summer time

You are not to blame for Bittersweet distractor Dare not speak its name Dedicated to all human beings

Пар от чашек мягко поднимался в воздух, наполняя его ароматом домашней еды и терпкого чая. За приоткрытыми створками сёдзи в гостиной растекался стрекот цикад и шелест листвы. Вечерело. — Каору, не разбрасывайся едой, — мягко говорит мать. — Мам, оно само, честно, — канючит Каору, подбирая выпавшую огуречную дольку. Отец, как всегда, сидит напротив, уткнувшись в вечернюю газету, закрывшись ей, словно за стеной. Ёшики вяло перемешивает рис в миске подрагивающими палочками. Слушает привычные звуки ужина, стук, шелест страниц, приглушенные голоса, но всё равно не может успокоиться. Слова застряли где-то в горле. Он медленно выдыхает, смотрит на полную чашку риса и наконец говорит: — Мам… Мать поднимает глаза. — Да? — Когда мы… поедем в Осаку? — Послезавтра утром, — отвечает без тени сомнения. — Я уже всё собрала. Ёшики кивает. Несколько секунд молчит. Потом выдыхает тихо, едва слышно: — А если я… останусь здесь? Звук опустившихся палочек. Сестра перестает жевать. Мать смотрит на него с легким недоумением, потом с раздражением. — Что значит “останусь”? — голос еще мягкий, но в нем уже есть сталь. — Каникулы — время для семьи. — Но я… — он сглатывает, пальцы судорожно сжимают палочки. — Я хотел бы остаться. Всего на пару недель. Тут же… — Исключено, — ровно отрезает мать. — В прошлый раз ты уже выкинул этот номер. Провел у бабушки всего два дня и тут же уехал обратно. Ёшики опускает глаза в тарелку. Пар едва заметно поднимается в воздух, сердце гудит, отдаваясь дрожью в пальцах и подергивающимся под столом колене. — Просто… — начинает он снова, но голос садится. — У меня тут остались дела. — Какие такие дела у школьника летом? — сухо спрашивает отец, не отрываясь от газеты. Ёшики молчит. «Хикару» не произносится — как будто язык не слушается. Он только опускает взгляд, выдыхает, сжимает палочки так сильно, что костяшки белеют. — Я просто хочу остаться, — повторяет он тихо, почти шепотом. — Пожалуйста. Мать отодвигает тарелку. — Ёшики. Это не обсуждается. В комнате становится гулко. Даже цикады за створками затихают. Он слышит, как скрипит стул, как сестра снова берёт палочки, стараясь не смотреть на него. Мать уже собирается сказать что-то ещё, когда вдруг звонко, с искренней детской прямотой, подаёт голос Каору: — А я знаю, почему он хочет остаться. Ёшики вздрагивает. Палочки в пальцах дергаются и глухо ударяются о край тарелки. Он поднимает голову, не веря своим ушам: — Каору, нет! Голос вырывается слишком громко. Резко. Все за столом оборачиваются на него. Даже газета в руках отца опускается. Мать ошарашенно мигает. — Что значит «нет»? Каору, что ты имеешь в виду? Каору замерла. Взгляд мечется от брата к матери, потом снова к брату. Она чувствует, что сказала что-то не то, но уже поздно. Ёшики сидит, замерев, грудь ходит ходуном, воздух не проходит через горло. Сердце бьётся так сильно, что кажется, вот-вот расколется, осыпавшись на его ноги. Она же не скажет… она же не посмеет сказать это… сейчас… прямо перед ними… — Каору! — выдавливает он, губы бледнеют. — Замолчи. — Ёшики! — голос матери становится жёстким. — Почему ты повышаешь голос? Что происходит? Он не отвечает. Только продолжает смотреть на сестру, умоляя одним взглядом. Пожалуйста. Пожалуйста, не говори это. Не называй его имени. Не разрушай всё. Каору моргает. Рот её чуть приоткрывается, и Ёшики чувствует, как всё внутри обрывается. — Это из-за Хикару, — выдыхает она. Тишина. Кровь отливает от лица, Ёшики моментально бледнеет. Руки дрожат так сильно, что он опускает их под стол на колени, плотно сжимая кулаки. Сердце испуганно шарахается о рёбра, дыхание сбивается. Мать медленно поворачивается к нему, взгляд острый, требовательный. — И что с Хикару? Это конец. Конец. Прямо сейчас всё и закончится, даже толком и не успев начаться. Каору, сама испугавшись собственного смелого тона, добавляет торопливо, сбивчиво: — Ну, они же… они с Хикару взялись за новый проект. После фестиваля. Обещали успеть к началу семестра. Вот он и хочет остаться. Правда ведь, Нии-сан? Её голос срывается на тон выше. Ёшики не сразу понимает, что именно она сказала. Не сразу осознаёт, что это ложь. Что она прикрыла его. Напряжение внутри рвётся, как струна. Всё тело внезапно ослабевает. Он опускает взгляд, пряча дрожь в голосе, а глаза под челкой, тихо кивает. — …Да, — выдавливает он. — Проект. Именно. Мать недоверчиво смотрит на него пару секунд, вздыхает, качает головой: — Хоть бы летом немного отдыхал, а не только свои камеры и проявки. Ёшики кивает снова. Слышит, как сестра облегчённо выдыхает. А сам чувствует, как под ложечкой ещё вибрирует слабая дрожь от пережитого ужаса, от благодарности, от того, как близко всё было. — И всё равно. Это не дело, — отрезает мать, поставив палочки на подставку с таким звуком, будто ставит точку. — Вы и так всё лето на свой проект потратили. Ещё один? Это что же, сенсей опять на вас накинул?— Она тянется к тряпке, словно уже всё решила, и с нажимом вытирает стол, не глядя на сына. — Нет уж. Я сама ему позвоню. Пусть отложит до осени. Ёшики прикусывает губу. Всё, что только что спасла Каору, опять рушится. Он хочет возразить, но не находит слов — глотка сухая, голос застрял где-то в груди. И вдруг из-за шелеста газетных страниц, раздаётся спокойный, ровный голос: — Пусть останется. Мать замирает. — Тошинори? — оборачивается, ошарашенно. — Ты вообще слушал, о чём речь? Отец складывает газету, аккуратно опускает её рядом с тарелкой. Молча берёт в руки кружку с недопитым чаем, встаёт. Смотрит на Ёшики поверх очков — взгляд мягкий, усталый, но внимательный, почти изучающий. — Для тебя же это важно, да? — спокойно спрашивает он. Ёшики поднимает глаза, на секунду потерявшись. Коротко кивает, почти незаметно, боясь выдать больше, чем нужно. Отец слегка хмыкает, кивает в ответ, будто для него этого вполне достаточно, чтобы всё стало ясно. — Вот и отлично, — говорит он. — Пусть останется. — Тошинори! — восклицает мать, но он уже выходит из комнаты, тихо прикрывая за собой дверь. Звук шагов растворяется где-то в глубине дома. Повисает тяжёлая, густая пауза. Каору нервно теребит край салфетки, мать вздыхает, сдерживая раздражение. — Тогда уж, — говорит она наконец, — на осенних каникулах ты обязан съездить к бабушке. Понял? — Да, — тихо отвечает Ёшики. Он смотрит в тарелку, ловя своё отражение в блеске соевого соуса — расплывчатое, будто чужое. Стрекот цикад возвращается. Кухня постепенно наполняется привычными звуками.

***

Ёшики сидит на веранде, свесив ноги. В руках холодный стакан воды, на стене дрожит отражение уличного фонаря. Ночь опустилась на Кубитачи мягким одеялом, плотная, вязкая, душная. Он тихо выдыхает. Сердце всё ещё не может успокоиться — от разговора, от отцовского взгляда, от всего этого внезапного, почти невозможного облегчения. Он наклоняется вперёд, упирается локтями в колени. — Мамы нет? — раздаётся позади тонкий голос. Ёшики оборачивается. В дверях стоит Каору, переминаясь на месте босыми ногами, в пижаме с нарисованными зайцами и чуть растрепанными волосами. Он кивает: — В ванной. Каору выходит на веранду, осторожно садится рядом. Пару секунд просто сидит, глядя на темноту за садом. — Ты испугался, да? — тихо спрашивает она. Ёшики опускает глаза. — Ещё бы. — Я видела, — говорит Каору после паузы. — Как ты побледнел. Я думала, ты сейчас просто упадёшь. Ёшики чуть усмехается, без веселья. — Спасибо, что не выдала. — Ну, — она пожимает плечами, — ты ведь не просил, но я и сама догадалась, что лучше не стоит. Прости, что… ну, ты в общем понял. Он смотрит на неё, и как-то неожиданно замечает, что Каору уже давно не ребенок. Вроде тот же голос, те же волосы и россыпь родинок по лицу, как у него, но в её глазах он замечает какую-то странную, спокойную осознанность. — Каору, — говорит он тихо, — ты ведь… понимаешь, да? Она не отвечает сразу. Потом кивает. — Я не дура, Ёшики. Он смеётся, совсем тихо, глухо. Сердце сжимается от нежности. Каору подтягивает колени к груди, обнимает их руками. — Он хороший, — говорит она вдруг. — Хикару. Мне он нравится. И ты рядом с ним… другой. Ёшики замирает, сжимает пальцы вокруг стакана. — Да, — выдыхает он. — Я рядом с ним другой. Они сидят молча, слушают, как по крыше скользит лёгкий ветер. Каору первой нарушает тишину: — Ладно. Будешь мне должен. Ёшики поворачивает к ней голову, брови изумлённо ползут вверх. — Что? Она по-детски хитро улыбается, подмигивает ему с этой своей новой взрослостью, от которой у Ёшики почему-то колет в груди. — Ты ведь понимаешь, — говорит она, вставая. — Я тебя спасла. Теперь очередь за тобой. — Ладно, — отвечает он, тоже улыбнувшись. — Должен так должен. Каору уходит, босые шаги шуршат по полу. Ёшики остаётся один, глядя в тёплую темноту.

***

Он стоял у парадного входа, держа за лямку рюкзак, хотя рюкзак ему был сегодня не нужен. Это скорее привычка — что-то держать, чтобы руки не дрожали. Раннее утро пахло свежей травой и влагой, воздух ещё хранил в себе ночную прохладу. Солнце лениво поднималось над горами. Мать закрывает багажник. Каору застёгивает ремень на заднем сиденье, помахивая брату сквозь стекло. Отец тихо садится на место водителя, даже не хлопая дверью — просто аккуратно притягивает её к себе, как всегда. Мама подходит ближе, поджав губы. — Так, — начинает она, и Ёшики сразу выпрямляется. — Кухню держи в порядке. Поливай сад. Каждые два дня. Проветривай комнаты. Не забывай закрывать окна ночью, в этом году лисы ходят по деревне. — Хорошо. — Еду я в морозилке оставила. Если чего не хватит — возьми отцовскую карточку из шкафчика. — Угу. — Звони каждый вечер. Писать тоже можешь. — Буду. Она останавливается, прищуривается — так, словно пытается разглядеть в его лице какой-то подвох. — И никаких… вечеринок, пожалуйста. У Ёшики едва не дёргается уголок губ. Какие ещё вечеринки? У него друг всего лишь один, да и тот уже… кхем. — Мам, — спокойно говорит он. — Какие вечеринки, ты чего. — Ну я просто… — она махает рукой. — Мало ли. Молодёжь нынче… Каору из машины высовывается в окно, скрестив локти на рамке: — Мама, у него нет друзей! — Каору! — взвивается Ёшики, ощущая, как пылают уши. — Ну правда же, — пожимает плечами сестра. — Только Хикару. Мама громко выдыхает, будто это само по себе внушает ей дополнительное беспокойство. Отец в это время крутит ключ в зажигании, но перед тем, как машина тронется, медленно опускает окно. Он смотрит на Ёшики спокойно, вдумчиво, чуть наискосок. — Держи дом, — говорит он. — И… берегите друг друга. Ёшики замирает. Сердце больно стучит в горле, пальцы крепче стискивают лямку на плече. Отец слегка кивает ему, будто сказал куда больше, чем мог вслух. И только после этого нажимает на педаль. Машина плавно трогается. Мать ещё раз машет рукой — строго, но с мягким полутоном, что появляется у неё редко. Каору торчит в окне до последнего, пока они не исчезают за поворотом. Ёшики остаётся стоять у входа. Солнце медленно поднимается над крышами, проснувшиеся цикады стрекочут так, будто собираются рассыпать воздух на искры. Ком в горле распухает. Но не от горечи, вовсе нет. Только тёплая тяжесть и какое-то тихое, незнакомое спокойствие. Он делает глубокий вдох. Садится на порожек у двери, скинув пустой рюкзак, достает из кармана телефон. Тапает по экрану, отправляя сообщение в лайн: 7:42 “Предки уехали. Придешь?” Отправлено. Ёшики смотрит на одну галочку под сообщением, на статус “не в сети”. Обновляет несколько раз страницу, заходит в инстаграм, бездумно листая ленту, возвращается обратно. Ответа нет. Оно и не удивительно, кто ж станет подниматься в такую рань на каникулах. Тихонечко вздохнув, Ёшики убирает мобилу обратно, заламывая подрагивающие пальцы. От нервов и незнания, куда деть свои руки, он берется за уборку в доме, хоть это и бессмысленно, ибо они генералили всем составом перед отъездом. Он дважды перестилает простыни, сменяет наволочки, отмывает раковину, расставляет книги и мангу у себя в шкафу в алфавитном порядке, потом переставляет их обратно, психует и принимается наворачивать круги по саду, протаптывая дорожки на траве. Каждый его шаг гулко отзывался в висках. В один момент он замирает, обнаружив, что просто стоит, успев вернуться обратно в дом, прижавшись лбом к дверному косяку, и дышит, как после бега. — Хикару, — выдыхает он в пустоту, как будто пробует вкус имени. — Хикару, Хикару, Хикару… Звук собственного голоса делает всё хуже. Оттого, что это имя живое, настоящее, что оно откликается в груди болью, дрожью, голодом. Он идёт на кухню, наливает себе воду, делает глоток, и тут же проливает, руки дрожат. Стакан звякает о край мойки, вода растекается по плитке, и Ёшики как в трансе вытирает её полотенцем, потом смотрит на мокрую ткань, будто не понимая, что это. Это просто Хикару, — пытается он успокоить самого себя. — Тот же самый Хикару, что ещё пешком ходил вместе с ним под стол, тонул в лужах по колено и бил палками заросли камыша у речки. Его Хикару, старый-добрый Хикару, с веснушками на переносице и загаром от лета, с отцовскими часами на правом запястье, что он никогда не снимает, с чуть заостренным клыком на одной стороне и привычкой чесать висок, когда задумывается. Он крутит эти мысли, поставив их на репит, будто молитву. Они должны его успокоить, но чем чаще он повторяет их, тем сильнее бьёт по нему осознание: это больше не просто Хикару. Он уже другой. Он — тот, от одного взгляда на которого в груди всё тает, от одного смеха которого хочется закрыть глаза и раствориться в воздухе. — Он… тоже, — шепчет Ёшики, и губы дрожат. — Он ведь тоже… меня… тоже… Эти слова вырываются, как будто случайно. И в тот же миг он падает в себя, ноги подкашиваются, спина скользит по стене, и он оседает на пол. Ладони накрывают лицо, горячие, липкие, подушечки пальцев красные от укусов. Алый тинт размазывается по скулам. В груди что-то булькает, подступает к горлу. Из горла вырывается тихий, сдавленный всхлип. Ёшики задыхается, еле сдерживаясь, чтобы не хватать воздух отчаянными глотками, заставляя себя дышать ровно и неглубоко. Сердце не бьётся — оно горит. Оно пульсирует, как раскаленный металл, растекается по телу, плавит его изнутри. Нежность становится болью, сладкой, как ожог. Он не может её вынести. Он хочет её выдохнуть, выблевать, выцарапать, вырвать наружу, но она никак не выходит. Она только множится. Он заваливается на бок, вжимается щекой в прохладный пол. Слёзы собираются в уголках глаз, но он даже не замечает. Всё вокруг дрожит, плывёт, становится каким-то прозрачным, зыбким, как сон. Хикару придёт. Скоро. Совсем скоро. Они будут вдвоём. Только они. На целые каникулы. В пустом доме. От этой мысли у Ёшики перехватывает дыхание, будто кто-то зажал ему рот ладонью. Он закрывает глаза, видит его — стоящего в дверях, улыбающегося, тянущего к нему руку, чуть растрёпанного после дороги. И от этой картины его бросает в жар с новой силой. Лицо горит, он чувствует, как что-то густое и липкое поднимается от живота вверх, как тело предательски откликается на саму мысль о нём. Ёшики скребет по половице, глухо всхлипывает и давится своим же дыханием. Он хотел, чтобы признание всё облегчило. Чтобы отпустило. Чтобы стало хоть немного легче дышать. А стало только хуже. Любовь теперь не просто жила в нём — она села ему в горло, дышала его воздухом, билась в груди, стучала, ломала, распирала. И он тонет в ней, вязнет, растворяется. Ёшики поднимает голову, проводит по лицу дрожащей ладонью и тихо смеётся сквозь слёзы: — Я… точно сойду с ума. В кармане вибрирует. Он вздрагивает, вытирая влагу и краску с щек, достает телефон с замершим сердцем. Экран светится: одно сообщение. От него. 10:22 «Выхожу. Жди.» Ёшики читает снова, и снова, пальцы не слушаются — буквы расплываются, как чернила в воде. Он набирает ответ, стирает, набирает снова. В итоге просто: «Хорошо.» Отправляет. И тут же жалеет. Слишком сухо. Слишком спокойно. А если он подумает, что мне всё равно? Но времени думать над этим нет. Он бежит в ванную, умываясь холодной водой. Смотрит в зеркало: глаза красные, губы искусаны, волосы торчат, как после бури. Он увидит. Увидит всё. Ёшики хватает расчёску, проводит по влажной челке — бесполезно. Бросает её, хватает снова. Дыши. Просто дыши. Он возвращается в генкан, стоит у порога, прижимается спиной к стене. Дом молчит. Только часы тикают — громко, как молот. Сейчас. Он придет сейчас. Это реальность. Это не сон. Несколько минут тянутся, как смола. Ёшики считает шаги в уме: двадцать с небольшим от соседского дома, десять до калитки, пять до порога, два до двери. Он открывает дверь — нараспашку, потом приоткрывает, потом закрывает. А если он передумает? Если поймёт, что это ошибка? Если я всё испорчу одним взглядом? Скрип калитки за дверью. Тихий, знакомый. Ёшики замирает. Это он. Сердце бьётся в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Он делает шаг к двери — и останавливается. Не беги. Не беги, как дурак. Но ноги не слушаются. Он выходит на порог, босой, в мятой одежде и полным кипишем на голове, и видит его. Хикару стоит у порога. С рюкзаком за плечом. В выцветшей красной футболке, волосы растрепал ветер, веснушки на носу, всё как всегда. Но глаза… Глаза другие. Он смотрит на Ёшики — и не смотрит. Взгляд скользит по краю лица, по плечам, по полу, по стене. Как будто боится зацепиться. Он тоже нервничает. Ёшики видит это: как Хикару сжимает лямку рюкзака, как костяшки белеют, как он кусает губу. — Привет, — говорит Хикару. Голос хриплый, будто выдавленный через силу. Он делает шаг. Останавливается. — Я… опоздал? Ёшики качает головой. Нет. Ты вовремя. Ты всегда вовремя. Но язык прилип к нёбу. Хикару делает ещё шаг. Ещё. Теперь между ними — метр. Полметра. Ёшики чувствует его запах — пыль дороги, пот, что-то сладкое, как жвачка, которую он всегда жуёт. — Можно… войти? — спрашивает Хикару. Голос звучит тихо, неуверенно, будто он впервые заваливается к нему в гости, и не знает, как себя вести. Ёшики отступает в сторону. Хикару проходит мимо — так близко, что рукав футболки касается его руки. Лёгкое, как перо. Но Ёшики вздрагивает, будто током ударило. Хикару тоже. Он замирает в генкане, стряхивает кроссовки, опустив взгляд за упавшую светлую челку. Ёшики смотрит на его руки. На пальцы. На то, как они подрагивают, развязывая шнурки. Те же руки. Те, что держали мою ладонь. Те, что… — Я тут это, — начинает Хикару, дернув плечом и раскрывая рюкзак, — Матушка онигири собрала с утра. Подумал, ну, и тебе захватить тоже. Ёшики кивает. Я люблю всё, что ты приносишь. Я люблю тебя. Но говорит только: — Спасибо. Они все ещё стоят в генкане, отчаянно тупя и алея в скулах, как два идиота. Повисает пауза, настолько неловкая, что хочется провалиться сквозь землю. Хикару хмыкает, смотря в стену, Ёшики опускает взгляд в пол. Делает шаг — Хикару тоже. Они сталкиваются плечами и тут же отскакивают. — Извини. — Ничего. Хикару поднимает глаза. Всего на одну секунду их взгляды встречаются. Боже. Ёшики тонет. В этих глазах, в этой небесно-голубой лазури, в которой отражается всё: их детство, проведенные вместе годы, шутки, ночевки под одним одеялом, недосказанность и неловкость, лето, фейерверки, те слова, тот вечер, тот поцелуй. Хикару краснеет. Отводит взгляд. — Я… закину в холодильник, — бормочет он, и идёт на кухню. Ёшики плетется следом, не зная, куда деть руки, смотрит, как он выкладывает онигири. Неловко. Волнительно. И почему-то страшно. Он пытается дышать размеренно, вновь обрести хоть какое-то подобие контроля над собой, но тело в панике стремится вдохнуть как можно больше воздуха, словно каждый вздох может стать последним. Всё как и раньше, но теперь по-другому, возможно теперь навсегда, и это пугает, до дрожи в коленях и скручивающего чувства в животе. Хикару вдруг хлопает в ладоши, и плотный угнетающий пузырь лопается вокруг Ёшики. Он вздрагивает и чувствует, как наконец может втянуть воздух полной грудью. — Ну, так чем займемся? Дом полностью наш, можно разгуляться на полную катушку! — Хикару усмехается, заглянув ему под челку, в глазах мерцают озорные искры, — как на счет марафона кино до самого утра? Или можем жестко зарубиться в приставку, Персону допройти там, или в файтинг засесть. Слова срываются быстро, легко, Хикару тараторит, как и всегда, пытаясь скрыть собственную неловкость и не дать тишине снова поглотить их. Улыбается, отражая солнечные зайчики по кухне, раскидывает руки, предлагает устроить апокалипсис или сожрать все запасы сладкого. Ёшики отводит взгляд, чуть прищурившись, потому что в голове у него ни одной внятной мысли, только одно: он здесь, он здесь, он здесь. — Давай начнем с киношки. — бормочет Ёшики, и тут же жалеет, потому что это звучит так банально, так клише, так не то, что он хотел сказать, но Хикару не отказывается, только усмехается, потянув его за собой в гостиную. Там он падает на диван, раскидывает руки, будто это его законное место, и включает телевизор, щёлкает пультом, листает, листает, листает, комментируя каждый трейлер, каждый постер, каждый дурацкий слоган, будто боится остановиться, будто боится, что если замолчит, Ёшики услышит, точно услышит, как колотится его сердце, как дрожат его руки, как он сам не знает, что делать с этим новым, огромным, пугающим чувством, которое взаимно живёт в груди и не даёт дышать. Ёшики садится на краешек дивана, и это оказывается слишком далеко, между ними целая подушка, целая пропасть, и он сидит прямо, как на уроке, руки сложены на коленях, спина по струнке, смотрит на экран, но наблюдает боковым зрением, как Хикару вертится под боком, подкладывает подушку под голову, как его пальцы крутят пульт, и в голове у Ёшики тысячи мыслей: я хочу взять его за руку, хочу прижаться, хочу снова сказать, что люблю, что не спал, что думал о нём каждую секунду, что боюсь, что это сон, что он исчезнет, что я всё испорчу, но он молчит, только кивает, когда Хикару спрашивает: «Боевик? Комедия? Аниме?». Тот фыркает с его лаконичного ответа, включает по итогу режиссерскую версию властелина колец. Фильм гудит на экране, кадры сливаются в один сплошной, глухой фон, который не доходит до сознания, потому что внутри каждого из них бушует своя собственная буря, гораздо громче, гораздо ближе, гораздо страшнее. Ёшики чувствует тепло от Хикару, его запах, его дыхание, чувствует каждым нервом, каждой клеткой, как будто между ними натянута невидимая нить, которая дрожит при малейшем движении, и он хочет, хочет так сильно, что это почти боль, протянуть руку, коснуться, просто коснуться, но боится, боится, что если сделает это слишком быстро, слишком явно, всё рухнет, как карточный домик. Он медленно, осторожно опускает руку на подушку между ними. Хикару не двигается, не отводит взгляд от экрана, но через минуту, через целую вечность, Ёшики чувствует, как теплые пальцы касаются его, легко, как перо, как будто случайно, как будто Хикару просто потянулся за пультом, но промахнулся, и это касание обжигает, как электрический разряд, но они не отдёргивают руки, не смотрят друг на друга, только сидят, притворяясь, что смотрят фильм. Хикару шевелится, будто ему неудобно, будто подушка слишком жёсткая, и он убирает её в сторону, чуть-чуть, совсем чуть-чуть, подсаживается ближе, так незаметно, что это можно принять за случайность, за простое желание устроиться поудобнее. Ёшики ерзает на месте, тоже сдвигаясь на пару сантиметром, и теперь между ними уже не подушка, а всего лишь ладонь, всего лишь дыхание, и теперь их плечи почти касаются, почти, но не совсем, и воздух между ними вдруг становится гуще, тяжелее, слаще. Хикару снова шевелится, снова как будто случайно, и его рука, та самая, что только что касалась пальцев Ёшики, медленно, очень медленно, скользит по ткани дивана, по его бедру, нет, не по бедру, просто рядом, просто мимо, но это рядом обжигает, это мимо заставляет сердце колотиться так, что кажется, оно вот-вот выскочит из груди и упадёт на пол. Ёшики не двигается, не дышит, только чувствует, как пальцы Хикару, тёплые, чуть шершавые, снова касаются его руки, сначала кончиками, потом подушечками, потом накрывают всю ладонь, и это касание такое лёгкое, такое осторожное, как будто Хикару боится, что Ёшики растворится, если нажмёт сильнее. Ёшики отвечает, тоже медленно, тоже осторожно, переплетает пальцы, и это переплетение, это сцепление, это соединение становится самым важным событием в мире, важнее Властелина Колец, важнее лета и поступления, важнее всего, что было до. Они все еще притворяются, что смотрят фильм, но постепенно рука Хикару смелеет, скользит выше, по предплечью Ёшики, по внутренней стороне локтя, над рукавом футболки, и от этого простого прикосновения у него перехватывает дыхание, и вдруг оказывается, что они сидят уже совсем близко, ещё ближе, чем мгновение назад. Словно со стороны, Ёшики наблюдает за тем, как его собственная рука вдруг поднимается, будто сама по себе, будто случайно, опускается за спину Хикару, ложится на талию, осторожно, практически невесомо, но Хикару вздрагивает, едва заметно, а Ёшики чувствует это, чувствует каждым нервом, и он тоже вздрагивает, но не убирает руку. Хикару опускает голову ему на плечо, осторожно, как будто боится, что это слишком. Бедро прижато к бедру, ткань одежды кажется тоньше бумаги. Дыхание Хикару тёплое, неровное, касается шеи Ёшики через ворот футболки. Он медленно, почти незаметно, поворачивает голову. Нос его касается ключицы Ёшики, лёгкий, как дуновение. Ёшики замирает. Внутри всё подкатывает к горлу: сердце, ком, жар. Он глотает, но воздух сухой, и хочется пить, хочется холодной воды, но ещё больше хочется остаться так, не двигаться, не дышать, лишь бы этот момент не кончался. Пальцы Ёшики, всё ещё лежащие на талии Хикару, медленно, невесомо скользят вверх. Он проводит подушечками по линии выступающих позвонков, будто читает по Брайлю. Хикару вздрагивает, но не отстраняется. Напротив, чуть подаётся навстречу. Ёшики поднимает другую руку, касается светлых волос. Сначала едва, потом смелее. Он зарывается в них, мягкие, тёплые, пахнущие солнцем и пылью. Прядь за прядью, осторожно. Хикару тихо выдыхает. Его ладонь, до того лежавшая на колене, медленно поднимается. Скользит по бедру Ёшики, по ткани шорт, останавливаются на краю. Он не давит, просто держит. Ёшики чувствует, как Хикару прижимается плотнее. Нос его теперь не просто касается ключицы, а вжимается. Он шумно вдыхает запах кожи Ёшики, и от этого у того темнеет в глазах. Плечо его скользит ниже, рука обхватывает талию Ёшики, притягивает ближе. Ёшики отвечает тем же, рука его в волосах Хикару становится увереннее, пальцы сжимаются, не сильно, но достаточно, чтобы тот почувствовал. Они вжимаются друг в друга. Плотно. Как будто хотят стать одним. Дыхание сбивается, становится общим. Жарко. Так жарко, что кажется, воздух плавится. Хикару поднимает голову. Он не говорит. Просто смотрит. Глаза его тёмные, глубокие, полные того же трепета, той же тяги, которая сжимает горло Ёшики, заставляет его сердце колотиться так, что кажется, оно вот-вот вырвется и упадёт между ними, как доказательство, как крик, который он не может выдавить. Ёшики делает первое движение. Пальцы его, всё ещё запутанные в светлых волосах Хикару, скользят вниз, к затылку, и он осторожно надавливает. Хикару подаётся навстречу, его ладонь на спине Ёшики прижимает ближе, поднимается вверх, потянув за шею. Губы находят друг друга. Сначала неловко, неуклюже, уголки губ, лёгкое касание, как будто они оба забыли, как это делается, как будто тот поцелуй был сном, а теперь всё заново, с чистого листа. Ёшики чувствует вкус Хикару, тёплый, с невнятным оттенком зубной пасты, и это сводит с ума, заставляет его губы дрожать, но он не отступает, только прижимается ближе, и Хикару отвечает, тоже неуклюже, но жадно, его губы находят правильный угол, правильный ритм, и поцелуй становится глубже, смелее, слаще. Они плавно заваливаются набок, и подушка, что была между ними, оказывается где-то в стороне, забытая, ненужная. Ёшики оказывается сверху, локти упираются в мягкую обивку, телевизор продолжает работать, но он едва это замечает, потому что всё его внимание — на Хикару, на его губы, на его дыхание, на то, как его руки скользят по спине Ёшики, под футболку, кожа к коже, горячие, дрожащие, прижимающие ближе, ближе, ещё ближе. Хикару тихо выдыхает в поцелуй, звук почти неслышный, но он отдаётся в груди Ёшики, как удар, и тот отвечает, вжимаясь сильнее, его пальцы зарываются в светлые волосы, сжимаются, тянут, и Хикару едва заметно выгибается под ним, но этого достаточно, чтобы жар, который и так плавил изнутри, вспыхнул с новой силой. Их ноги переплетаются, колени трутся о колени, и это трение, это тепло, эта близость становится невыносимо сладкой, невыносимо нужной. Фильм, дом, цикады за окном, лето — всё растворяется в этом моменте, в этом поцелуе, который не заканчивается, не может закончиться, потому что оторваться друг от друга кажется невозможным, как перестать дышать. Руки Хикару скользят по бокам Ёшики, под лопатки, прижимают, гладят, хотят запомнить каждую линию, каждый изгиб. Ёшики отвечает, его ладони скользят по плечам Хикару, по шее, по щеке, большим пальцем касается уголка губ, и Хикару коротко целует его обкусанную подушечку, и это маленькое, простое движение заставляет Ёшики задрожать, вжаться ещё ближе, углубить поцелуй, до боли, до сладости, до полного забытья. Диван под ними кажется слишком маленьким для всего, что они чувствуют, для всего, что хотят сказать без слов. Губы болят. Уже давно. От долгого, жадного, сладкого давления, но остановиться не получается. Ёшики отстраняется на миллиметр, только чтобы вдохнуть, и тут же возвращается, Хикару целует его нижнюю губу, верхнюю, родинку у уголка, и Ёшики отвечает, тихо, нежно, плечи дрожат, но не от страха — от переизбытка чувства, от того, что больше не нужно притворяться, не нужно прятаться. — Хикару… — шепчет Ёшики, голос срывается, хрипит, почти не слышен. Хикару открывает глаза, смотрит на него, близко, слишком близко, и в этом взгляде всё: любовь, страх, нежность, голод. — Ёши… — выдыхает он в ответ, и имя звучит как молитва, как клятва, как последнее, что осталось в мире. — Люблю, — бормочет Ёшики, губы касаются губ Хикару, не отрываясь. — Люблю… люблю тебя… Слова тонут в поцелуе, растворяются, но Хикару слышит, чувствует, потому что отвечает тем же, тихо, прерывисто: — И я… люблю… так люблю… Руки больше не стесняются. Пальцы Ёшики скользят под футболку Хикару, касаются тёплой кожи живота, проводят по рёбрам, гладят, сжимают, будто хотят впитать его в себя. Тот вздрагивает, и его собственная ладонь ложится Ёшики на спину, между лопаток, прижимает ближе, ещё ближе, хотя ближе уже некуда. Пальцы царапают кожу, не больно, но ощутимо, оставляют легкие следы. Они всё ещё целуются, тихо, глубоко, и поцелуи теперь не просто нежность, а что-то большее, что-то, что тянет изнутри, жжёт, заставляет тела реагировать помимо воли. Ёшики чувствует это первым. Жар сползает ниже по спине, закручивается в животе сладким, томным ощущением и опускается глубже, стягивает внизу, и это невозможно как-то скрыть или спрятать, потому что расстояния между ними ноль. Стыд накрывает его волной, такой сильной, что хочется исчезнуть, провалиться сквозь диван, сквозь пол, сквозь землю. Он жмурится крепко, до боли в веках, и тихо всхлипывает прямо в губы Хикару, не в силах сдержаться. Хикару чувствует, конечно же чувствует, и его собственное тело отвечает тем же, мгновенно, предательски. Они застывают, дыхание сбивается, губы дрожат. Хочется отодвинуться, отстраниться, спрятаться, притвориться, что ничего не происходит. Ёшики пытается, чуть приподнимается, но тело не слушается, влипает обратно, прижимается сильнее, будто само хочет этого, будто не может иначе. Хикару тоже дёргается, но рука его на талии Ёшики только сжимается, пальцы впиваются в кожу, не отпускают. — Хикару… — шепчет Ёшики, голос дрожит, срывается на короткий пристыженный всхлип. Сердце, колотившееся в груди, кажется ему слишком горячим, разбухшим и несоразмерно огромным. Грудная клетка не вмещает его, сдавливает со всех сторон, не оставляя места. — Надо… остановиться… — бормочет Хикару, но губы его тут же находят губы Ёшики, целуют глубже, медленно, влажно, жадно. — Да… — выдыхает Ёшики, но не отстраняется, только вжимается сильнее, язык его скользит навстречу, и поцелуй становится мокрым, горячим, болезненно сладким. Рука Хикару в волосах Ёшики, пальцы сжимаются, тянут достаточно сильно, чтобы тот выгнулся. Другая рука — на талии, скользит ниже, ложится на бедро, прижимает. Ёшики отвечает, его ладонь под футболкой гладит живот, рёбра, поднимается к груди, задержавшись там, и Хикару издает низкий звук, который Ёшики жадно впитывает ртом и губами, выпивая до дна. Поцелуй наконец разрывается, но не от желания остановиться, а от необходимости вдохнуть, от того, что воздуха уже не хватает, от того, что всё внутри горит и требует большего. Ёшики тыкается лицом в шею Хикару, носом в тёплую кожу, где пульсирует вена, где пахнет солнцем, пылью и им самим. Губы его касаются ключицы, не целуют, просто лежат, дрожат. Хикару зарывается лицом в волосы Ёшики, вдыхает глубоко, пальцы его вцепляются в спину, ногти оставляют лёгкие следы. Бёдра едва ощутимо толкаются навстречу, медленно, осторожно. Ткань скользит, шуршит, и это единственный звук, кроме редких, сдавленных выдохов, которые срываются с губ, когда движение становится чуть резче, чуть точнее. Ёшики выдыхает в шею Хикару, тёплый, дрожащий. Чувствует, как всё внутри сжимается, как жар подкатывает, как пульсация становится нестерпимой. Он ахает, тихо, пальцы Хикару в ответ впиваются в его бедра, прижимают, не отпускают. Он мелко дрожит, как от озноба, хотя в комнате нестерпимо жарко, душно, и тело напряжено, мышцы под пальцами подрагивают, дыхание Хикару обдаёт его кожу у корней волос, заставляя покрываться мурашками. Они оба нестерпимо сильно заведены, и абсолютно без понятия, что делать друг с другом, что им уже можно, а что нельзя, оба боятся, а от того не переступают эту границу, очерченную тонкой полоской на бедрах от резинки белья. Так и вжимаются друг в друга, бесконечно долго, невнятно, пока окончательно не выматываются, а режиссерская версия фильма не заканчивается титрами.

***

Вечер проскальзывает в гостиную удлинившимися тенями, а они так и лежат, уютно прижавшись друг к другу и переплетясь длинными ногами, едва найдя за весь день силы и желание ненадолго оторваться на перекусить по-быстрому и все же попытаться посмотреть киношку. Ёшики мягко поглаживает спину Хикару подушечками, играя на ней в какую-то особую вариацию морского боя, пытаясь угадать места, в которых надо погладить или почесать чуть сильнее. Хикару лежит, растянувшись на нем, сладко уркает и тепло дышит в шею. — Хикару? — Ммм? — Можно… я спрошу кое-что? Хикару угукает, лениво ткнувшись губами ему в уголок челюсти. Ёшики на мгновение жмурится от разливающейся по телу нежности, тупит чутка, крутя на языке страшно беспокоящий его вопрос. Собирается с духом и спрашивает куда-то в светлую макушку: — Как давно ты понял, что… ну, что я тебе нравлюсь? Хикару моргает. Немного прогибает спину, когда кончики ногтей проходятся между лопаток. — Не знаю, — тихо выдает он. Ёшики вздыхает. — Прям совсем-совсем не знаешь? — Ну… — Хикару чуть возится, перекладывая затекшую руку. Ёшики немного отстраняется назад и заглядывает в глаза. Хикару их неловко отводит, затем усмехается, выдав после небольшой паузы, — в первый раз я подрочил на твою футболку классе в седьмом. Ёшики роняет челюсть, неловко поднимая её обратно с пола. Руки его замирают и он смотрит на Хикару пораженным взглядом, потому что, во-первых, это же получается три с лишним года назад. Ёшики сам едва ли полтора продержался, чуть не чокнувшись от этого любовного безумия, а Хикару как-то умудрился выстоять в два раза больше. И как только он не заметил этого раньше?.. Лишь сейчас, оглядываясь назад, он понимает, как много было моментов и намеков, которые он видел и улавливал, но предпочитал пропускать мимо, отшучиваться, не воспринимать всерьез. Сердце Ёшики сжимается и он плотнее обхватывает Хикару, но тут до него кое-то доходит. Три года — это во-первых. А вот во-вторых… — На какую футболку? Хикару ойкает и пытается отвернуться, спрятать медленно краснеющее лицо от пристального взгляда Ёшики. Тот перехватывает его покрепче и пытливо заглядывает в глаза. Хикару кусает губы. — На желтую. — Какую еще желтую? — Ну, такую… бледно-желтую, бежевую почти. Которую тебе мамка купила, с цветочками еще. Ты в ней спать тогда любил. — … — … — … Одним толчком Хикару летит с дивана, шумно приземляясь на пол под громогласное и сотрясающее стены «ХИКАРУ БЛЯТЬ, КАКОГО ХУЯ?! ЭТО БЫЛА МОЯ ЛЮБИМАЯ ФУТБОЛКА!» Хикару тихо смеется под потолок.

***

Дни каникул текут лениво, как густой мёд под солнцем, и на первый взгляд ничего не изменилось: они всё так же растекаются по дивану в гостиной, заваленные пустыми пакетами от чипсов и бутылками газировки, от которой потом сводит живот. Рубятся ночи напролет в приставку, крича от натуги на особо потных катках, пробуют готовить, забивают, и действительно стачивают весь запас сладкого в доме. Всё как всегда, как и раньше. И при этом всё изменилось. Стоит только задержать взгляд — на секунду, на полсекунды, — и всё рушится. Хикару смотрит на Ёшики, когда тот тянется за бутылкой, и видит, как солнечный луч скользит по его шее, по ключице, по губам, которые чуть приоткрыты, и этот взгляд — как искра. Контроллер выскальзывает из рук Хикару, падает на пол с глухим стуком, и он уже не думает о игре, не думает ни о чём, кроме того, как Ёшики поворачивается, медленно, будто чувствует этот взгляд на себе, и их глаза встречаются, тёмные, глубокие, полные того же голода, той же нежности, той же дрожи. Ёшики подаётся вперёд, Хикару тянет его за футболку, и они сталкиваются губами — влажно, жадно, но всё ещё с той неловкостью, которая так и не ушла до конца. Губы смыкаются, языки находят друг друга, пробуют, пробуют снова. Хикару падает на спину, тянет Ёшики за собой, и тот оказывается сверху, колени по обе стороны бёдер, руки в волосах, в футболке, под футболкой. Пальцы скользят по коже, горячей, влажной, и Ёшики тихо выдыхает в рот Хикару, когда тот прижимает его ближе, бёдра толкаются навстречу, и ткань снова трётся, снова становится тесной, снова выдаёт то, что они оба чувствуют. Это происходит опять. И ещё раз. Ещё и ещё. На кухне, когда Ёшики тянется за стаканом воды, а Хикару материализуется сзади, обнимает за талию, тыкается носом в шею, и стакан опускается на стол, забытый, потому что губы уже нашли губы, а руки — кожу под футболкой. В ванной, когда они чистят зубы перед сном, толкаясь у зеркала, и Хикару смотрит на Ёшики в отражении, щетка падает в раковину, потому что он уже целует его в висок, в щёку, в губы, и зубная паста размазывается по лицам под тихое фырканье. На узкой постели, идеальной для них двоих, потому что нет места, чтобы остранится, нет пространства, чтобы спрятаться друг от друга. Ёшики кладет голову Хикару на плечо, гладит по предплечью, и это неизбежно превращается в поцелуй, в объятия, в тихое, влажное слияние, от которого кружится голова. Они просыпаются в объятиях друг друга, переплетённые, как корни дерева. Одна нога вклинена меж двух других, вторая накинута на бок, рука Ёшики на груди Хикару, ладонь под футболкой, прямо над сердцем, которое бьётся медленно, сонно. Он все ещё не верит до конца собственному счастью. Просыпается первым и подолгу рассматривает лицо напротив, перебирая взглядом бледные веснушки на носу, ресницы, чуть дрожащие во сне, немного приоткрытые губы, и внутри всё переворачивается — нежность, любовь, страх. Он гладит его по волосам, лениво, кончиками пальцев, и Хикару шевелится, прижимается ближе, бормочет что-то неразборчивое, уткнувшись носом в ключицу. — Хикару… — шепчет Ёшики, и имя звучит как молитва. — Ммм… Ёши… — отвечает Хикару, не открывая глаз, и улыбается, глупо, сонно, влюблённо. Иногда они просто лежат, прижатые, ленивые, тёплые, и мир вокруг не существует. Только дыхание. Только сердце. Только мы. Но иногда — не получается. Иногда достаточно одного взгляда. Одного движения. Одного случайного трения бедра о бедро. И тогда всё вспыхивает. Матрас скрипит, места слишком мало, и они сползают на пол, перекатываясь, перехватывая инициативу, вжимая друг друга, пробуют заломить запястья над головой, как в третьесортном хентае. Ёшики дергается в захвате средней интенсивности, вырываясь, но не по-настоящему, а чтобы Хикару прижал сильнее, чтобы почувствовать его вес, его силу, его желание. — Давай… — шепчет Хикару, голос хриплый, неловкий, — Попробуем… — Угум, — выдыхает Ёшики, садясь, когда Хикару отпускает и тянет его за собой, чтобы сесть друг перед другом. Он кусает губу, чтобы не смотреть вниз, чтобы не видеть, как всё выпирает, как всё очевидно. Хикару тоже не смотрит, боясь опустить взгляд ниже его подбородка, подсаживается чуть ближе и двигается на ощупь. Рука Хикару скользит под резинку шорт Ёшики, медленно, дрожаще, пальцы касаются кожи, горячей, влажной, и Ёшики шумно выдыхает, зажмуривается, прячет лицо за чёлкой, вспыхнув до корней волос, но не отстраняется, только подаётся навстречу. Он не дает себе зассать и тоже торопится отзеркалить его движения. Рука его под футболкой Хикару, потом ниже, под ткань, пальцы находят, обхватывают, и Хикару вздрагивает, выдыхает, ткнувшись лбом в его плечо. Пальцы двигаются, медленно, осторожно, учатся, пробуют, и каждый отклик — каждый тихий выдох, каждое дрожание — это как награда, как доказательство, что это взаимно, что это реально. И в то же время это так страшно и неловко, что хочется снова провалиться сквозь землю. Как некстати, Хикару чуть отстраняется и заглядывает ему в глаза, Ёшики давится на выдохе и замириает, моментально стушевавшись и едва сдерживая себя, чтобы позорно не выдернуть руку из чужого белья. Они замирают. Секунда. Две. И тогда Хикару, как всегда, пытается спасти ситуацию шуткой. — Ну… это… как в том аниме, помнишь? — бормочет он, и голос дрожит, но он ухмыляется, нервно, по-дурацки. — Только… без тентаклей, хех… Ёшики фыркает, но это выходит больше как всхлип, и теперь он прячет лицо в плечо Хикару, потому что боже, как неловко, как стыдно, как страшно. — Ты… дебил, — шепчет он, но без злобы, с дрожью, и его пальцы двигаются, медленно, неуверенно, будто боятся, что Хикару сейчас рассыплется. Хикару хихикает, тихо, нервно, но тут же замирает, потому что Ёшики делает что-то — лёгкое, осторожное движение, и его дыхание становится тяжелее, громче, прямо на ухо. — Ох… — выдыхает Хикару, так тихо, что это почти не звук, а просто воздух, и его рука на талии Ёшики сжимается, притягивает ближе. Ёшики всхлипывает, тихо, в плечо Хикару, и это не от боли, а от того, как всё внутри кипит, как жар в животе становится невыносимым, как пальцы Хикару двигаются, учатся, находят ритм, и это слишком. Слишком быстро. — Хикару… я… — он задыхается, голос ломается, — кажется, я сейчас… — Погоди! — Хикару почти шепчет, но в голосе паника, подростковая, неловкая. — Я ещё не… ну… то есть… подожди секунду, а?! Ёшики хихикает, нервно, сквозь всхлип, и это звучит так по-дурацки, так их, что Хикару тоже смеётся, тихо, в волосы Ёшики, но смех срывается в тяжёлый выдох, потому что пальцы Ёшики не останавливаются, двигаются, и это уже не шутка, это серьёзно. — Ты… чё, соревнуемся, что ли? — бормочет Хикару, и его голос дрожит, но он пытается, пытается держать лицо, хотя глаза итак выдают его с потрохами. — Заткнись… — бормочет Ёшики, обтираясь об его щеки алеющим лицом, потому что смотреть в глаза сейчас — это слишком, это как заглянуть в солнце. Хикару притягивает его ближе, так близко, что их лбы касаются, дыхание смешивается, горячее, прерывистое. — Ёши… — шепчет он, и это не просто имя, это я люблю тебя, я боюсь, я хочу и я с тобой. — Хикару… — отвечает Ёшики, и его голос дрожит, срывает, но пальцы не останавливаются, двигаются, любят. — Кажется… — Хикару задыхается, тихо, почти неслышно, — я… — Я… тоже… — шепчет Ёшики, и его всхлип тонет в плече Хикару, в его тепле, в нежности.

***

Прогресс их с каждым разом растет все дальше, а смелости прибавляется лишь больше. Есть что-то невероятно завораживающее и пугающее, трепетное в том, чтобы решиться выйти на новый уровень близости. Они лежат на узкой кровати, обнажённые, кожа к коже, все еще неловко, поэтому сверху их накрывает тонкий плед, скрывая все самое откровенное от глаз, но не от рук. Ёшики скользит ладонями по коже Хикару, теплой, шелковистой, и это ощущение — как прикосновение к чему-то священному, к чему-то, что он любит так сильно, что сердце болит. Его пальцы перебирают лесенку рёбер, считают их, как чётки, с лёгким нажимом, будто хотят запомнить каждую косточку, каждый вдох. Он спускается ниже, к талии, проводит по изгибу. Ладони оглаживают поясницу, находят маленькие ямочки, и Ёшики замирает, потому что это так интимно, так его, что внутри всё сжимается от нежности. Пальцы скользят ниже, к бёдрам, и там — шершавые бороздки, неровности, но мысль мелькает и тут же тонет, потому что Хикару резко подаётся вперёд, впечатывает его лопатки в матрас, и воздух выбивает из груди Ёшики с таким звуком, будто это не просто движение, а целый мир, который рушится и рождается заново. Кипяток обдаёт его изнутри. Жар такой сильный, что голова идёт кругом. Хикару наваливается сверху, его вес, его тепло, его давление — это всё, что Ёшики хочет, всё, что ему нужно. Ему нравится это, нравится ощущать, как Хикару напирает, как его тело прижимает его к матрасу, как его колени разъезжаются по бокам от бёдер, как он садится сверху, показательно уверенно, но с той же дрожью, с той же неловкостью, которая делает этот момент таким их. Плед соскальзывает в сторону. Ёшики закидывает голову назад, прогибается в спине, когда они влажно касаются друг друга внизу. Слипшаяся чёлка падает на глаза, но он раздраженно смахивает её в сторону, не желая больше прятать взгляд. Хикару замирает: видит, как Ёшики смотрит на него, глаза тёмные, расширенные, полные нежности, искренней, щемящей до боли. И то, какой он под ним открытый, уязвимый, раскрывающий горло нараспашку, с дрожащими губами и тяжёлым дыханием — моментально сносит башню, и Хикару сглатывает, тяжело, громко, будто это единственный звук, который он может издать. Они влажно смыкаются друг с другом, толкаясь бедрами и водя руками. Губы находят губы, языки скользят, пробуют, и это так сладко, так жарко, что кажется, они никогда не остановятся. Ёшики выдыхает что-то невнятное, голос дрожит, срывается, и он прогибается ещё сильнее, горло открыто, шея натянута, как струна. — И я тебя… — отвечает Хикару, и его голос хриплый, надломленный, полный того же, что чувствует Ёшики — любовь, которая жжёт, желание, которое сводит с ума, нежность, которая делает этот момент невыносимо прекрасным. Ёшики чувствует, как Хикару дрожит под его пальцами, как его дыхание становится тяжелее, как бёдра толкаются в его кулак все быстрее, все чаще, и это ощущение — он мой, он хочет, он любит — бьёт по нему, как волна, смывает всё, оставляет только их двоих, только этот момент, только эту близость, которая больше, чем они сами. Хикару наклоняется, губы его касаются горла Ёшики, оставляя влажные следы, и тот ахает, тихо, сдавленно, вцепляется пальцами в бёдра Хикару, толкая на себя резче, ближе, доводя до пика за пару движений. Хикару обессиленно падает на Ёшики, и это падение — как финал длинной, жаркой песни, когда последние ноты дрожат в воздухе и медленно угасают. Его тело тяжёлое, горячее, влажное от пота, и Ёшики принимает его, обхватывает руками, прижимает к себе, хотя сам едва дышит, грудь ходит ходуном, а в ушах всё ещё звенит от пережитого. На их животах размазывается липкое, мокрое ощущение, и это должно быть грязно, противно, неловко, но ни один из них не спешит поскорее потянуться за салфетками. Вместо этого они лежат, прижатые, и животы скользят друг о друга, медленно, интимно, с тихим, влажным звуком, который заставляет Ёшики вдруг вспыхнуть краской — ярко, до кончиков ушей, потому что осознание приходит только сейчас, когда жар спадает, а стыд просыпается. Хикару замечает. Конечно, замечает. Он приподнимается на локте, смотрит на Ёшики сверху вниз, и в глазах его мелькает смесь удовлетворенной усталости, нежности и дьявольской искры. — Ну чё, Ёши, — шепчет он, голос хриплый, с привычной насмешкой, — смущаешься, что ли? И чуть толкается бёдрами. Между ними хлюпает. У Ёшики аж уши загораются, он шипит, пихнув его в плечо: — Хикару, ты… дебил! — и кидается в него пачкой влажных салфеток с тумбочки, раздраженно засопев. Хикару хохочет заливисто, от души, как всегда, как раньше, как до всего этого, и Ёшики закатывает глаза, но уголки губ всё равно дёргаются в улыбке. — Да ладно тебе, — бормочет Хикару, вытирая животы, — нашел кого стесняться. Он заваливается обратно на него, растекшись теплой лужей. Ёшики выдыхает в светлые волосы, не находя сил спорить. Лишь медленно гладит его, лениво, ладонью от лопаток до поясницы. Хикару ластится к этим прикосновениям, тихо мурлычет, как кот, тянется навстречу, и это так их, так нежно, что внутри всё теплеет. Но потом рука Ёшики опускается ниже. На бёдра. И пальцы снова находят — шершавые бороздки, ряды выпуклых линий, которые он заметил раньше, но не понял. Он замирает. Пальцы задерживаются. И до него доходит. Не сразу. Медленно. Как будто кто-то выключил свет внутри. Он скользит пальцами по выпуклым, давно зарубцевевшимся шрамам и смотрит, как двигаются тени на потолке, похожие на круги на воде от брошенного камня. Сердце сжимается, словно стиснутое в кулак — больно, до хруста, до слёз, которые подступают, но не проливаются. Он не знает, что сказать. Не знает, как спросить. Почему? Когда? Из-за чего? Любые слова кажутся ему чуждыми, слишком тяжелыми, слишком горькими. Поэтому он просто обнимает. Сильно. Так сильно, что Хикару ойкает, тихо, удивлённо: — Ёши, ай, ты чё… не сжимай так, я щас задохнусь! Но Ёшики не отвечает. Только прижимает его к себе, мечтая больше никогда не выпускать из своих рук.

***

От таких насыщенных каникул в виде валяться безвылазно в постели и питаться разнообразными блюдами, где выбор заключается между выпить 10 литров колы, не обязательно черной, или захавать чипсы с крабом, под конец недели Ёшики обсыпает всю моську, которую он долго и упорно скрабирует и моет, но все тщетно. Психует и заказывает кучу уходовых средств, сгоряча закинув в корзину ещё несколько пачек салфеток и лубриканта, потому что, ну… на сухую совсем не то. Хикару ойкает, когда целует его лицо, кожа на котором горчит от какой-то хитрой сыворотки, кривит рожу, тыкается ему в губы и фыркает, потому что они тоже обмазаны бальзамом, а то от бесконечных поцелуев шелушатся как безумные. Ёшики совсем немного завидно, потому что вот Хикару хоть бы хны, кожа у него на щеках идеально гладкая, мягкая под руками, в жизни не знававшая всех этих прелестей в виде подросткового акне и ежедневных процедур с бритвенным станком. Вечер опускается на внутренний дворик мягко, как тёплое одеяло, сотканное из цикад, запаха свежескошенной травы и лёгкого пара, поднимающегося от кружки с чаем. Они сидят на крыльце, босые, в старых футболках и шортах, бельё сохнет на верёвке неподалёку, колышется на ветру, как флаги их маленького, тайного королевства. Ёшики греет ладони о кружку, чувствуя, как тепло просачивается в кожу, а Хикару сидит рядом, так близко, что их бёдра соприкасаются, он роняет подбородок на плечо Ёшики, тяжело, уютно, как кот, который нашёл своё место. Дыхание тёплое, чуть влажное, касается шеи, и Ёшики вздрагивает, но не отстраняется — наоборот, наклоняет голову, чтобы Хикару было удобнее. — Надо бы… — начинает Ёшики, голос расслабленный, с хрипотцой, — домашку на лето сделать. А то сенсей нас прибьёт. Хикару фыркает, отпивает чай с его рук, обжигается, морщится. — Ага. Прямо сейчас и побежим. За тетрадками. Хикару едва шевелится, губы касаются переката плеча Ёшики сквозь футболку — лёгко, почти случайно, но это касание обжигает, как искра. Потом — шея, тёплый, влажный след. Уголок челюсти. Щека. И он урчит, низко, в самое ухо: — Ёши… а хочешь… мы попробуем… ну… это? До конца. По-настоящему. Ёшики замирает. Кружка вздрагивает а руках. Чёлка падает на лицо, закрывает глаза, и он тыкается в чашку носом, прячется, как в укрытие. — Нет, — бормочет он, потом тут же: — Да. Не знаю. Хикару тихо смеётся, заправляет чёлку Ёшики за ухо и смотрит на него — ненормально ласково, так, что внутри всё плавится, как мороженое под солнцем. Этот взгляд — как объятие, как признание, как я люблю тебя до дрожи, до звёзд, до конца света. Ёшики захлёбывается в этой нежности, сердце сжимается, дыхание сбивается. — Я очкую, — честно выдыхает он, и голос дрожит, как лист на ветру. Хикару фыркает, тихо, в висок, и подсаживается ближе. — Я тоже, — шепчет он, и от этого простого признания Ёшики тут же расслабляется, успокоившись ещё до того, как успевает запаниковать. Они сидят так некоторое время, в уютном молчании друг друга под тихий стрекот цикад. Потом Хикару шевелится, потягивается, закинув руку к небу. — Я есть хочу, — заявляет он. — Давай завалимся ко мне, похаваем нормально. У меня мама наготовила… ну, что-то там. — Угу, — отвечает Ёшики, и улыбается, глупо, влюблённо, как идиот. Они встают, нехотя, держатся за руки, пальцы переплетены, и идут через дворик, по тёплой траве, под звёздами, которые, кажется, светят только для них. Пар от чашки продолжает мягко подниматься в воздух.