как скажет; как наконец всё скажет, вот прям всё-всё-всё, как оно есть, напрямую и без утайки. Сегодня. Уже сегодня. Солнце из окна отражается от его светлой кожи, оплетая в золотой кокон света. Хара-сенсей щурится, задвигая темные очки ближе к переносице, напоминает всем не расслабляться раньше времени: каникулы то еще не начались, а итоговые тесты сами себя не сдадут. Ёшики сегодня нет никакого дела ни до тестов, ни до уроков, ни до оценок или контрольных. Вместо конспектов его тетрадь расчерчена созвездиями и радиоволнами, кольцами Сатурна и сверхновыми. Его волнует лишь одно – его любовь: она ярко-желтого цвета, сидит от него наискосок в соседнем ряду и скрипит ручкой под дрожащим запястьем с бликующим циферблатом на ремешке. Хикару словно чувствует, как его заживо пожирают глазами. Он украдкой оборачивается через плечо. Ёшики ловит его взгляд и даже не думает больше отворачиваться. За солнечным сплетением пульсирует его люблю тебя, пока он плавно заправляет отросшую челку за ухо и прикусывает обмазанную гигиеничкой нижнюю губу. Хикару вздрагивает, замерев с неясным выражением. Зачарованно пялится на него через весь класс и по-мультяшному сглатывает, через силу заставив себя отвернуться. На перемене сохранять дистанцию становится невыносимо. С полным правом Ёшики втекает в его личное пространство: плавно отодвигает стул и садится напротив, опустив локти на парту. Под ней его коленки тесно вжимаются в ноги Хикару. Тот поднимает голову, отложив в сторону ручку, из-под которой в его тетради тоже вместо конспекта вышла неясная мазня с нечитаемыми иероглифами. Взгляд ярко-голубых глаз напряженно бегает по Ёшики, соскальзывает вбок, по сторонам, на доску, парты и одноклассников, но всё равно возвращается обратно к нему, как намагниченный. — О, — небрежно выдыхает он, как будто только что собирался сказать что-то важное, — слышал, вчера у ребят в параллели опять… ну, короче, весь этот бардак. Сенсей орал, будто в последний раз. И начинает привычное бла-бла-бла, заполняя пространство словами, от которых ничего не остаётся. Он говорит быстро, не глядя прямо, срываясь на лишние детали, но Ёшики сегодня не слушает. Внутри него — другой шум. Сильнее, чем шум вентилятора под потолком; сильнее, чем голоса одноклассников. Он думает о том, что сегодня всё изменится. Что он признается. Что если промолчит ещё раз — сойдёт с ума. «Куда позвать? В парк? В кино? Пообедать вместе?...», — мысли скачут, но одна общая точка остаётся ясной: «Главное — быть рядом. С ним. Только с ним». Хикару продолжает тараторить, а Ёшики вдруг снова заправляет за ухо прядь, упавшую на лицо. Медленное, почти ленивое движение, и это сбивает ритм. Хикару запинается на полуслове, громко моргнув. — Ты сегодня какой-то… — он осекается, ищет слова, — с тобой всё хорошо?.. Ёшики переводит взгляд с его подбородка на глаза. Голубая радужка дрожит от бликов света, как будто в ней целое озеро, и он улыбается так тепло, так открыто, что старый вентилятор в углу не выдерживает — с резким щелчком застревает, замолкает. В классе становится слишком тихо. Ёшики чуть подаётся вперёд. Под партой его колени уверенно захватывают ногу Хикару в плен. Сжимают, не давая отодвинуться. — Хикару, — зовет тихо, но так, что голос пробирает до дрожи. Тот дергается, но не отводит взгляда. — Д-да?.. — Давай сходим сегодня после уроков в… Но он не успевает договорить: сзади с хохотом наваливаются Маки и Юки, каждый по очереди бросая руки им на плечи, чуть не сшибая стулья, а следом, как по команде, пристраивается Асако, и вот уже над их партой нависает вся компания. — Хикару-кун, пойдёшь с нами? — Асако щебечет, не давая отдышаться. — Нам ведь нужна твоя помощь с подготовкой к фестивалю, ну пожалуйста, без тебя точно не справимся! — Там оборудование надо настроить, а ты же гений, — добавляет Маки, склонившись почти над ухом. Хикару оборачивается к ним, улыбаясь чуть натянуто. В его взгляде мелькает странное выражение. — А… фестиваль, точно… — он медленно кивает, словно только сейчас вспомнил. — Ну… могу помочь. Мне только в радость. Ёшики, всё ещё сжимая его колено под столом, смотрит исподлобья, чуть прищурившись. Его улыбка сползает. Он молчит, но взглядом буквально сверлит одноклассников. В груди возмущенно рокочет. И тут Хикару словно спохватывается. Медленно переводит глаза обратно к Ёшики. — Но подожди… ты ведь хотел… — начинает он, уже открывая рот, чтобы отказаться от приглашения ребят. Ёшики поднимает ладонь. Спокойно, плавным движением обрывает его на полуслове. — Не надо, — голос у него хрипловатый, низкий. — Зачем отказываться? Тебе ведь нравится это. Хикару замирает. Несколько секунд глядит прямо на него, с приоткрытым ртом, но слов уже не находит. Девчонки, не уловив напряжения, весело болтают дальше о ярмарочных киосках, фонариках, барабанах. Ёшики же резко моргает, словно вспомнив. Его губы трогает тонкая улыбка: — В любом случае, мне самому надо будет заглянуть в клуб. Встретимся позже. Он отпускает колено Хикару. Делает это очень нехотя, каждое движение дается с сопротивлением. И едва связь пропадает, Хикару машинально сдвигает ногу в его сторону, тянется обратно за ним. Звенит звонок. Ёшики поднимается с места.

***

Ёшики уже битый час ходил по коридору туда-сюда, словно запущенный метроном. Его шаги глухо отдавались от стен, отсчитывая ритм неспокойному сердцу. В голове клубился туман из слов: десятки вариантов признания, сотни оборванных фраз, неуклюжих, слишком серьёзных или слишком лёгких. «Скажу прямо», — думал он и тут же отдёргивал себя: нет, слишком просто. «Скажу красиво», — и язык сводило, будто в спазме. Он уходил в эти мысли так глубоко, что переставал различать настоящий мир вокруг, пока не врезался в вихрь — из класса вылетела Асако. Она ойкнула, едва не сбив его с ног, и задрала голову: — О, вот ты где! Уже освободился? Отлично, ты нам нужен! И прежде, чем он успел хоть рот раскрыть, она уже ухватила его за локоть и потащила обратно в класс. — Подожди, я… — но было поздно. Его втянули в гул и смех, где все говорили одновременно, стулья скрипели, кабели путались под ногами, а на доске мелом чертили расписание фестиваля. Ёшики поморщился, закатив глаза. — Ну да, конечно. Я же прям нанимался бесплатной рабочей силой. Может, мне ещё афиши разносить по всему городу? — А чего ты ноешь? — громко фыркнул Маки, сгибаясь над ящиком с удлинителями. — У всех полно дел! Считай, тебе повезло: тебя именно мы поймали. Ёшики хотел огрызнуться, но взгляд уже сам собой споткнулся о Хикару. Тот сидел на корточках у аппаратуры, с каким-то забавным упорством разматывал провод, и весь светился довольством. Щёки чуть розовели от жара и суеты, улыбка прилипла намертво — лёгкая, сияющая, как будто всё это было вовсе не работой, а праздником. И от этого зрелища все ворчание Ёшики съёжилось, как бумага в огне. Он смотрел на него и думал, что влюблён ещё сильнее, чем утром. В груди сладко ныло, разбухшее сердце упиралось изнутри в рёбра, просясь наружу. — …Ладно, — буркнул он себе под нос, шагнув вперёд. — Скажите хоть, что от меня нужно. Асако захлопала в ладоши. — Вот это другое дело! Ёшики снова закатил глаза до потолка, но на губах непрошено держалась тень улыбки. Класс бурлил, словно улей. Кто-то отодвигал парты, кто-то разматывал гирлянды проводов, Асако ругалась на скрипучий динамик, Маки ловко цеплял удлинитель к розетке, Юки с блокнотом в руках раздавала указания. Всё это сливалось в шум, из которого Ёшики выныривал только тогда, когда взгляд сам собой возвращался к Хикару. Коробки с хламом стояли у стены, и он, не дождавшись распоряжений, подхватил сразу две, чтобы уже закончить с этим быстрее. — Эй, эй! — Юки всплеснула руками. — Эти нам не нужны. Закинь в кладовку, пожалуйста. — Отлично, — проворчал Ёшики, скривив губы. — Ещё и грузчиком подрабатываю. Он едва успел оттолкнуться от пола, как почувствовал, что одна из коробок ускользнула из его рук. Резко обернулся и, конечно, Хикару уже шагал за ним, прижимая её к груди, будто это было самое естественное дело. — Я помогу, — улыбнулся он коротко. Слова застряли в горле. Он лишь кивнул, пряча лицо под углом, и первым прошёл в приоткрытую дверь подсобки. Внутри пахло пылью, картоном и старым деревом. Узкое помещение едва вмещало их двоих: высокие стопки коробок и связанных вместе папок нависали с обеих сторон, свет пробивался тонкой полоской через мутное оконце под потолком. Хикару поставил свою ношу у стены, шумно выдохнул, выпрямился и машинально отряхнул ладони. Ёшики остался стоять посреди прохода, всё ещё держа свою коробку в руках, словно щит. Его припечатало к месту: сердце бешено колотилось, пальцы сводило. Они остались одни. Впервые за весь день. Шанс. Вот он, его шанс. «Скажи сейчас, прямо сейчас. Нечего тянуть. Скажи и всё. Пусть будет не идеально, но зато честно», — стучало в голове. Его пальцы крепко сжали картон, будто от этого зависела жизнь. Ему хотелось бросить эту коробку, шагнуть к нему, сказать всё сразу — так, как есть. Что он сходит с ума. Что он уже не может молчать. Что всё это внутри переполняет и жжёт. Но вместе с этим пришло осознание. Он стоял в пыльной школьной подсобке, с дурацкой коробкой в руках. Это ли момент, о котором он мечтал? Это ли место, где он хотел бы впервые вывернуть наружу своё сердце? Смех над самим собой звенел в мыслях: «Правда? Ты выбрал кладовку?» Ёшики резко выдохнул, сбросил коробку к ногам и развернулся на пятках. Телефон в кармане завибрировал так вовремя, что он ухватился за него, как за спасательный круг, уткнувшись в экран, лишь бы скрыть дрожь на лице. — Всё нормально? — тихо спросил Хикару. Его взгляд был пристальным, напряжённым, будто он тоже что-то чувствовал в этом воздухе. — Да, — слишком быстро ответил Ёшики, отводя глаза, почти убеждая самого себя: «После школы. Скажу после школы». Пересушенные и потрескавшиеся губы сами собой сжались в тонкую полоску. Но после школы всё рушится самым обыденным образом. Каору строчит ему смску за смской, и Ёшики снова кусает губы от данного им же обещания забрать её. Они едут домой на велосипедах и Ёшики с тоскливой обреченностью наблюдает, как солнечный силуэт растворяется за калиткой дома Индо. Каору дергает его за рукав, когда его тупняк не сходит ни через минуту, ни через две. Ёшики низко опускает голову, оттолкнувшись от асфальта и двинув педалями. У него в груди что-то глухо оседает. «Завтра», — шепчет он себе, сжимая руль крепче, чем нужно. «Завтра скажу». И всё же, вернувшись домой, он едва не сдаётся. Дверь в комнату щелкает замком, тело устало оседает на примятую постель. Пальцы сами тянутся к телефону. Написать прямо сейчас. Одной кнопкой прорвать этот мучительный ком. Но он глотает сухой воздух, откидывается на спину и приказывает себе: «Нет. Словами через рот. Только так». Он скидывает в ответку на свежеприсланный мемчик стикер с креветками. Нелепо, привычно, будто это может удержать их мир в той лёгкой орбите, по которой они вращались всё это время. Смотрит на экран, на последнее «был в сети 1 минуту назад» и чувствует, как сердце поднимается к горлу. Щёки у него горят, и он вдруг мажется о подушку; так, будто она может впитать это жаркое, мучительное чувство. Вглядывается в крошечную аватарку с лицом Хикару и улыбается так ярко, что становится больно. В груди щемит, в животе сладко стягивает, поднимаясь волной липкого, невыносимого томления. Телефон выскальзывает из его онемевших пальцев. Ёшики подтягивает колени к груди и прячет лицо в ладонях, чтобы не закричать вслух. Всё в нём набухло: голова его ватная, язык как желе, и он задыхается от этого бесконечного «люблю тебя», которое негде выдохнуть. Нежность, горячая и вязкая, как расплавленная карамель, стекает по нему, насквозь пропитывает простыни, и он задыхается в ней, зарываясь глубже, пытаясь унять дрожь. Обнимает себя, неловко поглаживая плечи в слабой иллюзии на то, что сейчас он мог бы быть не один, и его наверняка обнимали бы так же тепло и крепко, если бы он только все сказал сегодня. Любовь заживо выедает его изнутри, и Ёшики уверен – интуитивно чувствует – что дни его сочтены. Что если он не признается в ближайшее время, то умрет. Точно умрет. Сердце его просто не выдержит и остановится, оборвавшись. Над головой загорается таймер с обратным отсчетом. До августа остается два дня.

***

«Сегодня», — говорит себе Ёшики, и тело у него легкое, потерявшее практически всякий вес, когда он спускается по лестнице и замечает знакомую фигуру в прихожей. Хикару стоит у двери, перекидывается парой лёгких слов с его матушкой, что-то кивает, широко, по-детски сияет, и в ту же секунду, как только взгляд падает на Ёшики, эта улыбка становится ещё шире, теплее. «Сегодня», — пульсирует в висках, крутится на кончике языка. Он идёт к нему слишком легко, слишком невесомо, будто весь мир перестал сопротивляться его шагам. — Сегодня, — вырывается полушёпотом. — Ась? — Хикару моргает, склоняя голову набок. В его движении есть что-то растерянно-наблюдательное, и от этого у Ёшики ещё сильнее сжимается грудь. Он позволяет себе задержаться, рассмотреть его лицо, как будто пьёт его глазами. Каждый изгиб губ, каждая ресница, солнечный отблеск в волосах. Хикару не выдерживает первым, отводит взгляд, переступает с ноги на ногу, теребя ремешок часов. Ёшики присаживается на порожек гэнкана, наклоняется, будто всё это — случайный момент, как бы между делом. Пальцы возятся со шнурками на кедах, но голос звучит мягко, ровно, хотя внутри всё дрожит: — Давай пойдём куда-нибудь после уроков. Сегодня. Куда захочешь. Что скажешь? Хикару замирает прямо над ним. Смотрит сверху вниз, и несколько секунд в этом взгляде есть всё — и сомнение, и вспугнутая радость, и осторожность. Его плечи чуть приподнимаются, он втягивает воздух. — Угум, — кивает он наконец. Голос звучит сдержанно, но уголки губ всё равно тянутся в ту самую узнаваемую, солнечную улыбку. — Вот и отлично, — отвечает Ёшики, резко затягивая узел на кедах, будто ставит точку. А внутри у него вместо точки – бесконечных многоточий пожар. Но «сегодня» снова срывается. Всё рушится об одно простое «ах, да» — они оба вдруг вспоминают, что вообще-то уже завтра фестиваль, утром нужно будет отвезти камеру, а значит её ещё надо разобрать, аккуратно сложить и подготовить к перевозке. После школы их день тонет в липкой тягучей жаре. Солнце жарит так, что сад кажется раскалённой печью, воздух дрожит, словно натянутый пластик. Они тащат штативы, снимают линзы, раскручивают винты, складывают гирлянды в спутанные клубки проводов. Пот щекочет виски, прилипает к футболкам, делая ткань тяжелее. Хикару, щурясь, хмурит лоб, придерживая ладонью линзу, чтобы та не упала, и сбивает светлую челку назад, но она всё равно сразу же липнет к коже. Ёшики с тоскливой обречённостью присасывается к стакану с водой; прикладывается к нему, будто это последний источник жизни. Вода теплая, никакого спасения, и он чувствует, как по горлу медленно стекает густой, тяжёлый глоток. “Вот так признаться?”, — думает он: с грязными руками, насквозь пропотевшей футболкой, в пыльном саду под жужжание насекомых. Полная антиромантика. Он украдкой кидает взгляд на экран телефона. Осталось 30 часов. Чёрные цифры врезаются в сознание, как клеймо. Каждая минута, каждый выдох будто вычёркивает у него шанс за шансом. Они разбирают камеру медленно, мучительно аккуратно, как хирурги: не дай бог что-то поцарапать или забыть. Складывают все детали в отдельные коробки, сматывают провода кольцами, обматывают скотчем, гирлянды туго закручивают и проверяют ещё раз. И ещё раз. И в третий раз — потому что Хикару всё время вспоминает что-то, что можно упустить. Ёшики смотрит, как он наклоняется к ящику, как серьёзно, с нахмуренными бровями, отмечает галочкой в списке каждую мелочь. И от этого чувства — невозможности вырвать его на миг из этой суеты, обнять, сказать, — внутри всё обжигает ещё сильнее. Уже после ужина, переодевшись в сухое и чистое, Хикару растянулся на татами, подложив ладонь под затылок, и затараторил чуть тише, чем обычно, словно убаюкивая сам себя: — Завтра ведь всё уже начнётся. Даже не верится, да? Думаешь, много людей зайдёт посмотреть? — Угу, — отзывается Ёшики, плюхнувшись на футон и уткнувшись носом в его подушку. — Надо будет не забыть взять вентилятор. Если линза запотеет, всё насмарку. — Угу. — И кабель питания... длинный. Тот, что в кладовке. Помнишь? — Угу, — снова глухо откликается Ёшики. Хикару хмурит брови, поворачивает голову и смотрит на него – а тот лежит, прикрыв глаза, и лениво жмурится, будто кот на солнце. — Ты вообще меня слушаешь? — Угу... — с задержкой и уже с легкой улыбкой. Хикару фыркает, переворачивается на бок и толкает его ступнёй в бедро: — Эй! Ёши, серьёзно. Я говорю важные вещи! — Я тебя слушаю, — тихо отзывается тот, наконец приоткрыв глаза. — Просто ты сам важнее. Хикару моргает, непонимающе распахнув глаза. Щёки его мгновенно заливаются цветом и он резко поворачивается обратно на спину, замолкая на несколько долгих секунд. Тишина пролегает между ними, и именно в ней Ёшики вдруг чувствует движение — футон чуть приминается, и тепло от чужого плеча оказывается почти вплотную рядом. — Дурак, — шепчет Хикару, будто оправдывая собственный жест. — Завтра важный день. А ты валяешься и нюхаешь мою подушку. Ёшики усмехается, жмурясь, и прижимается носом ещё сильнее, практически полностью утопив в ней лицо. Он слышит его дыхание — лёгкое сопение, горячее и чуть влажное, доносящееся прямо к его уху. Оно щекочет кожу, пробегает мурашками вниз по шее. Медленно, почти нехотя, он открывает глаза и поворачивает голову. Кончик его носа скользит по носу Хикару — так легко, будто случайно, но от этого случайного касания у него перехватывает дыхание. Воздух между ними густеет, тянется, перемешивается. «Сейчас?...», — неслышно для мира думает Ёшики. Он смотрит в глаза напротив — дрожащие отблески, зыбкие и неуловимые, и замечает, как тяжёлое молчание накрывает их обоих, будто одеяло. Ему страшно пошевелиться, чтобы не разрушить эту хрупкую близость. Хикару тоже смотрит — прямо, открыто, но не двигается. «Давай…», — молнией пронзает Ёшики. Он пытается заставить себя сказать его имя, но получается лишь еле заметно шевельнуть губами. «Ну же…», — он давит на застывшие связки, но голос всё равно не выходит. И тогда нос чуть соскальзывает к щеке Хикару. Между их губами остаётся всего ничего — один-единственный миллиметр. Они одновременно вздрагивают, будто что-то внутри отозвалось одинаковым толчком. И тут Ёшики делает немыслимое: движется вперед и мягко прижимается лбом к его лбу, зажмуривается, будто в темноте будет легче. «Не могу…», — обрывается у него в груди. Хикару шумно выдыхает, горячо касаясь его кожи. Движение его ресниц Ёшики чувствует на своих веках — так близко они друг к другу. Всё ещё балансируют на краю, и он ясно осознаёт: Хикару не отстраняется, но и не шагает навстречу. Что он думает? Ему неинтересно? Скучно? Страшно? Безразлично? Любой ответ пугает до дрожи, и оттого Ёшики не спрашивает. Он лишь медленно ведет ладонь по футону, пока подушечки пальцев не касаются тёплой руки. Та вздрагивает, но не убирается. Ёшики замирает, а потом цепляется пальцами за его пальцы, скользит по загрубевшей коже у костяшек. — Ёши… — едва слышно, как вздох, шепчет Хикару. Этот шёпот бежит мурашками от затылка до пяток. — Можно я… Внутри Ёшики что-то обрывается. Он распахивает глаза, ресницы цепляются за ресницы — едва ощутимо, но от этого касания сердце колотится так, будто хочет вырваться наружу. Он крепче сжимает ладонь Хикару, но та вдруг, как вода, ускользает из его пальцев. — …Нет, ничего. Извини, — голос Хикару ломается на полуслове. Он отстраняется резко, будто обжёгся, отползает к самому краю футона. — Нам… нам пора расходиться. Завтра рано вставать, и столько всего нужно сделать… — слова сыплются сбивчиво, быстрее, чем он успевает их осознать, будто он убегает от чего-то внутри себя. — Иди давай… — он вдруг резко обрывает себя, в горле у него пересохло. — Я хочу спать. И он отдаляется, поджимает колени и поворачивается к Ёшики спиной. Тишина. Она слишком плотная, ненормальная. Она давит на барабанные перепонки, жжёт внутри груди. Ёшики чувствует, как его сердце трескается. Рука всё ещё хватается за воздух — в том месте, где только что была ладонь Хикару. Он снова и снова, отчаянно, беззвучно пытается заговорить, прорвать этот вакуум. Сказать хоть что-то. «Пожалуйста… да, конечно можно… да-да-да…», — кричит у него внутри каждая клеточка. Но снаружи — ни звука. Ни одного. А потом становится уже слишком поздно. Он смотрит на его спину, на напряжённо сведённые лопатки, и горький ком сжимает горло так сильно, что невозможно дышать. — …Спокойной ночи, Хикару, — прозрачным, почти бесшумным шёпотом выдыхает он. Поднимается на ноги, чувствуя, как разламывается пополам. Его собственная тень кажется ему пустой, отрезанной. И, закрывая за собой дверь, он понимает: половина его сердца осталось там, в комнате, на краю футона рядом со спиной Хикару.

***

Жаркое утро горело в зените уже с самых первых часов. Воздух дрожал, расплавленный, разливающийся над раскалённым асфальтом, а цикады пели так громко, что казалось от этого звона вот-вот затрещат и лопнут барабанные перепонки. Всё вокруг напоминало суетливый улей: в глубине деревни один за другим поднимались шатры для ларьков, мужчины натягивали верёвки для фонариков и бумажных гирлянд, женщины раскладывали коробки с тканями и лакомствами, а школьники носились туда-сюда, помогая, где только могли. Фургончик старосты — дедушки Микасы — с трудом протиснулся на тесную площадь. Скрипучий кузов, нагруженный до отказа, грохотал и подпрыгивал на кочках, пока двое подростков — один с задумчиво прищуренными глазами и лбом, влажно блестящим от пота и другой — с неровно зачесанной в стороны тёмной чёлкой — принимали на себя тяжёлую, неповоротливую конструкцию. Камера, их гордость, громоздкая и требующая дьявольской точности, стояла теперь посреди этой суеты. Хикару склонился над ней, возился с винтами и проводами, бормоча себе под нос инструкции, словно заклинания. Пот стекал по вискам и рубашка липла к спине влажными пятнами. Ёшики стоял рядом, держа кабель, всматриваясь в него чуть дольше, чем следовало, чувствуя, как от жары или от чего-то совсем иного внутри всё плывёт, дрожит. И вдруг — глухой звон. Отвертка выскальзывает из пальцев Хикару и со звоном ударяется о землю. — Ай… — он тихо шипит, перехватывая руку за запястье поверх ремешка часов. Лицо его морщится, как от внезапной судороги, и он машинально сжимает пальцы, будто проверяя, слушаются ли они. Ёшики почти на автомате ловит инструмент, прежде чем тот успевает покатиться в сторону, и тут же наклоняется ближе, осторожно касаясь его руки. Его пальцы прохладнее, чем горячая от солнца кожа. — Всё нормально? — голос выходит мягким, почти шёпотом. — Перенапрягся? Хикару моргнул, будто возвращаясь в реальность. Он пару раз пробует сжать-разжать ладонь, снова морщится, но быстро отмахивается, натянуто усмехнувшись. — Та ну, пустяки, — он фыркает, закидывая голову назад: так, что капельки пота скатываются по шее. — Попробуй ещё прикрутить такую махину… тут всё, что угодно, перенапряжётся. Даже мозги. Он смеётся, коротко, будто прогоняет неловкость, и берётся за другой инструмент, хотя пальцы всё ещё слегка дрожат. — Давай тогда я, — говорит Ёшики, протягивая руку к инструменту. — Ха, щас, — Хикару мгновенно отфыркивается, вытирая вспотевший лоб тыльной стороной ладони. Улыбка у него широкая, дерзкая, привычно беззаботная, но дыхание сбито. — Ты ещё всё вверх ногами сделаешь. Лучше предоставь это дело профессионалу. — Ага, профессионалу с кривыми руками, — бурчит Ёшики, но всё же отступает, пряча беспокойство за ворчанием. Ему даже нравится это: подставляться под шутки Хикару, чтобы только слышать его голос, этот чуть хрипловатый смех, который разлетается по стенам камеры, будто прилипая к ним. Смешки растворяются в гулкой тишине летнего дня. Вокруг шумят люди, цокают молотки, хлопают тканью палаток. Наконец они закрепляют каркас. Остаётся самое последнее – натянуть кальку на внутреннюю стену, экран для проекции. — Ну, пошли, — бормочет Хикару, зажимая в зубах прищепку и нагибаясь, чтобы протиснуться внутрь. Ёшики следует за ним, держа угол кальки. Пространство оказывается таким тесным, что плечи их задевают друг друга, ткань рубашек липнет к коже. Воздух здесь неподвижный, тяжёлый, пахнет нагретым деревом и чем-то, что принадлежит только Хикару — шампунем, потом, дыханием. — Подержи ровнее, — тихо бурчит Хикару, тянущийся на носочках вверх, чтобы прицепить верхний край. Его голос звучит прямо у уха, и от этой близости у Ёшики будто подкашиваются колени. Он поворачивает голову, и едва не задевает его висок кончиком носа. Слишком близко. Слишком. Он сглатывает, ощущая сухость в горле. И прежде, чем успевает испугаться своей же смелости, выдыхает: — Хикару… Имя звучит тихо, глухо, но в замкнутом пространстве отзывается эхом, будто крик. Хикару вздрагивает, поворачивая голову. Их взгляды сталкиваются в полутьме, вытянутые руки застывают в воздухе. Прищепка падает на пол. И вот: всё. Они стоят так близко, что дыхание Хикару обдаёт его губы. У него грудь ходит ходуном, словно он только что пробежал километр, подбородок дёргается, будто он готовится что-то сказать, но слова не выходят. Ёшики опускает руки. Хотел. Думал — сказать, выложить всё, хотя бы попробовать. Но опустив их, он вдруг понимает: ладони его упали на стену с двух сторон от Хикару. Окружили плотным кольцом. Хикару не вырывается. Просто стоит, прижавшись лопатками к стене, и смотрит. Взгляд цепляет, электризует. Ток будто пронзает кожу, разливается в груди, жжёт у корней волос. Ёшики не успевает подумать. Он забывает весь заготовленный текст. Забывает, что хотел сперва говорить, потом делать. Он уже наклоняется вперёд. Хикару втягивает воздух и жмётся сильнее к стене, дёрнув подбородком. Губы Ёшики оказываются так близко, что почти касаются его щеки. «Давай. Сначала скажи ему. Ну скажи же. Какая разница, где и как. Просто сделай это. Ну же». — Хикару… Я… — севший шёпот Ёшики будто царапает ему горло. Он чувствует, что ещё миг — и слова сами сорвутся, станут явью, необратимой и страшной. — Охайо! Есть тут кто? — чужой голос снаружи разрезает воздух, как плеть. Ёшики вздрагивает, будто от удара током, руки обвисают, шаг назад отдаётся пустотой в пятках. Внутри обрывается что-то натянутое, хрупкое. Хикару выскакивает наружу так быстро, словно только и ждал повода вырваться. И уже через мгновение из-за стенки слышится его заливистый смех — солнечный, лёгкий, будто ничего и не было. Слышатся обрывки оживлённого разговора, его голос звучит так свободно, так непринуждённо, что у Ёшики всё внутри сжимается и опадает. Он остаётся в темноте один. Медленно моргает. Проводит ладонями по лицу. Ему хочется выть. Что он вообще делает? Что только что… пытался… Стыд накатывает густым, вязким облаком. Ладони сами ползут в волосы, сжимают их до боли, взлохмачивают. Внутри начинается привычная дрожь, трясучка от накручивания: сердце бьётся где-то в висках, руки готовы разорвать себя самого на куски. И вдруг полог ширмы приподнимается. Хикару просовывает голову внутрь — всё такой же сияющий, будто ничего странного и не заметил. — Ну и чего ты там застрял? — роняет он обыденно, даже с лёгкой усмешкой. — До начала фестиваля всего час остался, а нам ещё вон сколько успеть надо. Ёшики застывает на секунду, будто его ударило током во второй раз, но уже другим — мягким, спасительным. Он облегчённо выдыхает. Словно небо милосердно дарует ему отсрочку. И он бесконечно благодарен, что Хикару даёт им возможность сделать вид, будто всей этой невыносимой неловкости… просто не было. Фестиваль начинает оживать. На площадь подтягиваются первые люди — сначала осторожно, будто примеряясь к жаре и суете, потом всё быстрее и шумнее. В воздухе пахнет жареным, сладкой ватой, прохладным металлом наспех возведенных конструкций. Где-то гудит микрофон на репетиции, дети с визгом носятся меж палаток, старики переговариваются в сторонке, девушки поправляют лёгкие юкаты. А у Хикару и Ёшики — свой вихрь. Они только и успевают, что мотать плёнку в камере-обскуре по кругу, следить, чтобы не зажевало, проверять звук, подправлять крепления. Всё время что-то идёт не так: где-то фонит, где-то соскочил зажим, где-то скрипит катушка. Они чинят это на ходу, буквально на коленке, перекидываются короткими взглядами и выдыхают облегчённо, когда всё снова начинает работать. И самое приятное — когда люди выходят из их конструкции. Кто-то вслух ахает, кто-то смеётся, кто-то восторженно бормочет, оборачиваясь ещё раз. Ёшики ловит эти эмоции на лицах, будто отклики на струнах, и сам невольно улыбается. Но усталость накапливается очень быстро: жара никуда не девается, одежда прилипла к спине, голова гудит. А впереди ещё целый вечер. В какой-то момент Хикару отрывается от бесконечной беготни, смахивает со лба мокрую чёлку и решительно говорит: — Всё, я бегом! Нам нужно хоть что-то холодное, иначе свалимся. И пока Ёшики остаётся у камеры, он удирает сквозь толпу. Возвращается через несколько минут с ледяной газировкой, на которой тут же выступает конденсат и с бумажным пакетом, набитым закусками. Внутри — типичный фестивальный набор: якитори, такояки и, конечно же, палочка с карамелизированным яблоком, которую Хикару купил «просто потому что захотелось». Он всё это сгружает прямо на колени Ёшики и радостно протягивает ему банку, запотевшую и ледяную, как спасение. — На, держи. Мы, блин, заслужили. Ёшики смахивает пот со лба, благодарно кивает и прижимает холодную банку газировки к щеке. От неё сразу идёт приятная дрожь по всему телу. Он открывает её резким щелчком и делает жадный глоток, почти задыхаясь от облегчения. Газировка шипит и жжёт горло пузырьками, охлаждая изнутри. Хикару не отрывает от него взгляда. Смотрит на то, как по шее Ёшики скатывается тонкая струйка пота, как движется кадык в горле, как чуть прищуриваются глаза от резкой, сладкой прохлады. Он будто забывает дышать и вздрагивает, когда Ёшики, как ни в чём не бывало, протягивает ему банку. — На, — хрипловато говорит тот, и Хикару, не моргнув, берёт её. Ни секунды не сомневается, подносит к губам и присасывается прямо к тому же краю. Сладкий вкус с пузырьками кажется ещё более острым, чем обычно. Они сидят бок о бок и, когда посетителей нет, позволяют себе расслабиться. — Никогда больше, — тяжело выдыхает Хикару, откидываясь назад и прикрывая глаза. — Вот честно, я больше ни за что не соглашусь на проектную деятельность. Пусть этим страдальчеством занимаются ребята из клуба. — Угу, — кивает Ёшики, поправляя ремешок фотоаппарата на шее. Он и так устал — помимо беготни с камерой, ещё и фотографии для фотоклуба должен делать. В голове у него уже мелькают кадры, которые он хочет поймать вечером: фонарики на воде, детские маски лисиц, дымящийся такояки. Они переглядываются — одинаково вымотанные, но довольные. — Слушай, — Хикару наклоняется ближе, по-заговорщицки, — а если свалить? Ну чисто ненадолго. Ёшики хмыкает. — И как? Хикару вытаскивает из кармана измятый листок и быстро, на коленке, чертит пару иероглифов: 「休止中」 — “перерыв”. Добавляет рядом кривую рожицу с высунутым языком. — Во, идеально. Они оба давятся смехом, уже собираясь повесить табличку на вход и дать по съебам, как вдруг сверху на них наваливаются сразу два голоса: — Парни! Вот вы где! Юки и Асако буквально вырастают рядом. Улыбающиеся, возбуждённые. — Через десять минут выступаем хором, — возбуждённо тараторит Юки, — давайте-давайте, пойдём! Это же нельзя пропустить, мы столько готовились! Ёшики и Хикару в унисон: — Неееет… только не хор… — У нас тут работа! — начинает выкручиваться Хикару, показывая руками на их камеру. — А если люди зайдут, а если что-то сломается? Асако молча приподнимает бровь и переводит взгляд на уже повешенную табличку с надписью «休止中» и рожицей, которую Хикару так старательно нарисовал. Ёшики быстро зыркает на него из-под чёлки, краснеет и тихо шепчет: — Молодец, блин. Хикару только беспомощно пожимает плечами и криво ухмыляется. Через мгновение их уже берут под локти и буквально конвоируют к небольшой сцене, где собираются школьники и местные жители.

***

Весь класс толпится у входа за сценой. Гул, перешёптывания, кто-то поправляет одежду, кто-то мнёт в руках листок с текстом. Маки аж трясётся от предвкушения, его глаза блестят, как у ребёнка. Юки, кусая губу, тихо признаётся: — Я немного волнуюсь… Ёшики стоит чуть в стороне, глядя себе под ноги, тяжело вздыхает. В груди пустота, только мысль одна: лишь бы всё это поскорее закончилось. И вдруг — рядом мягко появляется Хикару. Как будто всегда был тут. Их локти соприкасаются, и он чуть сдвигается ближе, легко прижавшись плечом. Наклоняется к самому уху: — Нервничаешь? Ёшики, не поднимая взгляда, тихо шепчет: — Нет. И украдкой улыбается, заправив чёлку. Но под ложечкой всё равно неприятно сосёт. По команде Хары-сенсея они начинают подниматься на сцену и выстраиваться рядами. Ёшики, как самый высокий, оказывается в заднем. Но Хикару, вопреки всему, протискивается рядом, и его ладонь на миг скользит по запястью — короткое, почти невесомое касание: не очкуй. Ёшики тихо усмехается. И хор начинает петь.

«И пусть зима постепенно перейдёт в весну,

И пусть луна нам день грядущий падает…»

Голоса переплетаются, чистые, чуть дрожащие. Перед сценой собираются люди: семьи с детьми, пожилые, подростки. Дети визжат, кто-то смеётся, кто-то снимает на телефон. Ёшики водит взглядом по лицам и вдруг замечает Каору с матушкой. Та держит её за плечи, что-то говорит, улыбаясь, и Каору кивает, жмурясь от огней фонариков.

«Облака заклиная, желание загадай,

Пусть уплывают за будущего горизонт…»

Переплетения гирлянд мягко подсвечивают пространство вокруг, отгоняя вечерний сумрак, над толпой развеваются огненные рыбки бумажных фонарей. Где-то сбоку шипят такояки и жареными кальмарами. Сцена кажется частью самого фестиваля, словно песня и есть дыхание этой ночи.

«И в тишине лелей мечты своей души,

И в тайне ты за путеводною звездой иди…»

Хикару стоит так близко. Ёшики чувствует, как ладонь сама собой скользит вниз. Он осторожно, украдкой, нащупывает пальцы Хикару, проводит кончиками по его суставам.

«Даже если лучи солнца сейчас не смогут засиять,

Пусть день грядущий подарит нам любви тепло, всегда…»

Хикару едва заметно вздрагивает, но тут же сам тянется в ответ. Их пальцы переплетаются в полутьме сцены, под прикрытием одноклассников, как будто это самое естественное, что могло произойти.

«Так улыбнись, мой милый друг,

Посмотри тень прошлых дней, как мерцает…»

Тепло от его ладони разливается по всей груди Ёшики, затекает в горло, будто в сердце вбивают светящийся клин. Он думает: вот и всё. Больше ничего не нужно. Пусть так будет всегда. Пусть просто всегда будет рядом. Пусть всегда держит за руку.

«Только помни и не забывай её…»

Ёшики поёт, но не слышит своего голоса. Он слышит только их дыхание рядом и чувствует их руки, сомкнутые под звуки песни.

***

Фестиваль подходил к концу. Гомон стихал, фонари качались на ветру, а последние посетители тянулись к дорожке, ведущей вверх — к склону у храма, откуда открывался лучший вид на фейерверки. Хикару и Ёшики уже знали, куда идти. Они поднялись чуть выше толпы и, отыскав свободное местечко на траве под соснами, сели рядом. Хикару держал в ладонях два стаканчика колотого льда — зелёный с сиропом мелона для себя, красный с клубничным для Ёшики. Лёд уже начал таять, обжигал пальцы сквозь пластиковую стенку. — У нас идеальное место, — сказал Хикару, зачерпывая лёд ложечкой. — Если б только не комары. — Терпи, — усмехнулся Ёшики. — Искусство требует жертв. Первая вспышка озарила небо. За ней — вторая, третья, четвёртая. Огни рассыпались над Кубитачи то золотыми нитями, то синими дождями, то пурпурными кольцами. Их отражения мягко дрожали в глазах Хикару. Ёшики молча смотрел на него. Сейчас. Идеальный момент. Лучше и не придумаешь: теплый ветер, сверкающее небо, лёд в руках, Хикару рядом. Всё как будто само подталкивает: вот он, момент. Ёшики вздрагивает от залпа: так громко, что в груди звенит. У него остаются считанные минуты. Из головы вылетают все слова, язык разбухает, во рту пересохло. Чашка со льдом опускается в сторону. Минута. Закусив губу, он обтирает влажные ладони о подол рубашки. Случайно задевает край сумки. Внутри звякает что-то металлическое. 30 секунд. Пальцы нащупывают знакомый холодный металл. Жестяная баночка. Одноразовая камера, подарок Хикару. Мысль вспыхивает сама, врезается в его решение, ломает его намерение. 20 секунд. Он достаёт банку. Крышка снимается с сухим щелчком. 10… 9… 8… Он поднимает её. Наводит линзу на профиль Хикару. Зелёные, голубые, красные всполохи от фейерверков переливаются по его лицу, танцуют в радужке. 7… 6… 5… Ёшики задерживает дыхание. 3… 2… Мягкий щелчок затвора. 1. Его сердце… продолжает биться дальше. Хикару поворачивает голову. — …Серьёзно? — он смотрит на банку в руках Ёшики, глаза округляются. — Ты только что использовал её? Ёшики молча кивает. Губы дрогнули в попытке улыбки. — На что? Он долго собирается с силами и произносит: — На то, что стоило этого единственного кадра. Хикару щурится подозрительно. — Я что, опять жевал лёд с глупым лицом? — Угу, — отвечает Ёшики и после паузы тихо добавляет: — Но всё равно красиво. Хикару краснеет до кончиков ушей, быстро отворачивается. — …Вот только не показывай мне её потом. Никогда. — Не покажу, — обещает Ёшики. — Она будет только у меня. И они снова замолкают, глядя, как над деревней продолжают распускаться огненные цветы.

***

Воздух в классе тёплый и тяжёлый, пахнет солнцем и мелом. Из открытого окна вяло шуршит листвой школьный двор. На доске — аккуратный список летней домашки. Хара-сенсей ровным голосом проговаривает задания, шутит что-то о «не растерять знания за каникулы». Всё как всегда. Всё как будто никогда и не менялось. А Ёшики дышит. Дышит. Хотя вчера был уверен, что если не скажет — его сердце просто остановится. Что утром он уже не проснётся. Но вот оно: первое августа. Урок. Мел. Голос сенсея. Хикару сидит в соседнем ряду, наискосок. Склонён над тетрадью, но украдкой, как будто нечаянно, бросает на него взгляды через плечо. Ёшики не замечает их. Голова низко опущена. Губы пересохшие, потрескавшиеся — даже гигиеничка не помогает. Он кусает их до боли, пытаясь удержать дыхание ровным. «Опять. Опять я пошёл на поводу у своей нерешительности». «Вчера был идеальный момент. Лучше уже никогда не будет. Я всё проебал». Ладони сжаты в кулаки до побелевших костяшек. Плечи чуть дрожат. Сенсей продолжает говорить что-то про литературу, про чтение на лето. В классе кто-то смеётся в ответ на его шутку. Смех льётся легко, беззаботно, как обычно. А Ёшики кажется, что смеются над ним: над его тишиной, над его нерешённостью, над этим «не сказал», что комом застряло в горле. Он дышит через раз. Пытается смотреть на доску, но буквы расплываются. Злость на себя медленно переполняет грудь: не на мир, не на Хикару, а только на себя. «Вчера было всё. Ветер. Огонь в небе. Он рядом. И я опять. Снова». Он отводит взгляд в сторону, на край парты, к деревянной щели. Словно там, в узкой тёмной полоске, может спрятаться всё это чувство. Звонок. Резкий, долгий. В классе сразу поднимается скрип стульев, шелест тетрадей, голоса. Кто-то уже строит планы: «Я поеду к родственникам в Нагоя!», «А мы всей семьёй в Киото!». Смех, обрывки разговоров, лёгкая какофония каникул, которые только что начались. Ёшики не двигается. Сидит, уставившись в серую поверхность парты, пока весь класс вокруг него шумит и гудит. — Эй. Голос раздается над самым ухом. Он поднимает голову, и словно солнечный луч бьёт прямо в затылок — горячо, ослепительно. Свет застревает в волосах Хикару, делая их золотистыми, будто прядь к пряди горит. Хикару стоит рядом, сузив глаза в ленивом прищуре. Голова чуть наклонена на бок, уголок губ приподнят в знакомой, полусонной усмешке. — Что, уже тоскуешь по урокам? Ёшики фыркает, нарочито резко отодвигая стул, поднимаясь к нему. — Ни в коем случае. И только в груди внезапный толчок, будто сердце на миг забыло, что его работа – просто качать кровь, а не сбиваться с ритма каждый раз, когда Хикару смотрит так близко. Коридор был полон гулких голосов и шагов: последние крики одноклассников, хлопки дверей, скрежет сдвигаемых стульев. Хикару, подмигнув, толкнул Ёшики локтем в бок: — Быстрее давай. Пока Маки с девчонками не выловили нас и не потащили «праздновать». Он изобразил пальцами кавычки. — Только не снова караоке, — хмыкнул Ёшики, послушно ускоряя шаг. Они подошли к ряду шкафчиков у выхода. Металлические дверцы блестели в вечернем солнце. Хикару открыл свой, сунул руку внутрь, а в следующее мгновение оттуда что-то плавно выскользнуло и упало на пол. Белый конверт. Ёшики машинально наклонился и подхватил его. Пальцы сразу ощутили плотную бумагу, чуть шероховатую, с лёгким запахом сладких духов. На углу — аккуратная женская подпись. Узнаваемый почерк. Он даже не успел как следует подумать — только почувствовал, понял: признание. Письмо. Он протянул его Хикару, и тот, едва взглянув, вскинул брови, недовольно поморщился — будто это происходило уже не в первый раз. — Выброси этот мусор, — сказал он равнодушно, вытащив из шкафчика кроссовки. Ёшики будто словил удар под дых. Мусор? Разве чужие чувства — это мусор? — Пожалуйста, ответь ей, — выдохнул он, чувствуя, как перехватывает горло. — Зануда, — безразлично хмыкнул Хикару. — Хикару, я серьёзно. Это ведь не шутки. Тот, не поднимая глаз, выдернул из шкафчика спортивную сумку, молча закинул её на плечо и только потом, с ленивой усмешкой, обернулся: — И что бы ты хотел, чтобы я ей ответил? У Ёшики закружилась голова. Вот оно как. И почему он… почему он посмел всё уже решить за них двоих? Есть ведь нормальные люди. Те, кто напрямую признаются, кто находит в себе смелость сказать. А есть он… Он, который молчал, тянул, откладывал. Он, который выстроил в голове целое будущее, расписал на десятилетия, не сказав ни слова. Не спросив. Просто украл — у Хикару, у себя — возможность выбора. Горечь подступила к горлу. Кулаки сжались до хруста, ногти впились в ладони. — Я бы на твоём месте согласился, — сказал он хрипло. Хикару замер, прищурился: — …Что? — Я бы согласился. Будь я на твоём месте. Она ведь тебе нравилась, правда? Нравилась. — Да, — неохотно признал Хикару. — Но это было ещё в начальной школе. Это не имеет смысла. Ёшики поднял голову, глядя прямо. — А что тогда имеет? — вырывается у него. Секунду стоит тишина, лишь гулкий шум коридора льётся где-то издалека — голоса, смех, стук дверей. Хикару приподнимает брови, в его взгляде появляется тень насмешки, но голос звучит мягко: — Серьёзно? Ты же сам знаешь. Это всё… детский сад. «Скажи ему, — кричит внутри всё. — Скажи, что для тебя это не детский сад. Скажи, что ты…» Но язык будто чужой, тяжёлый, разбухший. И вместо правды вылетает совсем другое, грубое, рвущееся на свободу: — Может, ты просто боишься? Боишься, что у тебя ничего не выйдет. Как удар. Ёшики сам замирает, ошеломлённый. «Нет! Не это! Я не хотел! Не так!» Глаза Хикару расширяются, в них мелькает что-то острое, болезненное — как будто слова Ёшики вонзились прямо в сердце. Он открывает рот, но не сразу находит, что ответить. Внутри у Ёшики всё рушится. Он делает шаг назад. Потом ещё один. Воздуха не хватает. Хикару, уже более резко: – Подожди. Что ты имеешь в виду? Ёшики чувствует, что если останется ещё хоть на секунду, то разорвётся на части. Он резко разворачивается и бросается прочь по коридору. – Ёши! — окликает Хикару. Слово врезается в спину, как горячая стрела. – Оставь меня в покое! — огрызается он через плечо, ускоряя шаг. Голос срывается, звучит так, будто его бросили на камни. И он уже несётся прочь, вниз по лестнице. В коридоре всё дрожит, всё плывёт перед глазами. «Нет, нет, нет! Я не это хотел сказать!», – бьётся мысль в голове, но ноги уносят его дальше, прочь. Прочь от взгляда, прочь от Хикару.

***

Ёшики с грохотом захлопывает за собой дверь, спина тут же врезается в неё, будто он пытается удержать весь мир по ту сторону. Его ноги подгибаются, и он съезжает вниз, пока не оказывается на холодном полу. Пальцы сами находят волосы, вцепляются, натягивая кожу на висках, как будто боль снаружи сможет заглушить то, что клокочет внутри. Где-то за стеной август тянет высокую ноту — стрекочут цикады, но слышится лишь один длинный, тонкий звук, как лезвие по стеклу. Больно. Больно. Больно. Грудь сдавливает изнутри, горечь подступает к самому горлу, вязкая и сухая, как будто он проглотил пригоршню пепла. В носу щиплет, глаза дергает, но слёз нет. Нет ни капли. И от этого только хуже. Он вслушивается в собственное дыхание: рваное, тяжелое. Рука сама зажимает рот, глушит срывающиеся изнутри хриплые звуки. Вторая ладонь намертво впивается в колено, ногти царапают ткань. Есть нормальные люди. Гениальные. Правильные. Те, кто умеет прямо говорить о чувствах. Те, кто признаётся, когда приходит момент. А есть он. Он, который всё тянул, тянул, и теперь… всё похерил. Губы дрожат, но слёз всё равно нет. Даже плакать как следует и то не выходит. К чёрту. Кому он вообще сдался? Со своей глупой, наивной любовью? С этим нелепым сердцем, которое думает, будто его кому-то может хватить? В комнате стоит красный свет лампы, разливаясь по углам, будто всё вокруг окунули в кровь. Его тёмный профиль рвётся на части в этих мазках, и он чувствует себя куском плёнки, который вот-вот сгорит прямо в проявителе. Он с силой втягивает воздух, до боли в лёгких, и глушит рыдание в ладонь. Но слёз всё равно нет. Только пустота и горечь, как будто внутри высохло даже это. «Хотел быть взрослым?», – мысленно шепчет он сам себе. «Пожалуйста. Вот и будь взрослым. Учись принимать ответственность за свои слова. И за молчание тоже». Он сидит так долго, неподвижно, будто замурованный в красный свет. Наконец, стиснув зубы, Ёшики поднимается. Ноги дрожат, будто чужие, но он заставляет себя сделать шаг, другой. Мир вокруг всё ещё плывёт, но вот – знакомый запах проявителя и закрепителя, ровные поверхности, привычный порядок действий. В кармане две катушки с плёнкой. Они будто жгут его сквозь ткань. Руки трясутся, когда он закрепляет катушку, когда льёт жидкости, когда отсчитывает секунды. Но движения настолько знакомые, отточенные, что они сами по себе собирают его воедино. Только бы не думать. Только бы не слышать собственные мысли. И он держится за эту рутину, как за спасательный круг. Плёнка из жестяной баночки. Та самая. Когда на мокрой поверхности начинает проступать изображение, Ёшики почти перестаёт дышать. Он кусает губы, не позволяя ни звуку, ни рыданию сорваться наружу. Только частое дыхание, дрожащие плечи и красный свет, режущий по глазам. Перед ним проявляется он. Хикару. Профиль, высокий лоб, чуть прищуренные глаза, направленные вверх. На сетчатке застыли разноцветные отсветы фейерверка. Смешавшиеся линии света — зелёные, синие, красные — играют по его зрачкам, как будто он сам соткан из света этих огней. Красиво. Невероятно красиво. Хикару был прав: старая плёнка дала засветы, кое-где фон ушёл в молочный налёт, в углу кадра тянется неясная полоса. Но всё это лишь придаёт снимку живости, будто он поймал не картинку, а дыхание. Ёшики замирает, заворожённый. И на миг даже улыбается. Но улыбка сползает так же быстро, как и появилась. Цена. Какая у этого снимка цена. Он понимает: это самый дорогой кадр во всей его коллекции. Дороже тех, что он делал месяцами. Дороже тех, ради которых вставал на рассвете. Цена — его признание. Его «люблю», которое так и осталось не сказанным. Запечатанное не в словах, а в зернистых пятнах серебра на бумаге. Он дрожащими пальцами прищепкой вешает снимок сушиться. Смотрит на него, пока капли медленно стекают по краю. И думает: «Всё потеряно. Правда потеряно.» Теперь ему остаётся только смотреть. Смотреть на снимок — и молчать. Он снова прикусывает пересохшие губы, опуская голову ниже, словно прячась от собственного дыхания. Пальцы шарят в кармане и достают вторую катушку, чуть покрытую серым налётом пыли. Ту самую, что когда-то завалялась под холодильником. Ёшики долго смотрит на неё в ладони, будто решая, стоит ли. Потом делает вдох, выдыхает и начинает проявлять. Когда он поднимает плёнку к красному свету, брови сами собой взлетают вверх. Ах, да… он совсем забыл. Это та самая, ещё с конца прошлого учебного года. Весна. На негативе проступают силуэты: одноклассники, смеющиеся лица, велосипед Хикару, ветви сакуры, затянутые лёгкой дымкой. Кадр за кадром оживает на белой бумаге. Один. Второй. Третий. Ёшики смотрит, и уголки его губ складываются в слабую, горькую улыбку. Сколько всего прошло мимо. Как будто чужая жизнь. И вот — последний снимок. Глаза Ёшики расширяются. Он даже забывает повесить фото сушиться. Сердце ударяет в грудь, и он резко отшатывается назад, а потом — рывком к двери. Хлопает ею так, что красный свет чуть дрожит. В проявочной снова становится тихо. На столе, в опустевшей комнате, остаётся лежать влажная фотография. Толпа выпускников средней школы. В первом ряду — Ёшики, чуть растерянный, но улыбающийся в объектив. Все смотрят прямо в камеру. Все, кроме Хикару. Его взгляд обращён только лишь на Ёшики.

***

Он крутил педали так яростно, что велосипед заносило на каждом повороте. Цепь звенела, шины визжали, а дыхание рвалось наружу обрывками — будто каждое движение легких было уже из последних сил. Ноги горели, жалобно дрожали мышцы, но он только сильнее вдавливал ступни в педали. Закат тянулся за ним огненной полосой. Горы на горизонте заливались густым бордовым, будто мир сам горел вместе с его отчаянием. Как он мог? Как он мог быть таким слепым? Столько времени — и всё впустую. Все эти месяцы, когда он боялся, когда отступал, когда лгал самому себе. Если всё это время Хикару смотрел только на него… ещё тогда, ещё с самого начала. Рубашка прилипла к спине, пот стекал по вискам, сбивался в солёные дорожки на лице. Но он не останавливался. Ни за что. Теперь уже нельзя. Лишь бы успеть. Лишь бы сказать. Улица мелькала размытыми штрихами: дома, заборы, деревья. Всё сливалось в один поток, пока впереди не вынырнул знакомый поворот. Он едва успел затормозить у ворот. Велосипед с визгом скользнул по гравию. — Хикару! — голос сорвался, хриплый и отчаянный. Силуэт во дворе поднял голову. Хикару стоял у велосипеда, только что подставив его под стену. Ёшики, шатаясь, отбросил свой в сторону. Калитка со скрипом поддалась под его толчком. Он сделал два неровных шага, почти спотыкаясь, и замер прямо перед ним. Воздух вокруг вибрировал стрекотом цикад. Закат подсвечивал волосы Хикару алым. Ёшики тяжело дышал, низко опустив голову. Его руки до белизны вцепились в колени, а губы дрожали, но слова застревали где-то внутри. Хикару молчал, держась за руль, и только смотрел на него – с удивлением, настороженностью и каким-то непроизнесённым вопросом. Грудь ходила ходуном, будто внутри билось что-то чужое, не его. Воздуха катастрофически не хватало — он хватал его ртом, шумно, срываясь на сип, но даже на то, чтобы отдышаться, времени не оставалось. — Я… — Ёшики сглотнул, задыхаясь, и тут же сорвался: — Я был неправ! Я… я полный дурак, последний идиот, всё сказал не так, вообще не то… я… — слова путались, сбивались, толкались друг в друга, и он говорил быстрее, чем успевал думать. — Я молчал слишком долго, я… я всё испортил, и… и… Он низко опустил голову, кусая пересохшие губы, до боли в челюсти. Горло сжало так, будто он готов был захлебнуться. — Мне… — новый вдох, рваный, судорожный, — мне без тебя вообще никак. Вот вообще. Плечи затряслись, и он заговорил дальше, срываясь, путаясь, но уже не в силах остановиться: — Всё это время… только ты. Всегда был ты. Ты и только ты. Я… я как будто живу только рядом с тобой, понимаешь? Ты как солнце, чёрт, и без тебя — вот никак, я даже дышать не могу… Он выдохнул – резко, будто выпустил остатки воздуха, и крепко зажмурился, собираясь наконец сказать эти три избитые, но единственные настоящие слова. Тишина вокруг вдруг стала такой густой, что даже цикады стихли, а мир будто замер, ожидая его. — Ёшики… — неожиданно подал голос Хикару, прервав его скомканный монолог. Он прозвучал удивлённо, почти хрипло. — Так это был я?... Я нравлюсь тебе? Сердце ухнуло куда-то в живот, будто провалилось сквозь землю. Ёшики судорожно втянул воздух, поднял взгляд, качнул головой: так резко, что волосы брызнули потом. Алый закат разрезал их пополам: половина лица в свету, половина в тени. Всё вокруг залилось красным. В небе звенели цикады. — Нет, — вырвалось слишком резко. Хикару вздрогнул, как от удара ножом, и в глазах мелькнуло болезненное, ранящее выражение. Ёшики мысленно проклял себя за то, что позволил этой паузе затянуться. Сжал кулаки до белых костяшек, выдохнул и уже мягче, почти с надрывом, произнёс: — Ты мне не просто нравишься. Я люблю тебя. Я чертовски сильно люблю тебя. Вот и всё. Слова сорвались с языка так легко, что на миг он остолбенел. Всё оказалось совсем не страшно: он всё ещё стоит, всё ещё дышит, сердце всё ещё бьётся. Он жив. Ёшики посмотрел прямо в глаза Хикару, дёрнул плечом и опустил взгляд, стараясь удержать дрожь в руках. Резкий вдох Хикару ударил по нервам. — Я… я тоже, — сказал он. Ёшики распахнул глаза. — Ты… ты имеешь в виду, что я… что я нравлюсь тебе?... — Нет, — Хикару качнул головой, и уголки его губ дрогнули в тихой усмешке. — Я тоже люблю тебя, Ёши. У Ёшики подкосились колени. Всё внутри перевернулось. Он сделал шаг вперед, крошечный, будто на цыпочках к краю пропасти. Закусил губу, не отрывая взгляда от лица Хикару, словно боялся, что тот исчезнет, рассеется, как наваждение. — Можно… можно я тебя поцелую? — прошептал тот. — Да, — выдыхает Ёшики, мотнув головой. Затем тут же испуганно пятится назад, побелев лицом и прикрыв рот ладонью, стоит Хикару сделать шаг в его сторону. — Нет! Подожди. Кажется, меня сейчас стошнит. Хикару округляет глаза и под его неловкий аккомпанемент хватает за ладонь и поскорее уводит Ёшики в дом.

***

В комнате пахло нагретыми на солнце татами и садом из чуть приоткрытых ставень. За ними гудели цикады, вкрадчиво и вязко, словно пытались добраться до самого сердца. Ёшики сидел на коленях за низким столиком, всё ещё немного бледный, пришибленный тем, как много всего вывалил наружу. Ладони он сложил в замок и так сильно сжал, что пальцы побелели. Хикару поставил перед ним стакан воды, сам плюхнулся неподалеку, скрестив ноги. — Пей, — сказал он коротко. Ёшики молча кивнул, сделал несколько жадных глотков и опустил стакан, будто боялся, что руки задрожат так, что он его опрокинет. Повисла тишина. Они смотрели друг на друга так, будто впервые встретились. Будто все шестнадцать лет до этого были репетицией, а вот сейчас — премьера. И от этого воздух между ними густел, давил, сбивал дыхание. Хикару прищурился, губы его чуть тронула улыбка, но она тут же соскользнула. — Так… — он провёл рукой по волосам, — и что теперь? — Я не знаю, — выдохнул Ёшики, отвёл глаза и почувствовал, как щеки снова заливает жар. Секунда. Две. Сердце ухает гулко вниз. Они снова встречаются взглядом — и снова отворачиваются. Ёшики машинально начинает мять в руках край подола рубашки, Хикару барабанит пальцами по столешнице, и от этого будто становится только хуже: неловкость разрастается до размеров комнаты. Слова всё ещё висят в воздухе: их обоюдно опрокинутое «я люблю тебя». И каждый из них боится пошевелиться, чтобы эти слова не рассыпались, не исчезли. — Странно, — сказал наконец Хикару. Голос его был чуть ниже обычного. — Всё это время я думал, что… Ну… Это только у меня. Ёшики поднял голову. Глаза их снова встретились. В груди заныло. — А я думал, что только у меня, — сказал он. И оба вдруг выдохнули одновременно. Тишина снова заполнила комнату, но теперь в ней не было тяжести. В ней было что-то другое: осторожное, хрупкое, как тонкий стеклянный сосуд, который боишься задеть. Хикару хмыкнул, вытянул ноги и откинулся назад, упершись ладонями в татами. — Знаешь, это немного бесит, — сказал он, смотря в потолок. — Что именно? — настороженно спросил Ёшики. — Что мы оба, как последние идиоты, столько молчали. Столько времени, – Хикару скосил глаза на него и приподнял уголок губ. – Я же, блин, чуть с ума не сошёл. Ёшики опустил голову, спрятал улыбку. Сердце сжалось и разжалось — сладко, болезненно, до дрожи. — Я тоже, — признался он тихо. Повисла ещё одна пауза. Но теперь она уже не резала, а скорее тянулась мягкой резинкой, и с каждой секундой становилось легче дышать. Хикару, будто сам того не замечая, чуть придвинулся ближе к столу, положил локоть на край и уронил подбородок на ладонь. Ёшики сделал то же самое, и они вдруг оказались ближе, чем были минуту назад. Секунда. Две. Хикару чуть подался вперёд. Ёшики, не глядя на него, тоже сдвинулся — буквально на ладонь. Они оба сделали вид, что просто устроились поудобнее. Но теперь между ними не было пустого пространства или столешницы. Они сидели рядом, плечом к плечу, оба у одного края стола. Хикару медленно выдохнул. — Так лучше, — пробормотал он, почти неслышно. Ёшики кивнул. Горло перехватило, но губы сами сложились в слабую, осторожную улыбку. Он смотрел на свои ладони, сложенные на коленях. Голова низко опущена, будто он боялся поднять её; будто взгляд мог всё разрушить. Горячее плечо Хикару прижималось сбоку. Он чувствовал, как оно едва заметно дрожит: точно так же, как у него самого подрагивали пальцы. Он глубоко вдохнул, медленно разжал руку и осторожно, чтобы не спугнуть, накрыл её поверх ладони Хикару. Хикару шумно выдохнул: так резко, что Ёшики почти вздрогнул. Но не убрал руку. Ёшики поднял глаза из-под длинной челки, чуть прищурившись. Их взгляды сцепились. Пауза растянулась, тяжёлая и сладкая. Никто не осмеливался заговорить или пошевелиться. Они подсели ближе, тесно, вплотную – так, что теперь дышали почти в унисон. Хикару медленно поднял свободную ладонь и мягко заправил тёмную челку Ёшики за ухо. Его пальцы скользнули по волосам, задержались на виске, потом прошли дальше, к затылку. Ёшики опустил взгляд под ресницы, куснул губу, но тут же снова посмотрел прямо в его глаза. Там отражалось то же напряжение, та же жадная дрожь, что и в нём самом. Хикару сглотнул. Его взгляд скользнул ниже – с глаз на губы. Ладонь в волосах Ёшики сжалась чуть крепче, притянув его ближе. И тогда Ёшики первым наклонился вперёд, почти не думая, потянувшись к его лицу, и между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений. Это даже не было поцелуем. Просто мягкое прикосновение, словно губы случайно встретились и замерли, не зная, что дальше. Они прижались друг к другу, забыв, как дышать. Тишина вокруг была такой плотной, что её можно было зачерпывать ладонями. Даже цикады смолкли, боясь нарушить этот момент. Тонкая красная полоска света из приоткрытых сёдзи падала на их переплетённые силуэты. Губы Ёшики были обкусанные, пересушенные. Он рефлекторно попытался облизнуть их, и тут же вздрогнул, когда язык коснулся губ Хикару. Тот тоже дернулся, как будто между ними пробежала искра. Будто во сне, они снова потянулись друг к другу. Осторожно, едва шевелясь. Их губы соприкасались поверхностно, робко, осторожно. Потом они одновременно отстранились, лбы уперлись друг в друга, дыхание рвалось, как после долгого бега. Оба тихо хихикнули — нервно, взволнованно, но от этого только теплее. Ладонь Хикару всё ещё лежала на затылке Ёшики, мягко поглаживая, а Ёшики скользил подушечками по его запястью над ремешком часов, ощущая теплый ритм пульса. Чужое сердце билось так же взволнованно быстро, как и его собственное. Собравшись с силами, Ёшики втянул воздух и снова наклонился вперед. Поцеловал – все еще неуверенно, но настойчивее. А потом ещё раз. Ещё раз и снова. И снова. Пальцы в волосах дрогнули, мягко надавили, и Хикару подхватил этот ритм, отвечая ему, постепенно смелея, облизывая его пересохшие губы и утягивая за собой. Мир вокруг постепенно исчезал, смазывался. Было только их дыхание, поцелуи, тепло. Тела мягко завалились на татами, прильнули друг к другу ближе, тесно вжимаясь, переплетаясь. Хикару задел пяткой край столика, и это вызвало у Ёшики очередной смешок – сбивчивый, нервный, но уже с оттенком счастья. Он вытянул руку, положил её на пылающую щёку Хикару. Ёшики чувствовал, как горячее дыхание щекочет губы. И, не дожидаясь, снова прижался к нему: смело, торопливо. Поцелуи стали глубокими, тянущимися, вязкими. Страх отступил, оставляя место сладкому освобождению: можно. Наконец-то можно. Ёшики осторожно провёл ладонью по плечу Хикару, будто проверяя, действительно ли это разрешено. Хикару только хмыкнул и сам скользнул пальцами вдоль его талии, заставив Ёшики вздрогнуть и снова хихикнуть сквозь поцелуй. — Это странно, — прошептал Ёшики между вдохами. — Что? — Хикару уткнулся носом ему в висок. — Что теперь… так можно. Хикару тихо фыркнул, мазнул губами по уголку его рта. — Дурак. Можно было всегда. Сердце у Ёшики ухнуло – от этих слов, от его голоса, от того, что больше не нужно прятать взгляд и сдерживать руки. Он крепче обнял Хикару, прижимаясь, не оставляя между ними ни миллиметра пространства. Тепло разливалось по венам, пьянящее, лёгкое. Они перекатывались по татами, сплетаясь, снова и снова находя друг друга губами. Никакой осторожности, никакой тайны – только свобода и тихий смех, прерывающий поцелуи. И с каждой новой секундой приходило чувство, что мир наконец-то стал правильным. Что так всегда и должно было быть. Они давно потеряли счёт времени. Казалось, за тонкими ставнями всё ещё горит красный закат, но когда Ёшики краем глаза заметил щель в сёдзи, там уже была густая синь ночи. Губы ныли — обкусанные, горящие от бесконечных прикосновений. Каждый новый поцелуй был всё менее аккуратным, всё более глубоким, медленным, но оторваться было невозможно. Дыхания не хватало, а всё равно хотелось ещё. — У меня… кружится голова, — выдохнул Ёшики, но тут же снова потянулся ближе. Хикару только усмехнулся и перехватил его, прижав ладонью за затылок. Их лбы столкнулись, дыхание смешалось, и они оба рассмеялись так тихо, что смех растворился в ночных звуках. Тела лениво влипли друг в друга, поцелуи постепенно затихли, сменившись тяжелым, прерывистым дыханием. Ёшики чувствовал, как сердце у него грохочет и слышал, как у Хикару оно отвечает тем же ритмом. В темноте, среди тихого стрекота и запаха татами, они просто лежали: плечо к плечу, щека к щеке. Дыхание постепенно выровнялось, пальцы тесно переплелись друг с другом. Теплая тишина накрыла их мягким одеялом.