красавица

            Мама выглядит точно также, какой Алиса видела ее последний раз на прошлый Новый год. Ее светлые волосы собраны в высокий пучок, на лице легкое недовольство, брови нахмурены.       Живот знакомо сводит, когда ее светлые глаза падают на Алису сквозь толпу в аэропорту. Уехав далеко от дома, Алиса впервые за долгие годы жила без этого вечного кома в горле.       Иногда она задумывается, а как она справлялась с этим все время, пока жила дома? Как ей хватало духа возвращаться домой каждый раз?       Она набирает в грудь побольше воздуха и натягивает улыбку. На голове у нее коса, кривая и косая. Она заплела ее сама, ведь маме так нравилось, когда она в старшей школе начала неожиданно носить их каждый день.       Мама, конечно же, не знает, что плела их ей Соня. И мама никогда не узнает, как горько сегодня все утро плакала Алиса, пока плела эту. Хотя, если всмотреться повнимательней, то заметить можно. Ее глаза красные, выплаканные. Лицо бледное.       — Привет, мама, — выдыхает Алиса, забирая из рук сумку и приобнимая женщину одной рукой.       Мама обнимает ее в ответ — слабо и незаинтересованно. Скорее для галочки. Ее глаза проходятся по одежде Алисы и она слабо кивает, одобряя наряд.       Конечно, ведь Алиса в светлой рубашке и строгих светло-коричневых штанах. Идеальная дочь с идеальными стрелками на брюках.       Алиса чувствует себя на нервах весь день, пока они доезжают с мамой до ее съемной на эту неделю квартиры, пока идут гулять в центр, пока ужинают в каком-то ресторане в полной и неловкой тишине.       Мама лишь периодически спрашивает про вступительные завтра и интересуется, будет ли на них Андрей. Алиса кивает и запивает горькую правду, вставшую в своем горле, сладким лимонадом.       Она провожает маму обратно и всю ночь в общаге ворочается, не в силах уснуть. Она не решается написать Соне, ей банально стыдно. И Алиса пытается убедить себя просто уснуть.       Но не выходит. От слова совсем. Лежа в тишине и смотря в потолок, она не может остановить бесконечный поток слез, который скатывается ей в уши.       Алиса знает, что это неправильно, но она все равно стучится в двенадцать часов ночи в чужую дверь. Руки трясутся неистово, лицо опухшее и красное. В глазах все еще слезы. Ей все равно, если кто-то увидит.       Соня открывает не сразу, лишь на четвертый раз, когда Алиса уже думает о том, что ее нет в комнате.       Она выглядит… никак. И это самое ужасное. У нее красные, припухшие глаза и от нее так сильно пахнет сигаретами, что Алиса даже открывает рот, чтобы сказать что-то на этот счет, но проглатывает слова обратно.       Слезы наворачиваются на глаза тут же, а дыхание сбивается.       — Сонь… — тянет она, шагая вперед немного.       Но Соня, поняв кто это перед ней, дверь прикрывает, выглядывая из нее половиной тела. Явный намек на то, что в комнату ее не зовут.       — Пожалуйста, не делай этого, — говорит Соня и в голосе правда просьба, а не раздражение.       Большая, ужасно неподъемная.       — Что? — спрашивает она все равно, будто глупая.       Будто она в глазах напротив не видит то, как Соне тяжело на нее просто смотреть.       — Отпусти меня.       И нет, это та просьба, которую выполнить Алиса не в силах. Совсем. Никогда. Как Соня может просить о таком?       — Пожалуйста, выслушай меня, — просит Алиса, стараясь игнорировать ком в горле.       Но Соня качает головой и она выглядит такой уставшей, такой грустной, что Алисе приходится заламывать себе руки, чтобы не потянуться к ней.       — Ты ничего не должна мне объяснять, — отвечает ей Соня, голос механический и пустой. — Это твоя жизнь и твой выбор.       И это именно то, чего она боится. Что это ее жизнь — вечное притворство, страх, маска на лице, ком в горле и горечь на корне языка. Прямая спина не от привычки, а от страха. Кровоточащие пальцы, потому что невозможно успокоиться и не ковырять кожу возле ногтей.       Пустое, совершенно пустое сердце. Тянущее ощущение в животе лишь от страха. И щеки, что не болят от смеха никогда.       Ей вдруг становится ужасно страшно и сдержать тихий плач не получается. Она жмурится, прикрывая рот рукой, и кончики пальцев немеют от того, как сильно и быстро страх наполняет каждую вену собой.       — Пожалуйста, — говорит она вновь и сама не понимает, о чем именно просит.       — Не плачь, — шепчет Соня, несмотря на все, толика тепла в ее голосе все еще есть. — Иди спать. Завтра важный день.       Алиса вцепляется своими руками в чужую так, словно они намагничены. И слезы текут сильнее.       — Не трогай, — выдыхает Соня и отшагивает назад, вглубь комнаты.       Алиса тут же отрывает руки, словно обожглась, стыд и боль заполняют тело.       «Если я когда-то буду против того, чтобы ты меня трогала — знай, во мне что-то сломалось», сказала ей Соня пару месяцев назад.       Она правда сломала что-то в девушке, стоящей напротив нее. Опять. В очередной раз. Хочется распасться на атомы и исчезнуть. Хочется кричать и молить прощения.       — Пожалуйста, не бросай меня, — выдавливает она.       — Из нас двоих это была не я.       Каждое ее слово как удар в живот. Ножом. Нет, топором. Целым сраным мачете. Словно такое можно пережить.       — Соня, — вырывается изо рта.              Других слов нет. Только ее имя. Только она сама.       — Я должна выбрать себя хоть раз, слышишь? — продолжает шептать.       Это словно контрольный выстрел. Словно смертельный, последний удар. И Алиса знает, что технически, она нанесла его себе сама.       Это не убийство. Это самоубийство.       — Я все исправлю, — говорит Алиса одними губами.       Кажется, ее ноги не держат ее почти. Кажется, все тело дрожит ужасно сильно. Кажется, она проебалась так сильно, как никогда до этого.       — Все хорошо, — качает Соня головой.       И это ложь. Ужасная ложь. Потому что в ее глазах столько боли, спрятанной за пустотой. Потому что от пальцев ее рук пахнет никотином.       Да, она вернулась к курению на первом курсе. Но к редкому. Они говорили об этом совсем недавно.       «Сейчас я курю, когда очень плохо, правда. Не больше раза в месяц. Обещаю, красавица».       Но пахнет так, словно не раз. И не два. И Алиса знает, что виновата она сама.       Так сложно перед собой не видеть ту разбитую старшеклассницу, которая курила эти свои трещащие сигареты с гвоздикой чуть ли не по пачке в день.       Которая потом перестала, стоило Алисе попросить. Правда взяла и бросила. Одним днем. Потому что пообещала. И сдержала слово.       И Алиса знает, что чужое «я должна выбрать себя» это тоже обещание. И Соня его сдержит, как и сотню данных обещаний до этого.       Алиса мотает головой. Губы дрожат.       — Мне так страшно, — говорит она почему-то.       — У тебя все получится, — отвечает ей Соня уверенно.       Словно бы Алисе есть дело до завтрашних вступительных сейчас. Она не об этом, совсем не об этом. Ей так страшно вновь жить без Сони.       Без ее теплых карих глаз. Без ее мозолистых ладоней, которые ощущаются самыми мягкими на свете. Без ее низкого голоса. Без ее ласковых прозвищ.       «Ты такая красивая, ты знаешь?».       Алиса чувствует, как тошнота поднимается к горлу. Как все тело дрожит от напряжения и страха. Как в груди физически больно от того, что происходит. Как сжимается желудок.       Она больше этого не услышит, да? Это она обменяла на вечный неодобрительный, но родной взгляд? Холодное «Алиса» или «дочь» на теплое «красавица»? Требование видеть определеную картинку на безусловную любовь?       Они никогда не говорили этого вслух, но никто, никто, не смотрел на Алису так, как смотрела Соня. Как все еще смотрит, даже сейчас, хоть и пытается спрятать.       Пальцы болят от того, как сильно они впиваются в руку Сони. А та молчит. Даже не морщится. Словно это нормально.       — Иди спать, хорошо? — мягко говорит родной голос.       Алиса мотает головой, словно ребенок, соленые слезы скатываются прямо в рот. Она не сможет уйти. Просто не сможет. Пожалуйста, не заставляйте ее.       — Я не могу, — отвечает она обреченно.       — Ты делаешь мне очень больно, — шепчет сломлено ей Соня.       Все, что она делает — это больно. Она делает Соне больно каждый раз. Последнему человеку, который такое заслуживает. Слез так много, что дышать приходится открытым ртом.       — Прости меня. Я не хотела ничего из этого.       — Ничего. Это не страшно.       «Делать тебе больно — не страшно?» — спросила она у Сони тогда, три года назад, пока на них падал снег.       И Соня кивнула. Без раздумий. И тогда это разбило сердце. А сейчас, кажется, что осколки разлетелись на стеклянные песчинки. Распались на молекулы.       «Не говори так. Никогда не говори так, слышишь?».       И причина каждый раз она. Каждый. И может быть Соня должна выбрать себя. И это значит не выбрать Алису.       Может быть, ей не стоило никогда садится рядом на те деревянные маленькие стадионные скамейки. Не стоило говорить с ней. Пытаться подружиться.       Не стоило целовать тогда, в самый тяжелый момент. Не стоило влюбленно смотреть всю старшую школу. Точно не стоило врать. И не стоило пытаться начать все сначала.       Словно у Сони недостаточно в жизни боли. И тех, кто ее причиняет. И Алиса в списке вторых точно, если и не на первом месте, то рядом.       Ей стоило оставить Соню в покое и никогда не трогать. Любить на расстоянии. Но она эгоистка. Ужасная эгоистка.       И она должна хоть раз поступить правильно. Она это и сделает.       Алиса пытается сглотнуть ком в горле, набирает воздуха, чтобы чуть успокоиться. Прощается мысленно с самыми красивыми карими глазами на свете. С самыми красивым лицом. С самой доброй душой.       Она отшагивает назад, еще раз и еще. Вытирает тыльной стороной ладони слезы. Поджимает губы.       — Прости, что потревожила.       И, не дожидаясь ответа, разворачивается в сторону лестницы. Каждый шаг ощущается как удар. Как концентрированная боль. Как ошибка.       Но она идет и не оглядывается прямо до своей комнаты. Даже если это стоит ей всего, что у нее есть.

***

      Поступление длится несколько дней. В пятницу она сдает русский и литературу, достаточно легко написав вступительные тесты и эссе.       В выходные она проходится еще сотню раз по всем произведениям, по листам, напрашивается на половину воскресенья в центр отработать композиции.       Во вторую половину субботы мама тащит их с Андреем в ресторан и это еще более неловко, чем пару дней назад.       Она больше говорит с Андреем, расспрашивает его обо всем, и несмотря на все, Алиса ему благодарна. Они не говорят с ним об этом. Он просто делает вид и они расходятся в общаге, словно незнакомцы. Такое будущее ей желает мама?       В понедельник ее ждет творческое испытание. Полифоническое произведение, классическая соната, два этюда и развернутое произведение.       Все проходит неплохо, она исполняет их с минимальным количеством ошибок и, выходя в понедельник вечером из консерватории, она думает лишь о том, как хочет, чтобы все закончилось наконец-то.       Во вторник она сдает коллоквиум по фортепиано, отвечает на сотню вопросов на собеседовании и потом читает произведение с листа. К счастью, ей попадаются лирические пьесы Грига, которые она успела разобрать, и чтение проходит без ошибок.       Она отсыпается всю среду, в свободное время либо плача, либо начитывая теорию гармонии в сотый раз.       В четверг остается только сдать сольфеджио и гармонию, ненавистная теория еще с музыкальной школы. Однако именно концентрация на этом помогает не сойти с ума. К тому же, сегодня последний день с мамой.       И в пятницу она будет свободна. И это одновременно и радует, и пугает. Поэтому идя на теорию, она больше переживает за то, что будет после.       Даже сольфеджио не пугает так, как вечерний последний поход с мамой и Андреем в ресторан. Опять.       Ужасно выматывает быть не собой. Она и забыла, каково это. Сидеть и улыбаться, говорить и при этом врать через слово. Конечно, это звучит как проблемы богатых. Тяжело сидеть с мамой в ресторане и улыбаться?       Она фыркает с самой себя, прикрывая глаза, пока сидит в очереди на последнее вступительное. Алиса думает о Соне, о том, через что прошла она со своей семьей, и ей хочется дать самой себе подзатыльник.       Она зачем-то вспоминает про бабушку Сони. Про то, с каким теплом Соня говорила про нее. С какой большой скорбью в глазах говорит сейчас про нее.       Тут же вспоминается Настя. Ее лицо в воспоминаниях уже размытое, голос почти забыт. Алиса пытается вспомнить, говорила ли она хоть раз с ней, и не может вспомнить ни-че-го.       Если жизнь после смерти и правда есть, то Настя, наверное, сейчас ее ненавидит там наверху. За все, что она сделала с Соней. Что же, Настя будет права в этом.       Иногда Алиса думает о том, что было бы, если бы Настя осталась. Познакомила бы ли их Соня? Смогли бы они подружиться также, как подружилась Соня с Катей?       Ей больно думать об этом, но мысли летят в эту сторону сами. Представления о том, как могло бы быть. Кем они бы все могли были быть.       — Астахова, — зовет молодая девушка, выглядывая из кабинета.       Алиса выдыхает, встает с неудобной лавочки в коридоре и поправляет рубашку на себе. Волнения особо нет. Есть почти полное отрешение. Абстрагирование.       Кажется, она не запоминает ничего со вступительного финального дня. Она пишет двухголосный диктант, определяет на слух где-то миллион разных нот и тональностей, поет что-то, не задумываясь вообще о том, насколько это звучит.       Гармония проходит тоже в блюре, но главное, что проходит. И по ощущениям, все вступительные она закрывает выше среднего.       Никакого счастья внутри нет. И еще сильнее настроение падает, когда на выходе из консерватории стоит мама с Андреем с цветами в руках. С белыми альстромериями.       Алиса почти откусывает себе язык, когда видит это. Но натягивает улыбку все равно. Быстро целует Андрея в щеку и приобнимает маму.       — Все прошло хорошо, я думаю, — выдыхает она, сжимая стебли в руках сильнее.       Мама кивает и слабая улыбка на ее губах даже не радует. Алиса чувствует себя самой большой обманщицей на свете. В первую очередь за то, что надурила саму себя.       В ресторане шумно и слишком ярко, тяжело пахнет алкоголем и едой. Мама продолжает расспрашивать про испытания, Андрей молча улыбается все это время рядом.       Она ждет хоть какой-то вопрос не про консерваторию или про их «отношения» с Андреем, а просто про нее. Про ее учебу, как вообще у нее дела. Но мама не спрашивает.       А Алиса делает вид, что ей не больно. Что еда, которую им принесли, не вызывает чувства тошноты. Всего неделя без Сони, а ей кажется, что она больше ни минуты не выдержит.       Все вокруг пластмассовое и лживое. Она сама такая же — все эти поддельные улыбки и ровная спина со страха. Отвратительное «у нас все хорошо», на которое Андрей кивает еле-еле. Мама не замечает этого, довольно расспрашивая дальше.       — Он принес мне цветы на концерт в день моего рождения, — говорит Алиса и старается всеми силами не выдать дрожащий голос. — Пришел с другом, с букетом. Потом мы сидели в баре и отмечали немного.       Только подменяя имя Сони на имя Андрея получается сказать что-то, что звучит хоть немного правдоподобно. Хочется откусить себе язык тут же.       — А на день рождения пришел с тортом в полночь сюрпризом, — говорит она дальше и встречается взглядом с Андреем.       Тот виду не подает, но Алиса видит, что Андрей понимает, что она делает.       — Очень мило, — кивает мама и улыбается парню сдержанно, что для нее возможно самая широкая из улыбок. — Алиса любит джентельменов.       Андрей неловко смеется и сжимает лежащую на столе руку Алисы показательно. И мама права — Алиса любит джентельменское поведение. Правда, тут нет обмана.       Но просто потому что Соня с самого начала вела себя так, словно Алиса самая важная на всей планете. От воспоминаний о том, как заядлая курильщица Соня-старшеклассница выбрасывала сигарету, даже только начатую, когда Алиса приходила, все скручивает внутри.       Ей стоило лишь раз сказать, что ей не нравится запах, и Соня тут же поменяла свое поведение возле нее.       То, как Соня ждала ее после музыкалки и провожала до дома. То, как слушала часами классическую музыку, при этом явно не наслаждаясь ей.       То, как всегда, перед тем, как поцеловать, спрашивала «можно?». Словно Алиса когда-то могла сказать нет. И все равно чужая учтивость казалась самой привлекательной вещью на свете.       То, как несмотря на всю закрытость и холодность, у нее всегда были комплименты для Алисы.       «Красавица».       «Такая красивая».       «Вот так, молодец».       Ей даже говорить этого не надо было — все читалось во взгляде. В касаниях.       — Я отойду, — выдавливает она, вставая изо стола и быстрым шагом исчезая в уборной.       Яркий свет бьет в голову, отражаясь от светлых плиток туалета. Алиса включает воду и подставляет руки под холодные струи. Просто чтобы сконцентрироваться. Поймать убегающее сознание.       Туалет, к счастью, рассчитан на одного человека, и можно спокойно снять эту пластмассовую улыбку с лица. Можно наконец зажмуриться и немного заплакать.       Совсем чуть-чуть, потому что не-воз-можно-но.       Пальцы немеют и больно покалывают, и Алиса одергивает руки из-под воды и выключает кран. Садится на закрытую крышку туалета. Сжимает телефон в чуть трясущихся руках.       Опускает голову. Ужасно, ужасно хуево и внутри, и снаружи. Хочется бежать. Хочется кричать.       Хочется исчезнуть и больше никогда не испытывать такого. Она уверена, что физически ощущает, как сердце продолжает раскалываться на мелкие осколки уже неделю. Безостановочно.       Впрочем, она заслужила. Ебанная трусиха. Во второй раз жизни на одни и те же грабли.       Так ужасно горько и так ужасно стыдно, что пальцы сами находят Сонин контакт в диалогах. В голове уже проносится сотня мыслей о том, что она ей напишет.       Но стоит тыкнуть, как окошко для сообщений не появляется. Соня заблокировала ее. Воздух застревает в горле.       «Пользователь ограничил круг лиц, которые могут присылать ему сообщения».

***

      Списки с поступившими приходят в середине августа, через месяц после вступительных испытаний. Алиса живет на автомате — концерты через день для летних туристов, репетиции к ним между самими концертами, совершенно пустое сидение дома в свободные дни.       Кате она говорит на первом же концерте, просто без эмоций сообщает все. Даже не пытается соврать, говорит так, как есть.       «Ох, Алис», говорит ей Катя и обнимает крепко. Они больше не говорят об этом. Кроме одного раза, когда Катя, чуть смущенно и со страхом, спрашивает ее.       «Ты не против, если я все еще общаюсь с ней немного?».       И Алиса, честно говоря, совсем не против. Очень даже за. Потому что она теперь совсем не знает, как там Соня и как ее дела.       «Конечно нет. Не она же проебалась. Скорее спроси у нее, не против ли она того, что ты общаешься со мной».       Они не говорят об этом особо — о дружбе Кати и Сони. Алиса лишь изредка позволяет себе спросить «как она?». Раз в неделю. Не больше.       Катя всегда отвечает «нормально». Это как традиция. Алиса успевает привыкнуть к такому получению новостей за лето.       Весь август проходит в спешке. В университете она переводится на заочное на филфаке, споря с деканатом на этот счет неделю с лишним. Ее переводят.       А потом, увидев себя в списках на бюджет в консерватории на направлении «фортепиано», она переезжает в другое общежитие, ближе к самому консерваторию.       Дальше от Сони. Это глупая мысль, потому что за все недели после произошедшего, Алиса не видела ее ни разу в общаге. Ни на общей кухне, ни на лестницах, ни в душе.       Она знает, что Соня навряд ли избегает ее нарочно. Она все равно расстраивается.       Мама звонит чаще — пару раз в две недели. Спрашивает про поступление. Наставляет так, словно сама училась там. Словно бы ее не отсекли еще на вступительных в свое время.       Алиса на все согласно мычит, врет про Андрея уже профессионально и старается жить дальше. Получается отвратительно.       Это ощущается хуже, чем до того, как она увидела Соню в актовом зале. В сотню раз хуже. Жизнь такая же пластмассовая, пустая и фальшивая, как и тогда. Но сейчас, после почти полугода с Соней рядом, она, кажется, больше не может врать самой себе.       Еще полгода назад она могла убедить себя в том, что пластмасса — это даже хорошо. Что такая пустая жизнь — это спасение от разбитого сердца. Нет чувств — нет боли.       Сейчас же не может. Потому что знает, что ничего и рядом не стоит с тем, чтобы быть с тем, кого она любит. Банально иметь возможность посмотреть в самые красивые глаза и увидеть, что они смотрят в ответ.       Чувствовать чужую улыбку кожей и своими губами. Спать так близко, что жарко, и, несмотря на это, все равно переплетаться конечностями во сне. Слышать чертово «красавица» каждый день. И несмотря на это, смущаться каждый раз, как в первый. Чувствовать поддержку. Бесконечную и настолько прочную, что не страшно делать любой шаг. Соня дала ей смелости исполнить мечту. Алиса в ответ разбила ей сердце.       В очередной раз. И это только справедливо, что она сейчас заносит вещи в новую комнату одна. Молча. И что расставляет свои вещи на полки, молчаливо роняя слезы. Она надеется, что Соне лучше. Что она веселится и что она счастлива.       Хотя верится в это слабо.       — Эй, ты свободна в субботу? — спрашивает ее Катя после предпоследнего концерта в летнем сезоне.       Алиса кивает, зная, что из планов на субботу у нее лишь плакать.       — Ты решила в субботу отметить?       — Как раз сразу после последнего концерта, считай. Он же в обед в субботу?       — Да, в час.       Катя аккуратно кладет скрипку в футляр, поправляет на себе рубашку. Алиса позавчера уже спрашивала про Соню и очень тяжело молчать сейчас. Но недельный лимит исчерпан.       — Ну вот. А потом поедем за город. Я сняла домик. Переночевать можно там, если тебе никуда не надо в воскресенье.       — Да, можно, — соглашается Алиса, закидывая сумку на плечо и кивая на прощание выходящим из гримерки девочкам.       Выступление сегодня прошло хорошо. В целом, за лето они прилично раз выступили и хорошо заработали.       — Но… есть один вопрос к тебе, — тянет Катя и в глазах ее немного волнения.       Алиса хмурится, кивая, мол, продолжай. Она так устала от сюрпризов этой жизни.       — Я могу позвать Соню? — спрашивает девушка, и руки ее нервно теребят подол рубашки. — Мы за эти два месяца нормально заобщались, так что было бы странно не позвать, но ты скажи, если…       — Я буду только за, — перебивает ее Алиса, натягивая улыбку. — Но тебе стоит спросить ее. Кажется, она не будет рада меня там видеть.       Катя качает головой, открывая дверь и пропуская Алису вперед себя из гримерной комнаты.       — Она не ненавидит тебя, Алис, — мягко выдыхает Катя.       Алиса делает вид, что не чувствует эту фразу всем телом сразу. Просто жмет плечами, а на деле все грудину сжимает словно бы спазмом.       — Я серьезно. Я знаю, что вы в итоге разошлись не самым лучшим образом, но она часто спрашивает про тебя, как твои дела.       Алиса планирует думать об этом весь сегодняшний вечер. Возможно, поплакать тоже. Мысль о том, что Соня спрашивает Катю о ней, кажется ужасно болючей.       — Она меня заблокировала.       — Оу, да? — Катя поднимает брови.       Они выходят из концертного зала, теплый августовский воздух ударяет в лицо. Алиса кивает на вопрос, поправляя волосы у лица нервно. Она не уверена, что этот диалог приведет к чему-то хорошему.       Не то чтобы она не думает о Соне каждый день. Она думает. Но лишние факты для мыслей ей не нужны были.       — Вы обсуждаете меня?       — Нет, — тут же отвечает Катя. — Только когда она спрашивает, как твои дела.       Алиса не уверена, что хотела услышать сейчас больше то, что обсуждают, или то, что никогда не говорят. Но больно все равно. Соня не обсуждает ее потому, что ей не интересно? Но зачем тогда спрашивать про ее дела?       Глупая мысль, полная надежды, тут же появляется в голове. Алиса срывает ее сразу же — нет, в третий раз не прокатит. В третий раз ей не может повезти.       Она дура и все свои шансы проебала.       — Надеюсь, это ничего, что я очень без подробностей говорю ей…       — Нет, все в порядке, — качает Алиса головой, рот бежит вперед мозга. — Ты можешь говорить ей все, что хочешь. Я все еще люблю ее и доверяю больше, чем кому-либо.       Катя не отвечает, но взгляд ее полон удивления, а брови поднимаются вверх. Это точно было лишнее, но Алиса не может вернуть слова назад в глотку. Да и они правдивые. Ни слова обмана.       Алиса надеется, что на следующем переходе ее собьет машина, она такая дура.       — Мне жаль, — говорит тихо Катя.       — Насчет? — спрашивает чуть удивлено Алиса.       Катя жмет плечами, поправляет футляр на плече.       — Что все вышло так.       — Я проебалась, Кать. Все вышло так из-за меня. И, наверное, это к лучшему.       — Почему?       Алиса думает о пустом взгляде карих глаз в темноте вечерней комнаты. Думает о чужом «я не переживу это во второй раз, красавица». Внутренности сводит, а к горлу поднимается чувство тошноты.       — Я только делаю ей больно. Из раза в раз. Она права — я должна отпустить ее.       — Алис… — Катина рука осторожно сжимает плечо, они медленно идут в сторону остановки, с которой Катя поедет домой.       — Как она? — спрашивает Алиса, несмотря на правило в своей голове.       Катя поджимает губы, словно решает, что сказать и говорить ли вообще. Это так ужасно странно — люди теперь не уверены, заслуживает ли Алиса знать что-то про Соню.              Возле остановки не так много людей, Катя присаживается на скамью и кладет футляр на колени. Алиса встает рядом. Ей не нужно ждать автобус — до метро идти еще минут пятнадцать, а там не так далеко до новой общаги.       Все еще странно уезжать на другую станцию, другую линию метро.       — Скоро Европа, она готовится. Пару дней назад что-то случилось с коленом, пытается восстановиться до отъезда.       — Правое колено? — спрашивает она спешно.       Сердце прыгает к горлу. Она помнит, как в одиннадцатом классе Соня слетела с Чемпионата России из-за травмы колена. Помнит, как тяжело ей далось пережить это и восстановиться. Помнит, каким серым было ее лицо те несколько недель. Особенно первые две, в которые ей даже запретили тренироваться.       И Алиса помнит чужие поджатые дрожащие губы, когда они сидели у нее, и Алиса просто держала руку на перемотанной коленке.       В тот месяц она научилась накладывать лед, перебинтовывать эластичным бинтом и даже накладывать тейпы. Это было ужасно важно тогда, что Соня доверилась ей в свой тяжелый момент. Алиса предала ее пару месяцев спустя.       — Я, честно говоря, не помню.       Катя смотрит пристально, словно пытается разглядеть что-то в ее лице. Алиса знает, что все написано прямо на нем. Скрывать нечего.       — Передай ей мои слова поддержки, — кивает Алиса, улыбаясь неловко.       — Передашь ей сама в субботу.       — Если она будет не против, что я приду.       Автобус подъезжает быстрее, чем обычно. Катина рука сжимает ее руку, словно пытаясь успокоить.       — Почти уверена, что не будет.       Они спешно обнимаются, Алиса смотрит вслед за уезжающим автобусом, пытаясь уложить мысли в голове. Сегодня четверг. Как дожить до субботы?

***

      Это почти не неловко. Они даже не разговаривают. Дом достаточно большой, чтобы весь вечер даже не сесть рядом.       Катя позвала весь оркестр, пару подруг из консерватории и Соню. Все достаточно счастливые и дом наполнен радостными переговорами — закрытие сезона коммерческих концертов это долгожданное событие. Алиса, признаться, устала тоже, но все же возможность занять чем-то голову была полезна.       К счастью, голова будет свободна не долго — совсем скоро начнется учеба. И она даже этому рада. Ведь сейчас, в относительно свободный вечер, ее голова все равно пытает ее душу. Игнорируя даже громкие разговоры у уха и не менее громкую музыку.       Все это не важно, ведь Соня сидит на другом конце комнаты, переговариваясь тихо с сидящей напротив Катей. А Алиса делает вид, что не смотрит на них каждые пару секунд. И не накидывается больше, чем планировала из-за этого.       Алкоголь жжет горло, но зато разум затуманивается, и Алисе даже получается отвлечь свой мозг на разговор с девочками из оркестра. Она делится с ними историями с поступления, расспрашивает про предстоящие дисциплины и чувствует чужой взгляд на себе. Она знает, что это за взгляд, знает чей он. И ей очень-очень хочется посмотреть в ответ, но она боится.       Потому что потом отвести взгляд не получится, если встретиться глазами. Потому что все, о чем она думает последние два месяца — чужие карие глаза. Алиса прикрывает свои и откидывает голову на спинку дивана, ощущая легкое головокружение. От алкоголя ли, или от чужого присутствия — она не знает.       — Будешь? — тянет ей вперед бокал с каким-то коктейлем Лиза, скрипачка из оркестра.       Конечно, ей не стоит. Уже и так плохо. Но она кивает и опрокидывает сладкий напиток в себя, стараясь не думать вообще ни о чем, кроме сладости, скользящей по горлу.       Но это невозможно, совсем. Она слышит ее чуть низкий голос, кажется, даже чувствует отдалено горько-сладкий запах ее сигарет. Она везде — в каждом уголке ее сознания. В каждом воспоминании, в каждом действии. Приходится запить эти мысли опять, и Алиса уже чувствует, что это большая ошибка. Знакомое ощущение опьянения охватывает тело.       Девочки рядом с ней обсуждают что-то, она кивает невпопад и смотрит вперед, в окно, за которым чуть покачиваются какие-то ягодные кусты. Громкая музыка стучит прямо в уши.       — Я отойду, — говорит Алиса девочкам, вставая осторожно с продавленного дивана на первом этаже.       Ей срочно нужно умыться и побыть в относительной тишине. Она не смотрит никуда, кроме как в пол, пока идет к ванной комнате. Ей не нужно смотреть на знакомое до боли лицо, скорее всего с легкой улыбкой на губах.       Алиса заметила, как многие девочки с оркестра с радостью познакомились с Соней. Как некоторые из них инициировали разговор с ней. Она знает, что Соня красивая. Лучше всех знает, но… Но что? Она не может ничего сказать против. Кто она теперь такая? И она понимает девочек — сама такая же. Сама засматривалась на Соню каждую чертову перемену, каждый обед в столовке, каждую физкультуру.       И несмотря на то, что тогда еще не понимала, что ей могут нравиться девушки, Соня была в ее голове прочно. Ее острые взгляды и холодные слова. Ее глубоко грустные глаза, которые можно заметить только тогда, когда никого нет рядом или когда Соня думает, что никого рядом нет.       И к этому ходячему айсбергу тянуло невероятно, Алиса чувствовала себя почти сумасшедшей. И когда они стали сидеть вместе на трибунах, сердце Алисы всегда заходилось в беге.       И это были лучшие моменты дня тогда — молчаливое сидение рядом. И Алиса чувствовала себя самой счастливой на свете, когда Соня спрашивала ее тихо «как ты?». Боже, она была влюблена до невозможности. Так, как никогда не думала, что влюбится. Сейчас же все сложнее. Она давно не влюблена в Соню, нет. Она любит ее. И так легко говорить это внутри своей головы, потому что она смирилась с этим. Приняла это.       Жалко, что не хватило смелости принять это и в реальном мире. Жаль, что не хватило храбрости просто плюнуть на все и выбрать Соню. Выбрать мозолистые, сильные руки вокруг себя. Выбрать тихое «красавица». Выбрать счастье.       Алиса выбрала мир трусости. Не смогла не. И это ошибка. Такая же ошибка, как и она сама. И ее действия и грубые слова. Так что если Соне приглянется кто-то из девочек с оркестра, она будет только рада (врушка).       В ванной комнате прохладнее, чем в основной комнате, небольшое окошко под потолком приоткрыто. Алиса открывает кран у старой раковины и набирает в руки холодной воды. Кончики пальцев чуть покалывает.       Холодная вода помогает не так сильно, как хотелось бы, и все же Алиса упорно умывается вновь. Вода забирается под ворот футболки, скользя каплями по горячей коже. Хочется влить ее себе в голову.       Алиса закрывает кран и прислоняется лбом к чуть грязному зеркалу над раковиной. Она выглядит ужасно — припухшее лицо, красные глаза, бледное лицо. Впрочем, чувствует она себя так же. За дверью все еще приглушенно слышно музыку и чужие переговоры. Надо возвращаться и делать вид, что все хорошо дальше. А так не хочется. Ужасно не хочется.       Звуки становятся громче на пару секунд, дверь позади нее открывается. Алиса оглядывается и сердце падает вниз.       — Ой, тут занято, прости…те, — говорит знакомый голос, а карие глаза чуть округляются.       Алиса вцепляется руками в раковину за спиной так, словно она вот-вот упадет. Кажется, что так и может случится.       — Я уже выхожу, — спешно отвечает она и старается широкими шагами преодолеть расстояние до выхода.       Соня стоит слишком близко к двери и приходится повернуться, пытаясь протиснуться между ее телом и стеной. Они касаются друг друга все равно, тепло от Сониного тела Алиса ощущает своим. Ее пьяный мозг играет против нее — голова на секунду опускается на чужое плечо, так, как раньше было привычно.       Словно она имеет право вновь. Но она не имеет. Голове все равно. Соня рвано выдыхает от контакта, замирает, но плечом не дергает, не пытается уйти от касания. Это ударяет еще сильнее по сердцу почему-то.       Алиса дает себе пару секунд, потому что нет сил на самоконтроль. Потому что ей как воздух нужен чужой чуть горьковатый запах от сигарет и яркий от свежего геля для душа. И когда она уже с силой воли пытается отлипнуть, Сонина рука сжимает ее руку там, внизу, возле их животов. Не просто касается, а сжимает. Крепко так, хоть и немного неуверенно.       Жар чужой руки ощущается как раскаленное клеймо.       Она знает, что Соня чувствует ее трясущиеся пальцы. Знает, что слышит, как быстро стучит сердце в груди. И ей не стыдно, ей хочется, чтобы Соня знала, как много происходящее сейчас значит для Алисы.       И что ее голова слегка кружится от того, что она правда касается Сони. Хоть это и глупости, и возможно все из-за алкоголя, но Алисе кажется, что сильнее вещи, чем Сонины прикосновения, для нее на свете нет. Самый сильнодействующий наркотик.       Алиса сжимает руку в ответ потому что не может не. И в глазах стоят вдруг слезы, а ком в груди давит все сильнее. Она вжимается носом в нагретую теплом тела темную ткань футболки у самой шеи, вдыхает в себя знакомый запах.       — Прости, — выдыхает она осторожно, зная, что ведет себя как полная дура.       Но Соня не отвечает, а лишь сжимает руку сильнее, почти больно. Алиса рада этой боли, как никогда прежде. Так сложно оторваться от нее, отступить назад и сделать так, как будет правильно. Алиса слабая, ужасно слабая, потому что второй рукой скользит по Сониной спине и обхватывает ее, заключая в полу-объятия.       Соня неподвижна какие-то жалкие секунды, а потом и ее свободная рука оказывается на спине Алисы. Они стоят вот так, вжимаясь друг в друга, мир вокруг кружится, и Алиса терпит это внезапное головокружение, опираясь почти полностью о Соню.       Так много слов бурлят в горле, пытаются вырваться наружу.       «Прости».       «Ты ужасно красивая».       «Я так скучаю».       «Соня».       «Мне так жаль».       «Ты уже забыла меня?»       «Соня».       «Я все еще самая красивая из всех, кого ты видела?».       «Тебе все еще больно?».       «Я не могу спать без тебя».       «Прости».       «Соня».       «Я люблю тебя».       «Я больше не могу верить в то, что я красавица».       «Соня-Соня-Соня».       — Соня, — выдыхает Алиса против воли.       Вопросительное «ммм?» она ощущает собственной кожей. И вправду, а что она хочет от нее? Нет, много чего конечно, но ничего из этого ей больше не достанется.              — Я… мне нужно на свежий воздух, — говорит она, останавливая себя и свое бегущее сознание.       — Пойдем, я помогу, — мягко говорит Соня, ее руки оказываются на плечах Алисы, сжимают их.       Алисе хочется, чтобы Соня сжала их сильнее и встряхнула ее как следует. Хочет, чтобы синяки от ее пальцев остались на коже. Чтобы Соня была вместе с ней и после этого вечера. Конечно же не стоит тащить Соню с собой (хотя, технически, это Соня тащит ее из ванной комнаты на улицу), нужно подышать свежим воздухом и набраться хоть немного ума.              Но она следует послушно, ловя удивленный взгляд Кати, когда они проходят мимо всех к двери на улицу. Она смотрит на Катю в ответ, но ничего не пытается сказать. Не знает, что сказать вообще. Осуждает ли ее Катя? Наверняка. Да и это правильно. Алиса осуждает себя сама.       Сонины руки — единственное, что Алиса чувствует сейчас. Словно бы все ее нервные окончания сосредоточились там.       Свежий воздух ударяет в лицо, заставляя сделать глубокий вдох. Возле дома, за его углом, стоит скамья, на которую Соня их и ведет. На улице уже темно — конец августа, как никак, но небольшой настенный фонарь освещает скамью тускло все равно. Алиса садится на лакированную деревянную поверхность.       Соня садится рядом, не супер близко, и все же. Между ними не поместился бы еще один человек, но Алисе кажется, что это расстояние между ними сейчас ужасно большое.       Карие глаза смотрят на нее с беспокойством и от этого все внутри переворачивается. Соня точно видит все на лице Алисы, она слишком пьяна, чтобы скрывать эмоции.       — Получше? — спрашивает Соня и в ее голосе знакомая мягкость.       Хочется натурально удавиться. Она кивает, прикрывает глаза на некоторое время. Как она оказалась в этой ситуации вообще и как позволила себе вновь втянуть в это Соню?       — Все хорошо, тебе не обязательно сидеть со мной, — отвечает Алиса, не в силах посмотреть в глаза напротив.       Вместо этого она смотрит на свои сцепленные руки.       — Я могу уйти, если ты хочешь, — почти шепчет в ответ Соня немного подавлено.       Удавиться? Нет, Алисе хочется сжечь себя заживо прямо сейчас. Как она умудряется каждый раз делать Соне больно? Даже сейчас, когда пытается наоборот уберечь ее от этого.       Дрожащий выдох Соня слышит точно. Алисе не стыдно.       — Я не… — начинает она, и слова не идут. — Я не знаю, как вести себя рядом с тобой теперь.       Она не знает, зачем говорит это, но алкоголь убрал весь фильтр изо рта. Ей стоит заткнуться на весь оставшийся вечер, но она просто не может. Соня удивленно вздыхает, словно не ожидала этого услышать, и ее руки нервно сжимаются на ее же коленях. Ее красивые руки с перебитыми костяшками. Алиса впервые за вечер замечает бежевые тейпы под правым коленом у Сони.       И сердце в груди сжимается.       Она не знает зачем, но ее рука скользит под руку Сони на правом колене, обхватывая его мягко. Словно по инерции. Кожа под подушечками пальцев горячая, тейпы все такие же неприятные, как и годы назад.       — Больно? — спрашивает она тихо, поджимает губы.       Соня смотрит на нее, Алиса чувствует ее взгляд своим лицом, но посмотреть в ответ не может.       — Да, — выдыхает Соня.       Алиса хмурится жалобно, проводит пальцами мягче, словно стараясь придать хоть немного комфорта. Сонина рука исчезает с колена, словно бы давая Алисе больше пространства.       — Мне жаль.       — Все в порядке, — отвечает Соня голосом обманщицы.       Алиса знает его, потому что слышала его не один раз. Потому что Соне так сложно признаться в том, что с ней что-то не так.       — Нихуя не в порядке, — горько усмехается Алиса и, наклоняясь, кладет лоб осторожно на правое колено Сони.       Соня явно удивляется резкой смене настроения и такому близкому контакту. Ее тело замирает, словно ей некомфортно. И Алиса почему-то тут же хочет от этой мысли кричать.       — Алис…       Она целует мягко кожу колена, задерживая дыхание. Ей так хочется впервые за все время поверить в ту глупую мысль, что Соне правда не больно после этого. Что ее губы правда забирают боль с собой. Никогда не верила в эту Сонину очевидную ложь, но так хочется сейчас. До боли хочется.       — Легче? — спрашивает она.       Соня не отвечает. Соня молчит и Алиса не уверена, что дышит. Она отстраняется осторожно, щеки горят. Какая же она дура.       — Прости.       — Я не понимаю тебя, — говорит вдруг Соня, голос полон обиды.       Алиса поднимает взгляд, набравшись смелости (или тупости), и карие глаза тут же смотрят на нее в ответ. В них слишком много всего и, кажется, Алиса тонет.              — В чем?..       — Ты с Андреем? — вдруг спрашивает Соня.       — Что? Нет.       Она хмыкает, словно ожидала другого ответа. И Алисе обидно — неужели не ясно, что единственный человек, который нравится Алисе — это сама Соня?       Опьяненный алкоголем и близостью рот несется вперед мозга.       — Ты же знаешь, что я хочу быть только с тобой.       — А знаю ли? — фыркает Соня недовольно.       И да. Она права, конечно же. То ужасное и глупое решение вполне могло пошатнуть веру в это. Но ведь это не так. Неужели по Алисе не видно, что она не врет?       — Я надеюсь, что да, — выдыхает она, весь запал пропадает в секунду.       Огонь из глаз Сони исчезает тоже почти мгновенно. Нахмуренные брови встают домиком, а губы из сжатой линии приоткрываются в удивлении.       — Я не простила тебя.       Фраза ощущается острым лезвием, входящим куда-то в солнечное сплетение.       — Я знаю.       Алиса выпрямляет спину, садясь вновь ровно. Голова кружится сильнее. Теплота чужой кожи все еще ощущается на губах.              — Не думаю, что смогу когда-то.       Алиса смаргивает стоящие слезы, сжимая руки в кулаки до боли. Все равно не так больно, как внутри.       — Я понимаю.       — Тогда что ты делаешь?       Она поднимает взгляд на Соню и вновь встречается с ее глазами.       — Скучаю, — отвечает она твердо, Соня перед ее глазами расплывается из-за слез.       — Так нечестно.       В ее голосе правда обида, Алиса слышит ее теперь четко и точно. Соня больше не старается скрыть это. Больше не старается звучать холодно.       — Что я могу сделать? Я не могу перестать тебя лю…       — Не смей, — перебивает ее Соня тут же таким стальным тоном, что все внутри подбирается.       Алиса чуть не откусывает себе язык, но не продолжает. Хотя так хочется.       — Это правда, — жмет она плечами, стараясь не выдать того, как сильно ее трясет.              Соня смотрит на нее с такой обидой, что хочется убежать. Она проводит ладонями по лицу, прикрывая его на несколько секунд, пытаясь собраться. Алиса видела ее такой очень редко и каждый раз это были ужасные случаи в жизни.       Теперь же Алиса в жизни Сони — ужасный случай.       — Как ты можешь такое говорить, когда тебе все еще стыдно быть со мной?       — Мне не стыдно быть с тобой! — качает Алиса головой, они говорят уже сильно громче. — Ты же знаешь, как бы мама отреагировала на это.              — Ты могла ей соврать в том, что я не с тобой и я это понимаю. Я никогда бы не попросила тебя вот так вот признаться ей, когда ты не готова. Но… вся эта штука с Андреем? Почему ты просто не могла сказать маме, что вы расстались? Что ты сейчас одна? Ты настолько боишься того, что мама тебе что-то скажет, что готова ради ее одобрения взять и бросить меня?       Алиса давится воздухом, поворачивается корпусом сильнее к Соне. Алкоголь позволяет говорить все, что на уме и на что не хватало смелости.       — Я не бросала тебя. Да, я поступила как последняя дура и почему-то решила, что ты поймешь мое решение. Это было глупое, глупое решение и я миллион раз пожалела, что так сделала. Но я никогда не хотела бросать тебя.       Соня смотрит так пристально, словно пытается уловить ложь. Но никакой лжи она не найдет. Ее там просто нет.       — Ты знала, что я не одобрю. Ты знала, Алиса. Тот вечер, когда ты трогала меня… ты прощалась?       Словно она только что осознала это. И она опять права. Алиса прощалась подсознательно. Она кивает, гулко сглатывая. Каждая клеточка ее тела наполнена виной и болью.       Соня усмехается горько, голос ее чуть дрожит и Алиса с огромным удивлением замечает, что карие глаза тоже наполнены слезами. Она уверена, что боль в груди от этой картинки перед глазами — остановившееся сердце.       — Я всю жизнь знала, что никогда не стоит надеяться, что кто-то выберет меня, — начинает она тихо. — Папа выбрал не меня в первый же мой день. Моя мама выбирала не меня каждый день моей жизни, когда доставала бутылку. И я научилась принимать это и никогда и не от кого не ждала того, чтобы меня выбрали вперед всего остального. Неизбежное принимать равнодушно, так говорила бабушка. И я всегда просто ждала в каждых взаимоотношениях, когда это произойдет.       Алиса уверена, что не дышит вообще, внимая каждое слово.       — Но, блять… Ты. Почему-то я подумала, что ты, в отличие от всех, выберешь меня. И я ничего в жизни не хотела больше, чем этого.       Она говорит уже почти шепотом, смотрит сквозь Алису, кажется. И слезы бегут по ее лицу, совершенно непривычная картина. Алиса заламывает себе руки, чтобы не потянуться стирать их.       — Но тогда ты выбрала не меня. И несмотря на мое желание ненавидеть тебя, я просто не могла этого сделать. И в этот раз я пообещала себе, что не буду надеяться, что хоть сейчас ты выберешь меня.       Ее губы дрожат, брови сведены к переносице. Она выглядит почти хрупкой, хрустальной даже — Алису тошнит.       — Но я все равно надеялась. Как дура. Как уличная псина, которую пинают, а она не уходит. Вот кем я себя чувствую.       Алиса мечтает о том, чтобы молния взяла и поразила ее насмерть прямо сейчас. Может быть она и заслуживает той боли, что чувствует внутри. Она заслуживает и больше.       Она встает со скамьи осторожно, слабость в ногах ощущается ужасно сильно, но она старается не подавать виду. Ком в горле такой огромный, что дышать сложно.       — Я… Прости меня, — выдыхает она, смотря на Сонино заплаканное лицо. — Мне стоит уйти.       Хотя меньше всего сейчас хочется уходить. Хочется молить о прощении, но она знает, что Соня не простит. Она вернется в дом и напьется сильнее, отключится и этот день закончится. И она будет дальше учиться жить без теплых карих глаз.       — Ты все время уходишь, — выплевывает Соня.       И она опять права. Каждый раз права.       — А что мне останется? — спрашивает она, голос дрожит бесконтрольно. — Я не могу повернуть время вспять, не могу заставить себя из прошлого сделать правильный выбор. Я могу только попросить прощения.       Соня ей не отвечает, лишь смотрит-смотрит-смотрит. Алиса набирает воздуха в грудь и шагает в сторону входа в дом, сердце колотится как сумасшедшее в груди. Какая была ошибка — приезжать сюда.       Каждый шаг дается с трудом, она не смотрит на Соню больше, смотрит лишь вперед, на дверь, стараясь думать только том, что надо дойти.       На ее запястье сжимается рука, крепко и почти больно, останавливая.       — Почему ты просто не сказала маме, что вы расстались? — спрашивает Соня.       По голосу слышно, что ей жизненно необходимо это знать. Она не настаивает — она просит.       — Я хотела, чтобы она любила меня, — вырывается само.       — Без парня рядом — она не будет любить тебя?       Алиса качает головой, смотрит все еще только на дверь. И ведь правда — почему мама просто не может любить ее саму? Почему маме нужна Алиса в отношениях с парнем и в консерватории? Почему ее не устраивала Алиса с девушкой и на филфаке?       Это ужасно больная мысль в ее голове далеко не впервые, но все еще больно каждый раз.       — Она даже не поздравила меня с днем рождения, потому что за пару дней до этого я сказала ей, что Андрей не уделяет мне внимание. Она назвала меня неинтересной.       — Ты же знаешь, что это не так? — спрашивает Соня.       Как будто успокаивает. Словно Алиса из них двоих сейчас в положении обиженной. Соня должна кричать на нее, а не переживать за то, что Алиса может думать о себе что-то не то.       — Я люблю маму.       — Это не значит, что ты должна перестать любить себя ради этого, — продолжает сжимать ее руку Соня. — Это все звучит так, словно ты в золотой клетке, Алис.       Слезы наворачиваются на глаза вновь. В сотый раз за вечер. Она поворачивает голову и смотрит Соне в глаза.       — Может быть моя клетка и золотая, но это все еще клетка.       Соня поджимает губы, вставая со скамьи, и подходит ближе, фонарь на стене красиво подсвечивает ее профиль, длинная тень от ресниц падает на щеки.       — И ключи от нее ты держишь в своих руках.       Алиса качает головой.       — Нет, ключи от клетки я потеряла дважды.       До Сони доходит сразу же и выглядит это так, словно ее кто-то ударил.       — Не делай меня ответственной.       — Я не это имела в виду, — тут же говорит Алиса. — Если мне не хватило смелости выйти из нее, зная, что ты за дверью, я не думаю, что когда-то смогу вообще.              Соня молчит, и Алиса знает, что они в тупике еще с того самого вечера. Невозможно оживить мертвое. И ей так хочется просто напиться и поплакать, выпустить эмоции из себя, что нет сил. Но Соня держит ее руку крепко, не отпускает совсем. Словно это что-то значит. Дурацкий мозг и его дурацкие надежды.       — У тебя хоть получилось? — спрашивает она вдруг тихо.       — Что?       — Вернуть любовь мамы.       Горький смешок вырывается сам по себе.       — Кажется, мама никогда не любила меня. Она любила только картинку в своей голове, — жмет Алиса плечами.       Говорить это вслух больно. Словно озвучив это оно становится правдой. Но Алиса знает, что так и есть. Чувствует это. Она боится, что в один момент, когда невозможно будет лгать по поводу парня, мама вновь перестанет звонить.       Еще больше она боится того, что ей придется врать всю жизнь ради этого.       — Но ты хотя бы счастлива?       — Я не могу нормально спать без тебя, — говорит она зачем-то.       Как будто Соне нужно это знать. Но видимо, Алисе нужно было это сказать. Потому что слова вдруг выходят из нее потоком без остановки.       — До всего этого я хотя бы могла убедить себя, что игра стоит свеч, что все притворство стоит маминого кивка. После тебя все кажется большой глупостью. Потому что я знаю, что я люблю те…       — Алиса, — перебивает ее Соня, качая головой.       Это ужасно нечестно признаваться сейчас, в самый неподходящий момент. Но другого не будет.       — Люблю тебя, — все равно заканчивает Алиса и в глазах напротив боль смешанная с чем-то еще. — Со школы еще. С той дурацкой трибуны. С той ужасной осени.       Соня опускает голову и плечи, словно у нее больше нет сил смотреть на Алису. Это больно, но справедливо. Голос вновь дрожит, а по щекам бегут слезы.       — Я все еще хочу быть с тобой. Я все еще хочу быть твоей красавицей, — признается она голосом, полным слез.       Соня на эту фразу всхлипывает, что совсем не похоже на нее, плечи чуть заметно трясутся. Из-за опущенной головы не понятно, но кажется, что Алиса вновь заставила ее плакать.       — Прости меня, слышишь? — шепчет Алиса, свободной рукой мягко проводя по плечу Сони. — Я больше не буду лезть и появляться. Я просто ужасно пьяная и я так по тебе скучала.       Она дает себе пару секунд, а потом отступает к двери, собирая всю смелость и все силы внутри себя. Она должна сжалиться и над Соней, и над собой. Закончить эту пытку.       Пытается выпутать свою руку из плена чужих пальцев, хотя сердце рвет на части в груди. Но она пообещала больше не делать Соне больно. Соня держит ее руку до последнего, но взгляда не поднимает. В момент, когда их пальцы разъединяются, Алиса закусывает губы, чтобы не начать плакать.       А потом, сразу же как возвращается в дом, напивается так, что засыпает на диване возле стола через полчаса. Впервые за месяц, она спит крепко. Может дело в алкоголе. А может и нет. Она старается об этом не думать.

***

      Соня уезжает на Чемпионат Европы в начале сентября, восстановившись от травмы колена и доходит до финала. Алиса получает всю информацию через Катю, с которой видится между парами в коридорах теперь. Начинать учебу заново, с первого курса, немного грустно, но Алиса в самом деле обнаруживает, что ей нравится даже ходить на лекции по истории музыки.              На филфаке она не любила ни одну дисциплину, заставляла себя высиживать пары через силу. Здесь все иначе.       Она рада, правда. Учеба захватывающая, теперь все вокруг нее — это музыка, ноты, партии, вариации. Когда она не в консерватории, она на репетициях оркестра. Когда она не на них, она в комнате продолжает готовиться к парам по фортепиано.       Она словно снова становится собой — что ужасно банальная мысль, но такая правдивая. Соседка в ее комнате милая и приятная, но она вечно пропадает. Впрочем, Алиса не против — одиночество в общежитии это привилегия.       За первые две недели она успевает втянуться в учебу и почти не страдает из-за недостатка времени на это. И все же Соня все время в ее голове.       Алиса пытается, правда-правда, отпустить ее, но это невозможно. Она думает о дне, когда она проснется и поймет, что сердце больше не ноет за Соню. Однако вместо этого она просыпается каждое утро с еще большим рубцом на сердце. Это ее карма, и она это заслужила, впрочем.       В своем календаре она все равно отмечает день финального боя, весь день до самого вечера нервно дергая ногой за партами так, словно это ей драться на международной арене. Катя замечает это, когда они на большом перерыве едят в столовой.       — Она будет в порядке, — говорит ей Катя, накалывая салат на вилку и улыбаясь мягко.       — А? — изображает дурочку Алиса.       Катя цокает и чуть пинает ее острым носком ботинка в голень под столом.       — Б, Алис. Соня будет в порядке, говорю. У тебя все на лице написано.       На это она не отвечает, запихивая в рот еду для того, чтобы не сказать лишнего. Еда не лезет вообще. Она жует через силу.       — Она спрашивала о тебе, — говорит Катя совершенно ровным тоном.       Словно это совсем не убивающая Алису информация. Она аж давится немного, откашливаясь и смотря на девушку напротив широко открытыми глазам.              — Да?..       Катя улыбается и посмеивается немного.       — Вы друг друга стоите, честно.       Что бы это ни значило, конечно.       — А тебе весело, смотрю.       — Я просто жду, когда вы уже наконец-то прекратите страдать поодаль друг от друга и помиритесь, — жмет Катя плечами и сует в рот еще один лист салата.       Алиса тяжко вздыхает — словно бы она каждый день не думает о том, как они могут снова вернуться друг к другу. Но это ужасная, эгоистичная мысль.       — Этому лучше не случаться.              Катя же дергает бровями вверх, взгляд ее полон вопроса по типу «ты дура?». Алиса такой взгляд не выносит. И да, она дура, это давно известная ей информация.              — Ты ошиблась — с кем ни бывает? Главное ведь то, что ты не пыталась сделать ей больно специально.       — Какая разница, пыталась ли, если я в итоге сделала ей больно все равно?       Это точно не диалог для столовой среди однокурсников.       — Ты правда ее любишь, — чуть удивленно говорит Катя. — Такие фразы говорят персонажи в ромкомах.       — Это, скорее, романтическая драма, а не комедия, — фыркает Алиса, допивая чай в два глотка.       Скоро пара, и надо бы еще дойти до аудитории.       — Все еще не вижу причины делать ее с грустным финалом, — подытоживает Катя и встает со стула, закидывая контейнер в сумку, а сумку на плечо.       — Мне на третий этаж, ты со мной?       Алиса провожает Катю до репетиционной, топая на лекцию с чуть более тяжелым сердцем, чем до этого. Нервное напряжение не уходит все равно. Кажется, кончики пальцев покалывает от этого тоже.       Лекции она слушает внимательно, но мозг все пытается переключить фокус. Бой только вечером, в девять с лишним, а пара заканчивается в шесть. Оставшиеся часы она пытается сделать задания на семинары, даже заставляет себя сесть за рабочий стол и открыть ноутбук. Ничего не пишется, однако. Все мысли только о том, что через считанные десятки минут Соню ждет то, ради чего она работала годами. И поверить в это не сложно, нет. А вот дождаться — да. Она даже скролит посты в паблике Федерации бокса, натыкаясь на фотографии Сони пару раз. В синей майке, с косами на голове, с каппой во рту. В подростковом возрасте, до Сони, Алиса никогда бы не подумала, что такое может привлекать ее. Она долго представляла себе своего парня — выходец из академической среды, желательно будущий студент консерватория, вежливый и воспитанный, не ругающийся матом и не поднимающий ничего тяжелее смычка.       Все вышло иначе, конечно. До смешного иначе. Представить кого-то идеальнее Сони сложно. Сони, что ругается, как сапожник. Дымит как паровоз. Все еще называет октавы аккордами, а сольфеджо коверкает каждый раз прикола ради. Сони, которая упахивается на тренировках в ноль каждый раз. Сони, что сейчас будет выступать на Чемпионате Европы. Алиса выдыхает судорожно, трансляция уже играет на экране ноутбука, звук стучит в наушниках. Еще десять минут до. Идет другой бой.       Смотреть на это даже через экран ужасно тяжко — кровь, кулаки, опухшие лица. Она точно не понимает прикола всего этого, но кто она такая, в целом. Алиса не уверена, как именно она планирует смотреть трансляцию, но заставляет себя успокоиться все равно.       Она верит в Соню, больше, чем в кого-либо еще. Это не вопрос уже давно. Ей просто до ужаса хочется, чтобы все получилось. Чтобы Соня взяла ту высоту, к которой стремилась годами. Что ей еще один бой, когда уже выиграно несколько? Алиса смеется с этой мысли тут же — она не успокаивает.       «смотришь?» — приходит сообщение от Кати.       Алиса закатывает глаза, но в диалог заходит. До выхода Сони еще три минуты, сообщает комментатор.       «нет».       «врушка. я еду в метро, не могу смотреть. напиши мне, как будут результаты».       «хорошо», отвечает она, глаза прыгают к экрану ноутбука каждые пару секунд.       «так и знала, что смотришь ;)».       Алиса закрывает диалог, откладывая телефон и возвращая все внимание на экран, на котором закончился только что предыдущий бой. Честно говоря, она чувствует себя нелепо. Обещала же пытаться отпустить. И где она теперь? Впрочем, подумать об этом можно будет потом. После боя. Победного, хотелось бы.       — Следующий на очереди бой женщин в весе до 54 килограмм, нашу страну представляет уроженка Иркутской области, вице-чемпионка России этого года — Соня Дмитриева. Против нее сегодня выйдет белоруска Юлия Апанасова, мастер спорта международного класса. Это обещает быть захватывающий финал, — говорит комментатор, и все внутри Алисы сжимается.       Она выдыхает и скрепляет руки в замок, стараясь не срывать кожу у ногтей так активно от переживаний.       — В категориях до 48 килограмм и до 51 наши спортсменки уже взяли серебро и золото, в остальных категориях тоже вышли в финал, у России есть все шансы занять первое общекомандное место на этом чемпионате, — продолжает говорить комментатор. — Пожелаем Соне удачи и давайте посмотрим этот бой.       Соня и вправду появляется на экране. Синяя Майка, шлем, шорты, перчатки. Она в углу, переговаривается с тренерами в последние минуты до боя и нервно жует каппу. Но лицо ее не выражает волнения — она собрана, спокойна, холодна. Алису охватывает чувство гордости. Оно не перевешивает волнение, нет, но наполняет ее до самой макушки. И все же. Соня правда вот-вот выйдет и проведет бой на международной арене. В чертовой Сербии. Все это — не сон и не шутка. Слезы наворачиваются от этой мысли моментально и Алиса усмехается с самой себя. Да уж, ничего еще даже не началось, а она уже плачет.       — Что же, мы начинаем, дамы и господа, — говорит вновь комментатор в ухо.              И бой начинается. Алиса старается смотреть, не закрывая глаза. Рефери проверяет что-то у девушек с каждого угла, подзывает их к центру. Соня и вторая спортсменка, Юлия, ударяют друг друга в перчатки и расходятся по углам вновь. Алиса смотрит лишь на Соню, старается не думать о плохом. Та выглядит собранной, спокойной. Это хорошо. Она куда лучше справляется с этим, чем Алиса за экраном и в тысячах километрах от.       И вот теперь они подходят к друг другу и начинается активный бой. Алиса понимает в этом мало что, честно говоря.       — Девушки сошлись в центре, — говорит комментатор, помимо него слышатся восклицания из зала. — Дмитриева пытается столкнуть соперницу из центра. Такую легкую серию выбрасывает, по защите скорее, но этим самым очевидно пытается не дать Юлии активнее атаковать.       Алиса понятия не имеет, насколько он прав, но надеется, что это так, и что это хорошо. Она смотрит лишь на Соню, на ее быструю работу ног и рук.       — Дмитриева достаточно открыто идет вперед, перехватывает инициативу. На этом чемпионате России она показала себя очень хорошо, до этого ни разу не брала призовые. Тренировалась под руководством Дзядко Сергея Валерьевича в родном городе, из его группы он также доводил до серебра еще одну свою подопечную Рязанову Настю, вице-чемпионку России 2022 года. Как мы видим, много талантов он воспитал в Иркутской области.       Алиса прикрывает глаза на секунду, чужое имя словно бьет прямо в живот. Настя. Она надеется, что Соня не слышит этого. Не должна, по идее. Она все еще помнит чужое сомнение в себе, сравнение с Настей. Думать о Насте ощущается почти неправильно — она ее и не знала совсем. Они с Алисой ни разу не говорили. И все равно, не смотря на это, Алиса ощущает ее близким к себе человеком из-за Сони. Это нормально? Так вообще может быть?       Ведь все, что она знает о Насте — это информация из историй Сони, из ее воспоминаний. Ей все еще сложно поверить, что Настя знала об их встречах на трибунах. Что она думала о ней? Считала ли она Алису достойной парой для своей лучшей подруги? Как она представляла себе Алису, если они не разговаривали особо за все время?       Единственный раз, когда могли… точно! Алиса даже не сдерживает улыбку. Они говорили! Она вспомнила.       Это был десятый класс, как раз после серебра Насти на первенстве, какое-то награждение в актовом зале. Были все — от олимпиадников до спортсменов. Алисе тогда вручали диплом за олимпиаду по русскому. Насте — благодарственное письмо за вклад в спортивное достояние школы.       Она помнит, как они стояли за кулисами сцены, неловко ожидая своих фамилий, чтобы наконец-то пойти домой. Еще тогда она не особо понимала, почему смотрит на Соню так часто. Но начинала догадываться.       «Поздравляю!», шепнула она тогда Насте, улыбаясь мягко.              Потому что несмотря на репутацию Насти в школе, она казалась хорошей. И Алиса правда была рада за нее и горда.       «Спасибо», ответила ей тогда Настя чуть удивлено. «И тебя с… первым местом, в чем бы ты там умном не участвовала в этот раз».       Она усмехнулась тогда неловко и Алиса просто кивнула, мол, спасибо. И все. Ни слова больше. Почему она вспомнила об этом только сейчас? Знала ли Настя уже тогда? Что думала о ней?       — Пока просто размениваются девушки, пытаются понять комфортное расстояние, — продолжает комментатор, вырывая Алису из воспоминаний. — Борьба за инициативу идет на протяжении всего раунда. То одна начинает работать в атаке активнее, то другая перехватывает.       Алиса кивает в пустую комнату, словно полностью согласна. Ей вдруг так стыдно, что она так и не заставила себя разобраться в спорте человека, которого она любит больше всего на свете.       — Конец первого раунда, достаточно близкий бой пока что на наших глазах. Не уверен, кому отдадут предпочтения судьи, Дмитриева выглядит достаточно свежо сегодня после недели боев.       Соня садится в синий угол, к ней тут же подходит, по всей видимости, тренер, давая полотенце в руки и что-то очень усердно объясняя. Соня кивает, стирая пот с лица быстрым движением, все ее внимание на тренере. Она выглядит не просто сосредоточенной, а так, словно она запрограммирована на бой — взгляд острый, холодный, уверенный. На лице никаких эмоций.       Алиса сжимает колено нервно трясущейся ноги, стараясь выдохнуть.       Они выходят на середину ринга вновь, комментатор объявляет второй раунд. Девушки тут же продолжают бой, ноги вновь усердно и быстро перемещаются, руки в стойке у лица.       — Самое главное, конечно, ни на долю секунды расслабляться Дмитриевой нельзя. Каждый удар, который дойдет до цели, который увидят боковые судьи — просто на вес золота. Буквально, — усмехается чуть хриплый комментатор.       Удары продолжают лететь бесконечным потоком, девушки кружатся по рингу словно в танце. Алиса пытается откашлять ком в горле, но не выходит. Она просто не может не переживать — сердце колотится как бешеное. Какого там Соне? Или ей не страшно? Алиса понимает, что они никогда так серьезно не говорили об этом. Да, она молча помогала обрабатывать травмы, помогала с наложением тейпов или перевязок, залечивала сбитые костяшки, в первые месяцы даже смотрела какие-то видео в интернете, чтобы понять базовые правила. Но никогда не спрашивала подробно о том, что это все значит для Сони.       Много значит, конечно, это видно. Это вся жизнь для нее. Но почему она никогда не спрашивала ее напрямую? Алиса чувствует себя эгоистичной дурой.        — Дмитриева на ногах неплохо докручивает, уходит от ударов, хорошо корпусом защищается, — продолжает комментатор и все внутри словно расцветает от его слов. — В целом выглядит собраннее, чем соперница в этом раунде.       Достаточно сложно уловить лицо Сони со всеми быстрыми перемещениями, со сменой ракурсов камеры. Алиса считает секунды до конца раунда.       — Хороший джеб воткнула сейчас Апанасова, — говорит комментатор. — Еще десять секунд надо продержаться Дмитриевой, не отдавать инициативу.       Алиса понятия не имеет, как определить, у кого эта самая инициатива находится, но она очень надеется, что у Сони. Раунд заканчивается, и Соня отходит в угол, и ее лицо наконец видно. И кровь на лице видно тоже.       — Подзывают медиков к синему углу, у нас тут небольшой разбитый нос, — совершенно спокойно говорит комментатор.       Алиса знает, что это нормально, правда. Соня миллион раз ей говорила об этом, просила даже не переживать, но это глупости. Алиса переживала (переживает и будет переживать) всегда. Особенно, когда увидела это вживую. Ну, почти, через экран, и все же. Девушка в медицинском белом халате вытирает Сонино лицо, стирая кровь тряпочкой и… все. Ничего больше. Тренер вновь возле нее, дает какие-то указания, пока Соня слушает его и чуть трогает припухший нос.       Выглядит неприятно, ужасно даже. Она знает, что для Сони это норма, но все внутри чуть ноет от того, что ей больно.       Третий раунд начинается, по ощущениям, сразу же, продолжаясь в том же темпе, кровь все равно не прекращает стекать в Сонины губы. Это выглядит… окей, во первых страшно и больно. Во вторых — красиво. Что странная мысль, конечно, людоедская почти, но Алиса чувствует чуть краснеющие щеки от этих мыслей.       Как можно выглядеть хорошо даже с разбитым носом и в этом странно сидящем шлеме? Загадка. Медики вновь стирают ее кровь, тренер вновь что-то вещает, Соня утирает чуть красное лицо и кивает уверенно. Алиса не дышит вплоть до последнего пятого раунда, нога отстукивает ритм по полу, не в силах успокоиться.       Удары летят чуть медленнее, чуть слабее, в один момент соперница зажимает Соню у канатов, заставляя Соню пропустить удар в лицо.       — Дмитриева отвечает боковым, хорошая работа корпусом, — отмечает комментатор. — У нас двадцать секунд до гонга, до конца боя.       Никогда еще двадцать секунд не шли так долго в жизни Алисы, кажется. Она считает даже не про себя, а шепотом, вслух, сжимая руки в кулаки.       Звучит гонг.       — Все, бой окончен, — говорит мужской голос. — Очень напряженный, довольно содержательный и техничный поединок мы увидели с вами. Это первая Европа для Дмитриевой и она показала себя очень технично, хорошая база и хороший стиль. Видно, что ей сложно было подстроиться под Юлию, но, как по мне, достаточно очевидно, кто превосходил.       Алиса выдыхает — что это значит? Очевидно ему, но не ей! Он про Соню или ее соперницу? Девушки подходят к судье на ринге, тот берет их за руки с обеих сторон. Какой-то подсчет высвечивается на экране. Алиса понимает примерно ничего. — And the European champion in flyweight category of 2025 is, — раздается более громкий голос. — Sonya Dmitrieva.       Алиса почти упускает фамилию, так громко в трансляции вдруг начинают хлопать и свистеть. Она понимает скорее по реакции Сони — по ее вдруг почти смущенной улыбке на лице (все еще с кровавыми губами), по кивку тренеру, по поднятой вверх левой руке. Алиса выдыхает, кажется, весь воздух из легких. Это закончилось. И закончилось победой. Она не может взгляда оторвать от Сониного лица на экране.       Она выглядит уставшей, но счастливой. Обнимает кратко соперницу, что-то кратко говорит ей с улыбкой на лице. Боже, какая она красивая. Комментатор продолжает что-то говорит наперебой с английский объявителем, но Алиса не вслушивается. Она смотрит только на Соню, улыбка на ее губах расцветает сама, хотя она-то что? Если соседка по комнате вдруг зайдет и увидит ее улыбающейся на экран ноутбука, то точно подумает что-то не то. Но Алисе немного все равно.       «соня победила», пишет она Кате, вспоминая про просьбу.       Катя отвечает почти мгновенно.       «ура! ты хоть глаза не закрывала в этот раз?».       Алиса ставит лишь дизлайк на это сообщение и закрывает диалог. Она вдруг ощущает, что тяжесть, которую она носила с собой весь день, исчезла.

***

      Сначала кажется, что это будильник будит ее на пары — Алиса открывает заспано глаза и тянется к телефону, лежащему рядом с подушкой. Его экран ярко светит прямо в лицо, вынуждая зажмурится. Она проводит по экрану, как и написано на нем, и лишь секунду спустя понимает, что это не рингтон будильника. Да и на телефоне написано, что сейчас половина четвертого.       И как она рада, что соседка сегодня осталась у подруги.       Это звонок. И она приняла его даже не посмотрев, кто звонит. Тревога поднимается внутри, все эти долгие пять секунд молчания на том конце ощущаются вечностью. Но потом знакомый голос разрезает тишину.       — Привет, — чуть растягивая гласные говорит в трубку Соня.       Стоп.       — Соня? — спрашивает удивленно Алиса и от удивления даже не замечает, как поднимается с положения лежа.       В трубке повисает тишина, однако все еще можно различить шум будто бы улицы и ветра.       — Что случилось? Ты в порядке? — тараторит она, ощущая как в горле образовывается ком.       Если Соня позвонила ей посреди ночи, то что-то не так. Сильно не так. Сон снимает как рукой, ощущение такое, словно ее окатили холодной водой. Сердце начинает стучать, как сумасшедшее. Алиса каждую секунду непонимания ощущает внутренностями.       — Я потеряла свой телефон, — говорит чуть растеряно Соня, словно осознает сама только что.       Алиса поверяет номер звонящего, отрывая телефон от уха, и да, это незнакомый номер. И Соня звучит не так, как обычно.       — Ты… пила?       — Да, мы отмечаем конец чемпионата. Я взяла золото, представляешь?       Алиса улыбается в темноту комнаты.       — Я знаю, Сонь. Я смотрела.       — Правда?       И она звучит очень удивленно, словно совсем не ожидала такого. Алиса тут же ощущает волну стыда — она и правда никогда не выражала должного интереса к Сониной спортивной карьере.       — Тебе разбили нос, да?       — Немного, — усмехается Соня. — Мне не больно.       — Это хорошо, — кивает Алиса. — Я… Сонь, зачем ты звонишь мне?       Соня замолкает на том конце трубки, словно бы думает. В груди у Алисы тянет неприятно, вина живет в ней перманентно. Ей каждую секунду хочется просить прощения.       — Я потеряла телефон в баре, — повторяет она. — И только у Ани он не разрядился, а у нее нет моего номера.       Алиса слушает внимательно, понимая, что это первый раз, когда она слышит Соню настолько пьяной.       — А я наизусть помню только твой номер и номер Насти, — выдыхает она.       Алиса жмурится, хотя в комнате и так темно — чужие слова ощущаются как нож, полоснувший по сердцу. Соня помнит наизусть ее номер. Ей хочется кричать.       — Сонь…       — Настя трубку не возьмет, — усмехается она горько и Алиса слышит нотки скорби в голосе. — Я… не знаю, зачем позвонила тебе. На автомате как-то вышло. Сербская водка очень крепкая.       Это словно испытание от Вселенной. Алиса не уверена, что может его выдержать.       — Я рада тебя слышать, — осторожно отвечает Алиса, задерживая дыхание.       Ответ поступает не сразу, лишь через секунды молчания. И они тянутся очень-очень долго, заставляя нервно сжать пальцы свободной руки в кулак.       — И я, красавица, — почти шепчет Соня в трубку.       Алиса спотыкается на вдохе, она физически чувствует, как сердце болезненно сжимается. Так нельзя.       — Я хотела сказать… — начинает она, но останавливается.       Может быть Соня и пьяная, с нее взятки гладки, а она то что? Кто ее тянет за язык?       — Да?       И в кратком вопросе столько надежды, что хочется удавиться. Алиса уверяет себя, что Соня все равно не вспомнит.       — Я горжусь тобой.       — Оу, — выдыхает Соня пьяно и удивлено. — Спасибо. Я не думала, что ты возьмешь трубку, если честно. Я тебя разбудила?       — Нет, — врет Алиса тут же. — Я делала университетское задание, все нормально.       — Разве тебе потом не утром на пары?       Откуда и зачем она это знает — вопрос, на который Алиса не хочет знать ответа ради безопасности своего же сердца.       — Я буду в порядке.       — Ты все еще плохо спишь?       Алиса поджимает губы, прижимает телефон ближе к уху. Диалог слишком странный, слишком прямой. Стоит ли им говорит друг с другом вообще? И как потом отходить от этого?       — Мне позвонить на твой номер, чтобы ты нашла телефон? — вместо ответа спрашивает Алиса.       Соне не нужно знать, что она все еще засыпает через раз думая лишь о том, как же быстро она вырубалась, когда рядом было тепло родного тела. Потому что это слишком. И потому что Соня заслуживает того, чтобы Алиса ее отпустила.       — Да, точно, телефон, — она говорит смазано. — Я совсем забыла, зачем позвонила, стоило услышать тебя.       Алиса не начинает биться головой о стену только потому что ее тут же выгонят из общаги. Нет, правда. Она знает, что Соня говорит это не специально. И она знает, что это не ложь. И от этого хуже всего.       — Я не думаю, что ты будешь рада завтра, что сказала это, — тихо говорит Алиса.       — Что, правду? — фыркает Соня в трубку и ее голос такой пьяный, что по-хорошему Алисе правда бы положить трубку и закончить это, но она не может.       — В прошлый раз, когда мы говорили и были пьяными, мы сделали друг другу больно.       — Я тогда не пила вообще, если ты про Катин день рождения, — говорит Соня.       Алиса хмурится и пытается вспомнить хоть что-то, что могло указывать на то, что Соня была трезвая. Однако в голове только какой-то коктейль из ее собственных пьяных признаний и тепло чужих прикосновений.       — Я не хочу, чтобы ты жалела об этом, — мягко настаивает она.       — Я уже много о чем жалею, что мне еще один маленький повод?       — Сонь…       — Я так усердно пытаюсь ненавидеть тебя хотя бы чуть-чуть, — говорит Соня. — И у меня не получается. Каждый раз в моей голове ты семнадцатилетняя на трибунах, в этой своей чертовой светлой куртке, твой смущенный взгляд и твое самое красивое на свете лицо.       Алиса прикрывает глаза, вдох сделать вдруг так сложно.       — И я каждый раз вспоминаю, что я чувствовала, когда смотрела на тебя. Ненавижу это выражение, но у меня все время были только ебанные бабочки в животе, когда ты была рядом, — усмехается горько она.       Каждое ее слово ранит и гладит одновременно.       — Мы прощались на этих трибунах и все, о чем я думала после, это то, что мы встретимся следующим вечером. И я считала ебанные часы до этих встреч. Так боялась, что ты не придешь.       Соня замолкает на какое-то время, по звукам Алиса понимает, что она курит. Она должна положить трубку, поступить правильно, но она не может. И под дулом пистолета не сможет нажать на кнопку сброса звонка. Она дура не меньше Сониного, что слушает этот стриптиз души и не находит в себе достаточно совести, чтобы отвернуться.       — Я чуть не позвонила тебе, когда бабушка умерла, — тихо признается Соня.       Алиса уверена, что чувствует, как все ее тело спазмирует от боли. Слова ранят так глубоко, что сбивается дыхание.       — Она знала, что умрет, наверное. Я вернулась с работы вечером, так ужасно хотелось спать, что аж голова пухла. Моя раскладушка рядом с ее кроватью стояла всегда на случай чего. И в тот вечер она попросила меня посидеть с ней немного. Я ничего не подумала, — слова льются из нее, как из открытой раны. — Мы часто говорили перед сном.       Алиса слышит, как на том конце трубки Соня затягивается, слышит знакомый треск сладких сигарет.       — И ты знаешь мою бабушку — стальная леди, все такое, — усмехается она тепло, явно вспоминая женщину. — Никаких эмоций и никакой жалости. Но она попросила взять ее за руку и когда я посмотрела на нее, я поняла, что она плачет.       Алиса плачет тоже — тихо и беззвучно, рука сжимает телефон так крепко, что пальцы болят.       — Она сказала мне: «кажется, я умираю» и… я помню, что мне показалось, что кто-то ударил меня в живот сильно-сильно. Я не могла вдохнуть совсем. Я просто смотрела на нее и не знала, что сказать.       Алиса даже не хочет представлять это, но оно представляется само. И ей хочется отключить мозг тут же.       — Я поняла сразу, что она серьезно. По взгляду было понятно. Она спросила: «Ты могла бы быть рядом со мной? Мне страшно». И… — она затягивается, слышится треск. — Моя бабушка ничего и никого не боялась. Но в ее глазах был почти детский страх, я никогда не видела ее такой.       Приходится прикрыть рот рукой, чтобы плач был не таким громким. Слезы затекают в рот, так их много.       — Я держала ее за руку все эти несколько часов, — выдыхает Соня и голос ее чуть дрожит. — Мы просто молчали. Я даже не смогла сказать ей, что люблю ее, потому что это казалось прощанием, а я так не хотела с ней прощаться.       Она вновь затягивается, куда сильнее, чем до этого. Алиса даже не хочет представлять, как больно ей.       — Мама пришла утром со смены, а бабушка уже ушла. Я не помню особо, но мне сказали, что я не отпускала ее руку до тех пор, пока ее не забрали в черном мешке. Я рада, что не помню, — усмехается она горько. — И вот когда ее забрали…       Повисает тишина, тяжелая, неподъемная. Алисе хочется просто хотя бы на немного забрать чужую боль, но она знает, что сама часть большого груза, что несет на себе Соня. Ее тошнит.       — Я набрала твой номер и так долго смотрела на экран, что телефон разрядился. Я ведь обещала себе тебя забыть. Ты мое первое не сдержанное обещание.       Соня точно слышит теперь, как Алиса плачет, потому что сдерживать звуки не получается совсем. Она уверена, что и соседка через стену слышит это, если не спит. Но грудь охватывает спазмом, не плакать не получается.       — Мне так жаль, — шепчет Алиса и голос ее переполнен слезами.       — Я не должна была тебе звонить, ты права. Но я не могу. Танталовы муки.       И это сравнение ощущается лезвием в животе. Потому что Алиса чувствует себя ровно также. Только вот из них двоих Тантал явно Соня.       — Ты заслуживаешь большего.       — Но я хочу тебя, — моментально отвечает Соня без колебаний в голосе.       На фоне вдруг слышаться громкие голоса и хлопки, радостные возгласы. Алиса все еще не может прийти в себя.       — Девочки нашли мой телефон, — говорит Соня почти механически, словно все ее эмоции были истрачены.       — Это… хорошо, — выдыхает Алиса, ее тело чуть дрожит, словно от холода.       — Думаю, мне стоит вернуться к ним.              Алиса кивает в пустоту комнаты, почему-то не сомневаясь, что Соня и без слов понимает это.       — Еще раз поздравляю, — тихо говорит Алиса, губы дрожат вместе с каждой клеточкой тела.       — Спасибо. Крепких снов, красавица.       И трубку кладут. А Алиса, кажется, понимает, что описывала Соня — ощущения и правда такие, словно ее кто-то ударил в живот.

***

      Спится в эту ночь оставшиеся часы на удивление хорошо, почти спокойно. И даже подъем к первой паре не стирает расслабленную улыбку с лица. Алиса старается думать лишь о чужом золоте, а не о звонке после. Катя, естественно, комментирует это на большом перерыве. Алиса фыркает.       — Она сегодня поздно вечером прилетает, не хочешь поехать встречать? Чемпионка, как-никак, — предлагает Катя.       — Не думаю, что мне стоит ехать, — отвечает Алиса, стараясь не придумывать в голове картинки, как она встретит Соню на выходе из коридора и обнимет крепко, скажет «я так горжусь тобой».       Катя закатывает глаза, затягивая хвост на голове одним быстрым движением.       — Поехали, — настаивает она. — Соня будет рада тебя увидеть.       — В прошлый раз это закончилось не очень хорошо.       — Понятия не имею, что там было, но вы же правда не можете вот так бегать все время друг от друга.       Алиса так и планировала, вообще-то.       — Одно дело не бегать. Второе — идти на встречу самой.       — Ты не хочешь ее поздравить? — спрашивает Катя.       И Алиса закрывает рот, пожимает губы. Тупой вопрос.       — Ты же знаешь, что хочу, — выдыхает она, сдаваясь.       Катя все равно все понимает, чего строить из себя сейчас что-то не то?       — Тогда не мнись, поехали.       Алиса, конечно же, качает головой. Однако вечером находит себя на месте ожидания прибывших в Шереметьево. Сжимающей крепко в руках розу, словно это не кринжово. Катя стоит рядом, хитрая улыбка на ее лице так и не пропадает с того момента, как они вместе сели в такси. Она поглядывает на Алису каждые десять секунд, вообще не скрывая своего интереса. Рядом с ними камеры, пару репортеров, другие встречающие. Алиса явно ощущает то, как она нервничает — кончики пальцев покалывает, дыхание неровное, в животе закручивается узел.       Стоило ли ей сюда приезжать? Будет ли рада Соня ее видеть? А если нет? Вдруг она испортит важный и счастливый момент Сониной жизни своим присутствием? Не впервой, впрочем. Алиса выдыхает, стараясь не подавать виду — это всего лишь встреча. Если Соня явно будет расстроена ее присутствием, то Алиса просто уйдет. И все. Делов-то. Она почти успокаивает себя этими мыслями, когда дверь из коридора выхода открывается и оттуда начинают выходить люди.              Все внимание сразу же там, на лицах, в поисках знакомого. Репортеры оживают тоже — камеры поднимаются на плечи, красные точки загораются. Катя рядом с ней тихо хихикает, в руках у нее криво и быстро нарисованный плакат на А3, который они с Алисой быстро намалевали за десять минут до выхода из общаги.       Там простое «Дмитриева лучшая!» и косые боксерские синие перчатки, но выглядит мило. Алиса, конечно, попросила Катю не позориться, но Катя есть Катя. И ничто не остановит ее от того, чтобы размахивать этим типа плакатом на все Шереметьево. Алиса сжимает стебель в руках крепче и продолжает смотреть на толпу выходящих людей. Никого в форме сборной, пока что.       Это ужасно долгие пять минут, она успевает поцарапаться о колючий стебель пару раз до того, как знакомые черные кофты появляются на горизонте. Соня вот-вот выйдет. Репортеры подходят еще ближе к выходу, микрофоны на готовое, улыбки на лице. Алиса засматривается на большую камеру и осознает, что сборная вышла лишь тогда, когда люди вокруг нее начинают громко хлопать и кричать.       Она замечает Соню сразу же среди всех остальных, они все в черных спортивных костюмах федерации Бокса, медали на шее, улыбка на лице, огромные рюкзаки на спинах. Она выглядит ужасно красиво — смущенная улыбка на губах, золото на груди, распущенные в кои-то веке волосы. Легкий румянец на щеках.       — Господи, ты хоть дышать не забывай, — усмехается рядом Катя, толкая слабо Алису в бок.       И да, это подкол, но Алиса правда будто забывает делать вдох. Сердце в груди тарабанит в грудную клетку, словно пытается пробить ребра и улететь вперед, к Соне.       Репортеры обступают девушек мгновенно, камеры и микрофоны тут же у лица. Алиса замечает Алену и Полину, подруг Сони, на их шеях тоже медали — серебряная и бронзовая. Алиса не старается разобрать, о чем спрашивают репортеры и что им отвечают девушки, она просто смотрит на Соню. Не может не.       Какая же была глупость все, что она сделала. Потому что Соня… Алиса знает, что это полная глупость из романтичных книжек, но она правда смотрит и не может оторвать взгляда. Никто никогда в ее глазах не выглядел так красиво. Так бесконечно правильно.       И ведь Соня правда была ее в какой-то момент, ее девушкой. Она могла касаться ее, целовать, обнимать, спать рядом. Она могла любить. Она и сейчас любит, конечно же. Куда это деть? Оно так глубоко внутри, что не выдрать. Совсем, нет. Алиса завидует самой себе из прошлого. Черт, та версия Алисы была так счастлива и даже не подозревала, что это закончится.       Репортеры не отступают полностью, лишь разделяют группу спортсменок и берут интервью по отдельности. Соня, конечно же, оказывается им нужна. Они с Катей двигаются в сторону, ближе к ней, ожидая окончания интервью. Соня говорит уверенно, слушает внимательно каждый вопрос, отвечает даже слишком скромно для той, у кого на груди весит золото чемпионата Европы.       Она замечает их на последнем вопросе, глаза расширяются немного, но она быстро берет себя в руки. Хотя смущенная улыбка не поддается контролю. Алиса чувствует, как сама краснеет ужасно сильно, как чуть трясутся ее руки. Катя рядом с ней поднимает плакат и машет им, выбивая из Сони смешок.       — Лучшая! — кричит Катя, привлекая внимание репортеров.       Девушка, бравшая интервью, тут же оборачивается и улыбается, кивая камере на них. Алиса понимает, что их снимают, но ей так все равно. Потому что путь к Соне наконец открыт. И она идет медленно, но верно, сжимает розу в руках. Соня смотрит на нее без ненависти и боли, но с таким удивлением, словно Алиса могла не прийти.       Ноги несут ее саму к ней, они стоят почти вплотную, а вот что сказать мозг не подсказывает. Алиса тянет розу вперед, смущенно улыбается.       — Поздравляю, — говорит она тихо, смотрит только в глаза напротив.       Соня судорожно вдыхает, словно хочет что-то сказать, а потом закрывает обратно рот и притягивает Алису к себе в объятия.       Сердце падает в ноги, все тело словно искрит изнутри, Алиса тут же обхватывает Сонину спину руками, утыкаясь носом в чужую шею. Словно это нормально. Ей все равно.       И объятия такие крепкие, такие долгожданные, что слезы наворачиваются на глаза сами. Она знает, что нельзя плакать сейчас, что это будет глупо, поэтому старается выдохнуть и собраться.       — Спасибо, — шепчет Соня, ее голос дрожит тоже.       И это совсем не помогает собраться. Ни капельку. От этого хочется начать плакать в голос, не меньше. Алиса держится. Дает себе еще немного времени для того, чтобы быть прижатой к Соне, а потом расцепляет руки.       Камера все время была на них. И это смущает. Она все равно передает розу в чужие руки осторожно, не в силах стереть улыбку с лица. Катя подскакивает следом, смеется и обнимает Соню, плакат все еще в руках.       — Дашь автограф? — шутит Катя, раскрывая плакат вновь, чтобы Соня прочла.       Карие глаза пробегаются по листу и Соня смеется мягко, проводит рукой сквозь волосы.       — Спасибо, что приехали, — говорит она, взгляд с Кати перемещается на Алису и обратно.       Сердце пропускает удар в который раз. Это точно никогда не пройдет. Ее тело точно будет реагировать на чужой взгляд каждый раз вот так. Это и проклятие, и благословение одновременно. Как она должна дальше жить без этого?       Полина и Алена подходят к ним, когда репортеры отходят, и Алиса тут же тянется, заключая знакомых девушек в краткие объятия.       — Я вас поздравляю!       Она не знает, сказала ли им что-то Соня о произошедшем, о ней самой, как они относятся к ней сейчас, знают ли вообще о том, что между ними с Соней что-то было, знают ли о ночном звонке. «Что-то». Пф. Даже в голове так говорить кажется глупым. Потому что было далеко не «что-то». У этого есть название, которое все еще немного грустно произносить даже в голове.       — Спасибо, — улыбается Алена, поправляя медаль на шее. — Слышала, что ты тоже решилась следовать за мечтой и поступила в…       Она щелкает пальцами, пытаясь вспомнить слово, и смотрит на Соню.       — В консерваторию, — подсказывает та моментально.       — Точно! — кивает Алена, губы растягиваются в хитрой почти ухмылке. — Так что поздравляем тоже! И я уже пообещала Полине, что в следующий раз мы пойдем втроем на ваш концерт, так что жду очень!       Алиса чувствует свои красные щеки и ее взгляд прыгает на такую же зардевшуюся Соню. Она уводит взгляд, старается не смотреть на Алису, делает вид, что рассматривает розу. Сложно не вкладывать в это надежду, очень сложно. Алиса в целом знает себя — ее голова всегда пытается найти выход даже там, где его уже нет. Даже тогда, когда она этот выход похерила сама. Но так сложно выкинуть из головы ночное «но я хочу тебя».       — Я обязательно вам напишу, — улыбается Алиса.       — Передай через Соню, чтобы лишний раз не париться.       Она кивает, не в силах сказать то, что это уже не сработает. Значит, девочки не знают про ссору. И про них тоже. Хорошо ли это? Она не знает.       — Вы на такси? — спрашивает Катя, все еще пытаясь подсунуть Соне плакат для автографа.       Та со смехом отпихивает его обратно.       — Мы живем близко, — кивает Полина в сторону Алены. — Наше уже скоро подъедет.       — Мы точно должны отпраздновать все вместе! — кивает Катя. — Не хотите завтра в бар? Суббота, как никак.       — Отоспаться и сразу пойти опять пить? — усмехается Алена. — Я за.       Девочки быстро прощаются, убегая к ждущей их машине, а Соня о чем-то переговаривается с тренером, пока вызывает машину к себе. Они ждут с Катей чуть в стороне, та все еще машет плакатом периодически, когда Соня кидает на них взгляд.       — Она сжимает эту розу так, словно от нее зависит ее жизнь, — усмехается Катя.       Конечно же, она утрирует, но Соня и правда держит розу у груди, не отпуская. Лепестки прижимаются к золотой медали.       — Не издевайся.       — Я не издеваюсь. Я просто думаю, что вам нужно поговорить.       Алиса хмурится, качая головой.       — Ничего хорошего из этого еще ни разу не вышло.       — Если бы все точно было кончено, сжимала бы она этот бедный цветок так?       Алиса не хочет думать над этим, но оно думается само. Цветок, звонок, чертово «но я хочу тебя», сказанное так уверено, что сомневаться сложно. Как можно хотеть кого-то, кто причинил столько боли? Алисе тошно от самой себя, от своей трусости.       Но она соврет, если скажет, что не надеется на то, что Соня разрешит ей вернуться. Вся ее душа тянется к кареглазой девушке. Испорченная, тухлая душа. Но какая есть, конечно.       — Я не знаю, — выдыхает Алиса и смотрит на Катю.       Катин взгляд с насмешливого становится серьезным, ее рука сжимает плечо в жесте поддержки.       — Мне кажется, ты знаешь, — наклоняет Катя голову немного. — И чего ты боишься тогда?       — Сделать ей больно опять, — вылетает тут же.       Катя сжимает пальцы на плече сильнее.       — Значит не делай, — говорит она просто.       Легко сказать. Ужасно легко. И хочется поспорить тут же, но слова застревают в горле. Ведь Катя частично права. Все, что нужно, чтобы не делать Соне больно — думать перед каждым решением. Обсуждать с самой Соней. Не таить. И самый большой камень преткновения уже рассыпался в ее голове за эти месяцы. Она теперь знает, что ложь не стоит того, что у них было. Что мамин звонок раз в неделю не стоит Сониного ласкового взгляда.       Что-то внутри как будто щелкает и дыхание сбивается. Как будто кусочек пазла встает на место. Она скажет маме. Как минимум о том, что Андрей не ее парень давно. А может быть и в целом признается про то, что она в отношениях с Соней.       Была.       Поток мыслей словно врезается в стену. Точно. Они не вместе больше. И какой в этом всем смысл? Но стоит перевести взгляд на Соню, как стена рушится. Смысл есть — как минимум потому что она хочет, чтобы кто-то знал, что Соню она любит. И она хочет быть смелой, не таить внутри.       Ей хочется вдруг, чтобы мама знала, что несмотря на все, Алиса все равно выбрала теплые карие глаза и чуть хриплый голос. Что она выбрала чужое «красавица». Что она выбрала Соню. Даже если Соня больше не выберет ее. Хочется позвонить тут же, но она одергивает себя. Завтра. Она позвонит завтра. И несмотря на то, что скажут ей в ответ, все будет хорошо. У нее есть Катя. У нее есть Анна Степановна. У нее есть девочки с оркестра. В конце концов, у нее наконец-то будет достаточно совести, чтобы смотреть в зеркало.       Она кивает сама себе, сжимает телефон крепче в руках. Она сделает это для себя и для Сони, даже если той это уже не важно. Катя смотрит так, будто что-то понимает. Но ничего не спрашивает. Лишь в очередной раз машет Соне плакатом, выбивая из той усмешку.       В конце концов, она заставляет Соню подписать его и обещает принести завтра в бар тоже. А всю дорогу на такси до их с Алисой общаги держит ее руку, словно делясь силами. Алиса засыпает в этот раз так спокойно, как никогда раньше.

***

      У нее уходит десять минут на то, чтобы нажать на кнопку вызов возле контакта «мама». И пять кровоточащих пальцев. И все же, когда она слышит гудки, она понимает, что самое сложное позади. Решиться.       Она поговорит с мамой, оденется и они с Катей поедут в бар, чтобы отпраздновать победы на чемпионате. Не важно, что ответит ей мама. Ведь после звонка она встретится с людьми, которые ее поддержат. Она уверена в этом. Именно эта мысль придает сил.       Мама берет трубку на пятый гудок.       — Да? — тут же спрашивает она, голос ровный и немного уставший.       Алиса чувствует, как по телу расползается холод, словно бежит прямо по венам. Это страх, который надо перебороть. Она сжимает свободную руку в кулак, стараясь хоть немного выпустить напряжения, и выдыхает кратко.       — Привет, мама, есть минутка?       Она надеется, что ее голос не дрожит, хотя кажется, что по одному тону можно понять, как внутри нее все сводит от тревоги.       — Слушаю.       Ужасно сложно осознавать, что это тот момент, от которого, как она думала, она будет бегать всю жизнь. Страшный сон нескольких последних лет. И она делает это сама. Не бежит от, а скорее бежит навстречу. Возможно, это полная глупость — то, что она сейчас хочет сделать. Но она уже решила и пути назад нет.              — Я хотела тебе признаться кое в чем, — выдыхает Алиса.       — Тебя уже отчислили?       И, окей, это неприятно. Это ощущается как пощечина сквозь расстояние. Алиса выдыхает и прикрывает глаза на секунду, собираясь. Сейчас важно просто сказать, не отвлекаться. Не вестись на эти манипуляции эмоциями.       — Нет, в консерватории все хорошо, мама.       Холодный материнский голос храбрости не прибавляет, но так было всегда, впрочем. Алиса ищет храбрость внутри себя, в воспоминаниях. Она знает, что может. Впервые за долгое время она ощущает, что силы на это есть. Страшно, да, но иначе бы и не было. Очень многое она в жизни делала, пока сходила с ума от страха. И к такому не привыкнешь, конечно, но хоть не впервой.       И за всем этим мучением есть смысл — быть свободной. Хотя бы на йоту свободнее, чем она сейчас. Что значит многое.       — Я по поводу Андрея звоню.       — С ним что-то случилось?       Алиса игнорирует неприятную боль внутри себя от того, что мама правда звучит немного обеспокоено насчет него. Впервые за диалог.       — Нет, он в порядке… Наверное.       — Что значит «наверное»?       — Я не знаю, я не говорю с ним.       Повисает тишина, Алиса даже представить может без труда, как выглядит мамино лицо сейчас. Напряженное, почти злое, холодное. Причем холодное выражение лица мамы так отличается от холодного выражения лица Сони, Алиса осознает. Мама всегда делает вид, что у нее нет эмоций, хотя на деле Алиса знает, что ее мама вспыльчивый, эмоциональный человек. Соня же никогда не делает вид — когда ее лицо становится непроницаемым, Алиса знает, что она только что выключила эмоции. Что супер нездорово, но она так умеет.       И не от хорошей жизни, конечно же. Они обсуждали это не детально, скорее бегло даже, но из того, что Алиса знает о Соне и о том, как та росла, вполне можно понять, почему она так реагирует на многое. Почему, когда оба раза Алиса сказала ей, что выбирает не ее, она отвечала лишь «хорошо»? Алиса первое время не понимала, почему у Сони уходили считанные секунды принять что-то. А потом поняла.       Для Сони не новость, что выбирают не ее. Для нее это правило Вселенной. И Алиса хочет доказать чертовой Вселенной обратное. Хочет доказать Соне обратное.       — Что это значит? Алиса, скажи прямо, не надо вот этого всего, — нетерпеливо вздыхает мама.       — Мы с Андреем расстались, — отрезает она.       Мама недовольно выдыхает в трубку, чем-то шумит на фоне.       — И что ты сделала?       Алиса удерживает грубое фыркание только благодаря тому, что она воспитанная.       — Мы расстались месяцы назад, мама. Еще в мае.       — Но я же была в июле…       — Я попросила его подыграть, — выдыхает она, стараясь не упустить искру смелости.       Мама вновь молчит, и каждая секунда ощущается вечностью. Кончики пальцев словно бы мерзнут. Алиса просто хочет уже сказать, как есть.       — И зачем этот цирк?       — Я боялась сказать тебе правду.       — Я знала, что ты не справишься с тем, чтобы быть с кем-то. Это был вопрос времени.       Мама явно пытается задеть ее, по увеличивающейся токсичности в голосе понятно. Но все ее «замахи» не работают. Туда, куда мама пытается бить, уже есть синяки от ее собственных ударов по самой себе.       — Мы расстались, потому что мне нравится другой человек.       Почти правда. И она ощущается сладко на корне языка. Алиса чуть ерзает на краю кровати, подбирает ноги под себя. Внутри все дрожит, но она чувствует себя увереннее, чем представляла.       — И на какого парня ты променяла стабильные отношения с приятным, перспективным молодым человеком? — выплевывает недовольно мама.       Алиса прикрывает глаза, стараясь не сбиться с дыхания. Под веками вспыхивают знакомые карие глаза. На губах появляется легкая дрожащая улыбка.       — На девушку.       Ощущение такое, словно она катится с очень высокой снежной горки на картонке. Она помнит эти ощущения — холодная зима, новогодние каникулы в школе, красные от мороза щеки. Темно, тусклые фонари еле освещают детскую площадку, и, кажется, весь район всегда в эти дни там. Алиса обожала эти огромные глыбы из снега и льда, которые лепили коммунальщики после нового года для них, детей.       Мама редко разрешала кататься, слишком травмоопасно и все такое. Но Алиса помнит, как в классе пятом уговорила папу. И она помнит это ощущение в животе, словно бы там все скручивается. Сейчас такое же. И оно приятное. Как доброе воспоминание.              — Алиса… — звучит мамин голос шокировано, предупреждающе даже.       — И с Андреем я никогда не встречалась всерьез. И он никогда мне не нравился. Это все было для тебя, если честно.       — Если это какой-то розыгрыш…       — Мама. Никакого розыгрыша. Все, что было тогда, в одиннадцатом классе — это не было бунтарством, слышишь?       — Подумай еще раз, что ты говоришь…       И да, вот теперь это звучит как угроза. Но Алиса, несмотря на то, что больно от чужих слов, остановиться уже не может.       — Ты тогда сказала, что я должна выбрать себя, счастливое и честное будущее, что я должна думать о том, как будет лучше. И тогда я побоялась и не сделала ничего из этого.       — Я думаю, тебе стоит проспаться и перезвонить мне, — перебивает ее мама.       Но Алиса даже не слышит это, просто продолжает эту почти исповедь.       — Но я делаю это сейчас, мама. Все, как ты сказала. И этот выбор не Андрей. И не вечная ложь тебе и всем вокруг. Я знаю, где мое счастливое будущее.       — Та глупая девка запудрила тебе мозги в школе! — прикрикивает мама. — И ты повелась, как дура!       Мама редко повышает голос и тело инстинктивно сжимается в страхе. Алиса выдыхает судорожно, мотает головой. Она знала, что так будет.       — Я люблю Соню, — говорит она так твердо и так уверенно, что удивляет саму себя.       — Закрой свой рот, Алиса.       — Я не ищу твоего одобрения. Я знала, что ты будешь против. Я просто хотела сказать тебе правду.       Кажется, впервые за много-много лет именно она спокойна при ссоре с мамой, а та истерит. Все детство было наоборот. Ей всегда казалось, что она неправильная из-за того, как ярко ее мозг реагировал на все. Мама казалась железной, пуленепробиваемой. Алиса чувствовала себя гиперэмоциональной дурой на ее фоне. Это всегда было для нее поводом для стеснения. Соня это изменила одним своим отношением к этим эмоциям. Она никогда не смеялась над тем, что Алиса плакала чуть ли ни над каждым фильмом, который они смотрели. Соня скорее умилялась, брала за руку или стирала слезы. Она никогда не бесилась, когда Алиса могла начать беситься из-за того, что у нее не выходит сыграть нормально или разобрать композицию. Все ее всплески рук и злобные бормотания под нос всегда прекращались, стоило Соне сказать ей тихо что-то вроде «выдохни, все хорошо».       Она выдыхала и все правда было хорошо. Соня никогда не пыталась поменять ее — личность, характер, реакцию на мир вокруг. И Алиса не уверена, что кто-то еще будет готов сделать это для нее.       — Тебе лучше прямо сейчас забрать все слова назад и подумать еще раз, что ты вообще творишь.       — Я люблю ее со своих семнадцати лет.       И так легко это говорить. Даже приятно. Слезы встают в глазах и далеко не от страха. От облегчения. Боже, как же она долго ждала этого ощущения.       — Ты понимаешь, что если ты продолжишь так вести себя, то дома у тебя больше нет? — чеканит мама.       Алиса усмехается в тишину комнаты, жмет плечами.       — А был? Мама, ты даже не поздравила меня с днем рождения.       Ответа на это нет. Лишь частое, почти злобное дыхание на том конце трубки. Ее миссия выполнена. Самая пугающая за столько лет. Но самая важная. И Алиса правда чувствует себя на тонну легче. И внутри словно бы все наполняется искрящейся энергией.       Она любит маму. Правда. Это мама, в конце концов. Ее не выбирают, она одна и на всю жизнь. Но у Алисы одна жизнь тоже. И если мама любит ее также сильно, как она любит ее, то она примет это. Алиса может только ждать теперь. Ее совесть стала чище.       — Мне надо идти, мам. Я люблю тебя. И буду ждать звонка. Передавай привет папе, хорошо?       Мама и на это не отвечает и Алиса, хоть и чуть сглотнув ком обиды, сбрасывает трубку. Руки трясутся мелко, но на губах улыбка, а слезы, что вдруг бегут по щекам, скорее слезы облегчения.       Боже, она сделала это. Она сказала маме.

***

      В баре шумно и тяжело пахнет алкоголем и кальяном, когда они с Катей заходят туда. Он выглядит куда дороже и больше, чем тот, в котором они были на дне рождение Сони. Алиса чуть нервно поправляет на себе водолазку, о которой уже пожалела сто раз. Зачем она вообще решила ее надеть?       Ладно, она знает зачем она решила ее надеть — потому что она плотно обхватывает тело, вот почему. И врать себе самой не получается — она делает это ради Сониного внимания. Но мысли сомнения появляются все равно — ей немного дискомфортно, кажется, что это слишком. Выхода все равно уже нет — Алиса кратко выдыхает и следует за уверенно идущей вперед Катей.       Остальные уже должны быть здесь, они с Катей опять чуть опоздали. В этот раз не специально — Алиса правда двадцать лишних минут крутилась напротив узкого зеркала, пытаясь понять, что надеть и что сидит лучше. Довыбиралась, блин.       Катя тянет ее за руку, пробиваясь через людей, и в несколько секунд они стоят у углового столика, за которым уже сидят Алена с Полиной. Алиса улыбается им, бросая сумку на свободный стул и подходя ближе, чтобы можно было нормально обняться.       — Привет, — мягко тянет она, приобнимая сначала Алену, а потом Полину за плечо.       Они выглядят уставшими, но радостными все равно — Алиса даже представить не может, сколько нужно было оставить сил там, в Сербии, и как долго нужно после этого приходить в себя.       Она ищет Соню глазами, но ее нигде нет. Спрашивать она не спешит, но пальцы нервно сжимаются вокруг запястья второй руки. Катя здоровается тоже, садится на соседний стул, сразу тянется к барной карте.       — Вы уже заказали? — спрашивает она.       Девочки даже не успевают ответить — Соня вдруг появляется из-за угла с двумя бутылками в одной руке и с бокалом коктейля в другой.       Она в обычной толстовке, в спортивных штанах, ничего особенного, Алиса видела ее в этом сотню раз. Но почему-то пальцы вокруг запястья сжимаются еще сильнее, а дыхание застревает в горле. Соня ставит все на стол и ее взгляд наконец-то встречается с Алисой. Чуть напряженная улыбка растягивается на губах.       — Привет, — выдыхает она       Катя сидит ближе к ней и привстает немного, чтобы обнять. Алиса не знает, как себя повести. Они обнимаются при встрече сейчас? Хочет ли Соня этого или лучше просто кивнуть, чтобы не заставлять ее делать то, что ей будет доставлять дискомфорт. Но пока она разгоняет эти мысли в голове, Соня уже перед ней и она раскрывает руки. Алиса встает со стула в секунду, его ножки неприятно и громко проезжаются по полу. Но ей все равно.       Она обнимает Соню кратко, хотя так не хочется отпускать ее. И так хочется рассказать про маму, но она пока даже Кате не сказала. Секрет чешется на корне языка.       Алиса видит, как за их взаимодействием наблюдают три пары глаз и старается не покраснеть до состояния помидора. Напряжение между ними так заметно? Соня садится напротив, на диванчик у стены, смотрит только на бутылку перед собой. Подносит правую руку к крышке, цепляя ее край до боли знакомым кольцом. Секунда — и с тихим «пшик!» бутылка пива открыта.       Алиса старается не думать о том, что ее только что завело то, как кто-то открывает бутылку пива. Ее. Одну из лучших выпускниц музыкальной школы, золотую медалистку и выпускницу курсов этикета (самые странные полгода ее жизни в восьмом классе, да).       — Что ты будешь? — спрашивает Катя рядом с ней.       Алиса старается сделать вид, что только не залипала на чужих руках. Она прокашливается неловко, заглядывая в барную карту, словно выбирает.       — Мохито, наверное, — жмет она плечами.       Она даже не уверена, что оно там есть, но надеется на это. У какого бара нет мохито, верно?       — Окей, я могу сходить или ты со мной пойдешь?       — Давай лучше я схожу, а ты посиди, мне все равно надо в уборную отойти, — улыбается Алиса чуть натянуто.       Катя кивает, внимательно смотря в глаза, словно молчаливо спрашивая, все ли нормально. Алиса кивает ей в ответ чуть заметно, отвечая на этот вопрос. У нее все правда хорошо, лишь немного волнения внутри, но это скорее приятное волнение. Как перед важным событием, которое ты знаешь, что пройдет хорошо.       Даже если Соне это уже не важно, ей хочется сказать ей о том, что она смогла сделать то, чего боялась так сильно. Что она поняла то, насколько была не права. Ей, в конце концов, хочется извиниться не только словами. Она заказывает у барной стойки мохито и какой-то супер алкогольный коктейль для Кати, собираясь отойти, но бармен кивает ей «две минуты, принцесса» и улыбается широко. И подмигивает. Алиса улыбается в ответ натянуто, желая отойти еще сильнее, но все же остается. За эту пару минут молодой бармен успевает подмигнуть ей три раза. Это немного нервирует. Когда два бокала протягивают ей через стойку, она обхватывает их руками, но вдруг, буквально за считанные секунды, бармен выходит из-за стойки, оставляя второго бармена одного, и удерживает Катин коктейль в своих руках, не отдавая.       — Я помогу донести, — улыбается он и это не звучит как предложение.       Это звучит как факт. Алиса кивает ему, натягивая самую доброжелательную улыбку, и идет к столику, ощущая чужое присутствие своей спиной. Парень так близко, что она чувствует его плечо своим. Быть интересной кому-то — приятно. Алиса спорить не станет. Но она ужасно не заинтересована в этом. И чужое внимание ощущается скорее как неприятно прилипший лист.       Девочки что-то обсуждают, когда Алиса и бармен подходят к столику. Их глаза тут же на них, чуть удивленные.       — Спасибо, — говорит Алиса, ставя на стол мохито и чуть наклоняя голову.       — Всегда рад помочь, принцесса, — подмигивает он опять, ставя бокал с Катиным напитком на стол. — Следующий за счет заведения, договорились?       Приходится кивнуть, чтобы дать ему наконец уйти, и Алиса даже забывает о том, что хотела зайти в уборную. Она садится на свое место и отпивает из стакана два жадных глотка. Алкоголя там так мало, что это бессмысленно.       — Что это было? — удивленно спрашивает Катя.       — Понятия не имею, — фыркает Алиса и жмет плечами.       — Он подкатывал к тебе, — говорит Алена, откидываясь спиной к стене. — Очень… прямолинейно.       Алиса кивает ей и взгляд скользит к сидящей рядом с ней Соне. Она выглядит почти слишком серьезной, взгляд на лице Алисы, челюсть сжата. Это не супер заметно, но Алиса замечает. Она слишком хорошо выучила чужую мимику.              — И «принцесса»? — хмыкает Алена. — Это перебор.       — Это кринж, — соглашается Катя и усмехается. — Меня так папа называет, это дико не секси.       Алена с Полиной смеются следом, но Соня неподвижна. Все смотрит, словно гарпунит взглядом. Алиса нервно сглатывает и еще раз отпивает из стакана.       — Зато следующий напиток бесплатно, — хмыкает Полина. — Тебя сложно не заметить сегодня.       Алиса удивлено поднимает брови.       — В смысле?       — Согласна, я даже где-то понимаю этого бедолагу, — поддакивает Катя, озорная улыбка на губах. — Нравились бы мне девушки, я бы тоже подмигивала тебе чаще, чем моргала в целом.       Алиса смущенно усмехается, щеки чуть краснеют. Да, водолазка была ошибкой.       — За это надо выпить! — поднимает бутылку Алена.       Довольное поддакивание раздается с обеих сторон, Алиса тоже подносит свой стакан, чокаясь с девочками. С Соней в том числе. Она все еще не смеется, как все остальные. Взгляд ее даже почти недовольный. Алиса отводит свои глаза, стараясь не спалиться на том, как часто она смотрит на нее. Но не чувствовать взгляд щекой невозможно — словно у Сони из глаз и правда какие-то лазеры. Алиса физически ощущает карие глаза на себе.       И Алиса не знает, куда себя деть и как вести себя с Соней. Помнит ли она ночной звонок? Если нет, то нужно ли напоминать? Если да, то что именно она помнит? Осталось ли в ее голове уверенное «но я хочу тебя»? Сказанное было правдой? Алисе хочется кричать. Она выдыхает и отпивает от мохито еще и еще. Словно это может помочь.       Не помогает. Алкоголя в нем слишком мало, а нервов все больше и больше с каждой минутой. Она старается включиться в диалог, слушает внимательно и даже что-то говорит, но мысли все равно каждые пару минут соскакивают на Соню. Проклятие.              — Я схожу за еще одним, кому-то что-то надо? — спрашивает она спустя около получаса, вставая со стула.       Катя что-то показывает Полине и Алене на телефоне, так что они втроем мотают головами. Алиса переводит взгляд на Соню. Кивает вопросительно.       — Я схожу с тобой, — говорит Соня, вставая следом и вылезая из-за стола.       Все еще со слишком серьезным выражением лица. Алиса надеется, что это не она испортила ее настроение. Хотя винит себя тут же — кто бы еще? Они молча доходят до барной стойки, ожидая, пока бармен освободится. К ним подходит другой, чуть более взрослый бармен, усталая улыбка на лице.       — Чем могу помочь? — спрашивает он, протирая стакан в руках.       До того, как Алиса успевает хоть что-то сказать, знакомое лицо появляется за стойкой рядом с первым барменом.       — Я возьму прекрасных дам на себя, — говорит он своему коллеге, чеширская улыбка на все лицо.       Алиса нервно сглатывает, но продолжает слабо улыбаться, стараясь казаться расслабленной.       — Тебе повторить, принцесса? — улыбается он еще сильнее (куда?), смотрит только на Алису.       — Да, спасибо, — кивает она в ответ, натягивая улыбку.       — И бутылку темного пива, пожалуйста, — говорит Соня из-за ее спины, голос твердый и без намека на мягкость.       Бармен словно чуть теряется, но быстро приходит в себя.       — Конечно.       И отворачивается, начиная делать напитки. Алиса переводит взгляд с его спины но Соню, губы поджаты. Соня уже смотрит на нее. Ну конечно же. Хочется сказать столько всего, спросить тоже, но слова застревают в горле. Она просто смотрит на чужое лицо, игнорируя краснеющие от чего-то щеки. Соня не говорит ничего тоже, ее взгляд почти что хищный, словно она пытается одними глазами удержать Алису на одном месте. Алиса с радостью готова подчиниться этим глазам, но они лишь смотрят. Ничего не требуют.       — Напитки готовы, — прерывает их зрительный контакт мужской голос.       Алиса сдержанно кивает, тянется картой к терминалу, но горячая, чуть потная мужская рука накрывает ее руку за секунды до.       — Мохито бесплатно, — улыбается он.       — Благодарю, — выдыхает она, стараясь убрать руку из-под чужой как можно быстрее.       Соня смотрит на бармена так, словно вот-вот начнет драку. Она тянет карту свою вперед, оплачивая пиво и тем самым вынуждая парня убрать руку. Она берет бутылку в правую, а стакан с мохито Алисы — в левую, словно ничего такого. И, не дожидаясь какой-либо реакции, уходит в сторону столика.       Алиса тут же следует за ней, стараясь больше взглядом не встречаться с барменом. Смотрит только на широкую спину, возвышающуюся перед ней. Девочки все еще с чего-то хихикают в телефоне, когда они возвращаются, не особо обращая внимание на покрасневшее лицо Алисы и на злобный взгляд Сони.       Голова тут же прыгает к самому желанному предположению, пока Алиса загипнотизировано смотрит за тем, как Соня открывает пиво опять же кольцом и быстрым движением ладони. Это ведь может быть ревность, да? Это же может быть она в карих глазах напротив? Соня зла не на нее, а на то, что кто-то проявляет к ней внимание?       Ведь такое может быть?.. Она мотает чуть головой скорее сама себе, и отпивает из стакана. В этот раз алкоголя чуть больше, и все равно этого не достаточно вообще. Она не чувствует себя даже немного пьяной ни на йоту.       Возможно, стоило не осторожничать.       — Он что-то сказал? — интересуется Катя, поворачивая голову в сторону Алисы.       Все внимание вновь на ней.       — Напиток бесплатно и он накрыл мою руку, когда я пыталась оплатить.       Девочки усмехаются, поднимая брови, их явно веселит эта ситуация.       — Очень смелый парень, надо сказать, — отмечает Полина. — Тебе он как?       Первый же ответ в голове — «никак». Потому что правда все равно на него. Но она не рискует и вместо этого жмет плечами, чуть улыбаясь. Думает она в этот момент ни о нем. А о сидящей напротив девушке. Знать об этом не обязательно примерно никому.       — Можешь взять его номерок, вдруг вечер будет скучный, — смеется Полина по-доброму, больше говоря это в шутку.       Алиса смеется тоже, не соглашаясь и не отрицая. Соня смешным это не находит совсем. Она присасывается к горлышку бутылки плотно, осушая половину мощными глотками. Маленький огонек загорается внутри Алисы. Мозг тут же подкидывает зацепок в версию с ревностью и ему это очень нравится.       Диалог возвращается к обычному обсуждению — к рассказам с чемпионата, сплетням в универе, смешным историям. Алиса приятно проводит время, чувствуя, как сближается с Полиной и Аленой, от чего на душе становится тепло. Но Соня все еще кидает на нее какие-то совсем тяжелые взгляды, все еще нервно сжимает горлышко бутылки. Ее брови все еще большую часть времени нахмурены.       Они переглядываются каждые пару минут, все еще просто смотря друг на друга без слов. Это подкидывает углей в тлеющий огонь внизу живота. Может быть и то, что она себе фантазирует, не правда, но ей все равно. Она хочет верить в то, что Соня смотрит так, потому что не хочет ни с кем ее делить.       Алиса встает со стула, извиняясь и отлучаясь в уборную, чтобы выдохнуть немного. Она идет сквозь людей, стараясь даже не смотреть в сторону барной стойки, и доходит до туалетов. Это не общий туалет, а отдельная комната на человека, одна из трех. Алиса открывает не запертую дверь, красивая уборная встречает ее темными плитками на стенах. Бар точно дорогой — обычно в барах есть общие туалеты и стены, исписанные разным бредом.       Заходя в уборную, она закрывает дверь и устало выдыхает. Ей надо освежиться и все будет лучше. Относительная тишина в уборной по сравнению с общим залом чуть успокаивает. Она спокойно делает все свои дела, моет руки и смотрит на себя в зеркало на секунду. Макияж в порядке, волосы тоже. Осталось лишь поднять себе настроение.       Алиса кивает сама себе через отражение и открывает дверь, собираясь выйти. Однако только вышагивая из уборной, теплая рука давит на ее плечо, заставляя зашагнуть обратно. Алиса оглядывается чуть удивленно, но ее взгляд тут же упирается в темную толстовку. И лишь потом дверь щелкает дважды — закрываясь в целом и закрываясь на язычок.       Она прекрасно понимает кто это по знакомому запаху и по одежде.       Соня к ней так близко, что нос Алисы почти утыкается ей в плечо. Она сглатывает, отступая на шаг назад в этой небольшой комнате, и поднимает взгляд к лицу.       — Зачем ты…       — Он тебе понравился? — перебивает ее Соня, смотрит сверху вниз.       Алиса удивлено поднимает брови, складывает все еще немного мокрые руки на груди. Вопрос ставит в тупик.       — Что?       — Бармен.       Смешок вырывается изо рта сам по себе. Потому что… ну какая глупость! Алиса качает головой и все не может прекратить тихо смеяться. Соня выглядит удивленно-нервной. Все еще прижимается спиной к закрытой двери, словно боится, что Алиса уйдет.       — Ты серьезно?       — Ты не сказала «нет» на вопрос Полины.       И Соня звучит так серьезно, словно правда поверила в это. Словно правда ревнует. Алиса чувствует легкое покалывание внизу живота.       — Сонь, — выдыхает Алиса, улыбаясь довольно. — Ты ревнуешь?       Соня выдыхает тяжко, язык проходится по зубам в попытке успокоиться. Она правда злится, осознает Алиса. Не на нее, нет, но на бармена. Она правда сверлила ее взглядом весь вечер из-за этого. И Алисе хочется с одной стороны тут же есть сказать, как есть — никого, кроме Сони, в ее голове нет.       Но с другой стороны такая реакция увеличивает пожар в груди, заставляет чувствовать себя желанной. И это ужасно приятно, понимает это. Хотя Алисе и понятно, что если бы не легкое опьянение, Соня бы не позволила себе такое.              — А есть повод? — вопросом на вопрос отвечает Соня, ее грудь вздымается часто и нервно.       — Это ты мне скажи. Заперла меня в туалете, допрашиваешь…       — Я не допрашиваю, — тут же смягчается Соня и будто бы вина и смущение проскальзывают по ее лицу.       — Как будто я твоя девушка и ты можешь так делать, — продолжает Алиса.       Это все странная игра, но она лучше, чем молчание. Чем просто переглядки весь вечер.       Соня прикрывает глаза и плечи ее опадают. Она выглядит вдруг грустной, словно ее кто-то ударил.       — Прости, — говорит она. — Это было глупо с моей стороны, я просто подумала…       И замолкает. Опускает взгляд в пол, зубы впиваются нервно в нижнюю губу.       — Не важно, — находит она слова, отступая в сторону от двери и протягивая пальцы к язычку замка. — Это было лишнее, ты права.       Алиса перехватывает ее запястье, сжимая крепко и не давая открыть дверь.       — Стой.       Кожа горячая под пальцами, Алиса, кажется, даже ощущает пульс на ее запястье. Он быстрый, словно бы Соня бежала куда-то. Соня поднимает глаза и они встречаются взглядами. В глазах напротив так много всего, что сложно понять. Алиса тянет руку на себя, обхватывает пальцами прочнее.       — Нет, — говорит она уверенно.       — Что?       — Он мне не понравился. Совсем.       Соня кивает медленно, словно информация доходит до нее волнами во время штиля.       — Хорошо, — выдыхает она.       — Ты правда… ревнуешь? — спрашивает Алиса с надеждой.       Ей хочется, чтобы ответ был «да». Нормально ли это? Кто его знает. Но ей хочется все еще быть важной для Сони. Даже если вот так.       — Я не могу просто выключить это, — почти шепчет Соня.       Словно ей обидно, что это так.       — А ты хотела бы?..       Все это — завуалированные вопросы, которые страшно спросить. Это напоминает Алисе их разговоры в старшей школе, где каждое слово имело подтекст или скрытый смысл. Она думала, что они прошли этот этап. Видимо нет.       — А ты?       Сраные кошки-мышки.       — Нет.       Она скользит рукой по чужому запястью, пальцы ныряют под рукав толстовки, оглаживают мягкую кожу. Алиса чувствует мурашки, что бегут по Сониному телу. Она видит, как чуть чаще начинает дышать девушка напротив. Как взгляд ее становится мягче.       — Они все смотрят на тебя, — говорит Соня тихо.       Алиса качает головой, подшагивает ближе. Знакомый запах одеколона сводит с ума.       — Мне все равно. Ты смотришь на меня?       Они так близко, почти вплотную, всего маленький шажок разделяет их. Алисе он кажется огромным. Ей ужасно хочется прижаться всем телом, но она не рискует. Действует медленно.       — Всегда, — признается Соня как-то слишком легко.       Она не звучит пьяной, не выглядит тоже. И взгляд ее сфокусированный и честный. Алиса чувствует, как внутри все стягивается в одну ноющую точку.       — Да?       Она скользит пальцами еще выше, поднимаясь к локтю, плотная ткань толстовки мешает сделать это нормально. То, что они делают сейчас — не нормально. Им нужно поговорить. Но Алиса не хочет говорить, она хочет трогать, касаться, чувствовать. Она хочет быть рядом, делиться теплом.       Сонина рука поднимается к ее щеке, обхватывает осторожно. Алиса судорожно выдыхает, сердце в груди начинает будто бы бежать.       — Конечно, — кивает Соня и наклоняет голову, кончики их носов соприкасаются.       Алисе кажется, что ее перестают держать ноги, становятся ватными. Нужно просто податься вперед, но ей так страшно все испортить.       — Мне важно только то, что ты смотришь, — шепчет Алиса, поднимая с усилием глаза от губ к лицу напротив.       — Я не знаю, зачем я пошла за тобой.       Это больно ударяет по сердцу. Несмотря на все, что происходит сейчас, Алиса помнит, почему они здесь. Почему все вот так. И ей тошно. Но она сдерживает этот порыв самообвинения.       — Ты помнишь, что звонила мне в ту ночь?       Сонины щеки краснеют, взгляд бегает по лицу. Она кивает. Алиса внутри себя выдыхает — значит, все не так плохо.       — Ты помнишь, что сказала?       — Насчет?       — Что ты все еще хочешь меня, — говорит Алиса, собирая все силы внутри себя чтобы продолжать говорить, а не просто потянуться вперед и наконец поцеловать чужие губы.       Соня прикрывает глаза, утыкается лбом в лоб Алисы, жмурится так, будто ей больно. От нее пышет теплом.       — Да, я помню, — выдыхает она.       — Это правда?       Ей ужасно важно знать, до боли важно. Сердце в груди останавливается от того, насколько сильно страшно услышать ответ, который ей не понравится. Ей так хочется, чтобы все снова было хорошо. Даже если она этого не заслуживает. Потому что несмотря на все, Соня здесь, рядом с ней. Ее ладонь на ее лице. А кожа под пальцами Алисы теплая и родная, совсем не забытая.       И это ведь что-то значит? Да?.. Но Сонина ладонь вдруг пропадет с ее лица, а сама она отшагивает назад, врезаясь в дверь чуть слышно. Рука старается выпутаться из-под пальцев Алисы.       — Нам не стоит…       — Я сказала маме.       Оно вылетает само. На автомате почти. На панике. Алиса больше не может смотреть на то, как Соня уходит. Не может. Это слишком больно и слишком страшно.       Ей нужно-нужно-нужно быть рядом. Больше всего в жизни. И это стоит всего на свете. Соня стоит всего на этом свете. Алиса знает, что ее голос звучит почти панически, напугано. И знает, что это отражается и на ее лице. Соня распахивает глаза удивлено, брови нахмурены немного, дрожащий выдох слетает с губ.       — Что?       И это звучит как шанс, как возможность хоть немного исправить то, что она натворила. И Алиса сует подальше панику, смущение, переживания. Просто прячет глубоко внутри, собирая все силы.       — Я рассказала все маме. Про Андрея, про старшую школу. Про тебя.       Соня моргает часто-часто, в глазах столько вопросов.       — Ты серьезно?       — Позвонила прямо до выхода. Призналась во всем.       — Алиса…       В голосе столько сожаления и сопереживания, словно Алиса этого заслуживает.       — Она сказала, чтобы я подумала, что говорю. Что у меня не будет дома, если я не прекращу. Я сказала ей, что я должна сделать правильный выбор в этот раз, — говорит она спокойно, хотя внутри все переворачивается с ног на голову. — И я выбрала тебя.       Соня просто смотрит. Ничего не говорит. Алиса не понимает, что видит в глазах напротив. Но ей в сотню раз легче от того, что она сказала. Даже если она опоздала с этим, потому что не хватило смелости в те разы. Теперь она открыта перед всеми самыми важными в ее жизни людьми. Теперь эти люди знают, кто она. И кого она любит всем своим естеством. И это правда ощущается, как свобода. Как крылья за спиной.       Словно она долго-долго держала дыхание и теперь вздохнула наконец-то.       — Я знаю, что позд…       Алиса не успевает договорить, потому что Соня резко наклоняется вперед и ее губы тут же оказываются на губах Алисы, сминают моментально. Это так неожиданно, что выбивает весь воздух из легких, но Алиса забивает на это и ее руки тут же взлетают к Сониному лицу, обхватывая его и притягивая ближе к себе. Это совсем не тот поцелуй, что Алиса представляла в голове по воссоединению — мозг представлял его медленным и нежным, полным прощения и обещаний.       Этот же совсем не такой — он голодный, быстрый, глубокий. Сонин язык в секунд оказывается в ее рту, а руки с щек перемещаются на затылок, вплетаясь в волосы. Алиса стонет тихо прямо в чужой рот от того, как Соня прикусывает ее нижнюю губу и тут же целует опять, жадно и без промедлений.       Соня на вкус как темное пиво и долгожданное исполненное желание. Соня на вкус как чертова свобода и любовь. Алиса еле стоит на ногах, вцепляясь руками в Сонины плечи. От недостатка дыхания, кажется, кружится голова. Она отрывается немного, взгляд тут же на влажных губах напротив. Внутри все горит и пожар нарастает внизу живота. Алиса поднимает глаза на чужое лицо, Соня выглядит зардевшейся, рот приоткрыт, глаза блестят.       — Это правда, — говорит она вдруг, рука на затылке сжимает аккуратно голову и поднимает вверх, чтобы Алиса смотрела с запрокинутой немного головой. — Я хочу тебя, только тебя. И ничего не могу с этим сделать.       — Не делай, — тут же выпаливает Алиса, привставая на носочки и прижимаясь губами к уголку чужих губ. — Я больше не ошибусь, слышишь?       Соня не отвечает, а доворачивает голову и вновь целует, обхватывая плечи и толкая от себя мягко, заставляя Алису пятится спиной к раковине и зеркалу. Ей все равно, она даже не думает о том, куда идет — все ее сознание сосредоточенно на чужих губах и языке. Ее спина и бедра мягко встречаются со столешницей раковины, заставляя судорожно выдохнуть в поцелуй, но не отвлечься. Кажется, даже молния, ударившая рядом, не оторвала бы ее от чужого лица.       Соня прижимает ее к раковине сильнее, заставляя вжаться в свое тело максимально сильно. Бедра упираются в бедра и Соне нужны всего секунды, чтобы вклинить свою ногу между ног Алисы. Она тут же медленно поднимает колено выше, упирается им так правильно и так нужно, весь жар сразу стекает между ног, туда же, где сейчас Сонино колено.       Алиса выдыхает судорожно, руки продолжают вцепляться в Сонины плечи, а губы не поспевают за темпом. Плотная джинса даже не раздражает — все тело настолько напряжено, что каждое мини-движение заставляет спотыкаться на вдохе.       — Ты так рассмеялась, когда Полина предложила тебе взять его номер для «скучного вечера», — выдыхает Соня возле уха, отстраняясь.       Нога поднимается выше, давит сильнее, но все еще хочется большего. Хочется рук, хочется удобства и единения.       — Все еще думаешь о нем, — фыркает Алиса.       — А ты не думаешь о нем?       Алиса ведет бедрами вверх, проезжаясь по чужой ноге центром, тихий выдох вырывается изо рта.       — Как тебе кажется? — шепчет Алиса, пальцы на Сониных плечах сжимают ткань толстовки со всей силы. — О ком я думаю сейчас?       — Ты мне скажи, — отвечает Соня, губы прижимаются к месту под ухом.       — Соня, — просит-отвечает Алиса, давление ощущается так хорошо, но его так мало, катастрофически мало.       — Да? — усмехается она, выпрямляясь и смотря прямо в глаза. — Что, красавица?       Алиса понятия не имеет, как она проглатывает стон и примерно миллион матов, слыша знакомое обращение так близко, глаза в глаза. Ощущает это слово всем телом. Всеми внутренностями.       — Пожалуйста.       — Что мне сделать? — продолжает шептать Соня, наклоняется ближе, губы в считанных сантиметрах от губ.       Алиса больше чувствует ее вопрос, чем слышит. И этот знакомый тон, полный готовности. Словно Соня правда сделает все, что сейчас Алиса произнесет. Она не может ответить, слова не собираются в единое предложение. Мозг плавится, кажется, ежесекундно. Алиса поддается вперед, целуя в этот раз сама, стараясь передать все через движения губ.       Сонины руки скользят с плеч до талии, сквозь ткань водолазки жар ощущается отчетливо, так нужно. Спина выгибается сама навстречу рукам, почти непроизвольно. Два стакана мохито не помогают в нелегком деле — лишь будто бы ухудшают ситуацию. В нормальном состоянии она бы никогда не стала рисковать и делать что-то такое в публичном месте. Слишком опасно и слишком нервно.       Но долгое ожидание, ревнивая Соня и мохито внутри нее снимают предохранители. Ей все равно, что они в уборной бара. Что девочки ждут их за столиком и что могут понять что-то. Что в целом туалет — не самое подходящее место для того, чтобы наконец добраться друг до друга спустя месяцы. Ей все равно на все, кроме рук на своих ребрах. Кроме губ на своих губах, ноги между ее ног.       — Я в целом его понимаю, — выдыхает Соня, ее взгляд скользит с губ на грудь, спускается ниже до живота. — На тебя невозможно не смотреть.       — Я оделась для тебя, — качает Алиса головой, выгибает спину еще сильнее. — Хотела, чтобы ты заметила.       Соня гортанно смеется, тихо, и все же — ее смех волной проходится по телу, заставляет сильнее вжаться в ногу.       — Я заметила, — кивает она, руки спускаются к поясу джинс, сжимают ткань и чуть дергают на себя.       Она правда смотрит так пристально, так внимательно, что Алиса не сомневается в ее словах. И несмотря на то, что они знают друг друга уже много лет, Алиса все еще чувствует смущение, когда осознает, что Соня смотрит. Сейчас это смущение ощущается еще и волной жара между ног, ей не просто приятно, что Соня не отрывает глаз, ей хорошо. Ей хочется, чтобы это не заканчивалось никогда.       Соня вдруг тянется руками за спину Алисы, включает воду, наклоняется, и, все еще удерживая зрительный контакт, моет руки медленно и методично. Алиса не уверена, что это значит, но все внутри нее кричит от ожидания. Соня никак это не комментирует, лишь ухмыляется и чуть наклоняет голову.       А потом ее пальцы ловко поддевают пуговицу джинс, тут же растягивая и маленькую ширинку. Она смотрит в глаза, пока делает это, и щеки Алисы краснеют за секунды.       — Можно? — спрашивает Соня полу-шепотом.       Алиса кивает, не в силах разорвать зрительный контакт, и воздух застревает в глотке, когда она чувствует чужие пальцы на коже ниже пупка. А потом они спускаются еще ниже, ныряют под ткань джинс, в секунды оказываются на верхней резинке нижнего белья, прижимаясь сильно из-за того, что ткань плотная и липнет к коже.       Алиса чувствует, как от ожидания дрожит все нутро и кажется, что с последнего раза, когда Соня касалась ее там, прошла одновременно и вечность, и секунда.       — Развернись, — вдруг просит Соня, ее зрачки широкие, глаза блестят.       От пива или близости — Алиса не знает.       — Зачем?       Ей не хочется отворачиваться, хочется смотреть на лицо напротив неотрывно. Соня не отвечает, лишь просит вновь глазами, пальцы на белье с легким нажимом пробегаются по влажной (совсем не удивительно — у Сони есть эта уникальная способность сводить Алису с ума в секунды) ткани.              Алиса кивает медленно, разворачиваясь, стараясь сделать это не быстро, чтобы Соня успела нормально повернуть руку. Теперь она смотрит на саму себя и на Соню через зеркало и… ох, вот к чему это было. Сонина улыбка превращается в настоящую голодную ухмылку, рука теперь опоясывает на половину корпус и Алиса видит, как она оттягивает ткань джинс. Видит, как она двигается там. И не смотреть не выходит, хотя все тело тут же начинает гореть.       — Секс перед зеркалом, серьезно? — выдыхает Алиса.       Соня отодвигает ткань в сторону и касается влажных складок пальцами без преград, выбивая тихий стон.       — Я за эти два месяца чего только не видела во снах, — кивает Соня, губы ее прижимаются к коже между плечом и шеей, скрытой тканью водолазки.       — Что именно?       — Я всегда знала, что ты течешь с грязных разговоров, — усмехается она. — Такая прилежная студентка, одаренная музыкантша, золотая девочка, которой нравится слушать, как конкретно ее бы взяли в очередной раз.       Алиса давится вздохом — от слов, что слышит, или от движений между ног, не ясно.       — Я не…       — И ты отрицаешь это все время, но каждый раз, когда у нас случается близость, ты просишь рассказать, просишь продолжать говорить, — шепчет Соня, ведет носом от уха до виска. — Тебе нравится знать, что ты делаешь со мной и с моей головой. Не только сейчас, раньше тоже.       — Соня!       — Но я только рада, красавица, — продолжает она, игнорируя просьбу. — Я столько лет только представляла тебя, а сейчас могу воплотить это в реальность. Например, заставить тебя кончить на моих пальцах в туалете переполненного бара, пока ты смотришь на себя в зеркало, зная, что нас ждут наши подруги за столиком. И они наверняка заметят это на тебе.       Алиса чуть хмурится, смотря на Сонино отражение в зеркале.       — Это?..       Вместо ответа Соня присасывается к коже на шее, оттягивая второй рукой ворот водолазки вниз. Она делает это резко, больно даже, с таким усилием, что Алиса не сомневается — след останется. И она не может найти в себе никаких сил на возмущения — почему-то мысль о том, чтобы вернуться к девочкам с такой отметкой, не пугает. А заводит сильнее.       Они будут знать, чья она. Потому что это не новость — она Сонина уже как несколько лет. С самой старшей школы. Это никогда не менялось. Хотя она и пыталась забыть. Пыталась стать чьей-то еще. Все напрасно. Все было полным бредом. Потому что даже это — быстрый перепихон в туалете бара, — стоит куда больше, чем все, что у нее было с другим.       — Расставь ноги, — кивает Соня, отрываясь от шеи.       Красное пятно горит на коже и мурашки пробегают по всему телу. Алиса слушается, даже не осознавая этого. Так руке между ее ног куда проще, хотя джинса все еще мешает двигать пальцами размашистее.       — Вот так, молодец.       Пальцы между ног скользят вниз, надавливают немного на вход, просто дразня. Алиса судорожно выдыхает, ощущений много и они такие яркие, что кончики пальцев словно искрятся, а в голове приятное ничего. Соня прижата к ее спине максимально сильно, бедра тоже соприкасаются, голова ложится на плечо. Словно пазлы, словно склеившиеся страницы нотной тетради.              Так, как правильно и нужно. Так, как должно было быть все это время.       Первый палец аккуратно проскальзывает внутрь, заставляя колени немного затрястись. Алиса упирается руками о столешницу раковины, наклоняясь корпусом вперед немного. Ее лицо такое красное в отражении, а Соня выглядит сосредоточенной и довольной, смотрит только на Алису через зеркало, будто фиксирует каждую эмоцию.       — Совсем забыла, как хорошо внутри тебя, — шепчет она в ухо, наслаждаясь реакцией.       И начинает двигаться — медленно и нарочито осторожно, сводя с ума от того, как этого мало. Вторая ее рука оказывается на животе и ныряет под водолазку, поднимаясь к груди и сжимая правую сквозь белье. Сильно, так, что все внутри пульсирует еще сильнее. Алиса тяжко выдыхает, стараясь просто ровно дышать, проглатывает все стоны-просьбы. Хочется быть громче, потому что Сонина реакция на это всегда радует. Но опасно, по-настоящему. Это бар, не клуб. Никакая музыка не играет, чтобы их заглушить.       — Блять, я обожаю твою грудь, — тяжко выдыхает Соня, словно произносить это не легко.       — Да?       — О, да. Самые тяжелые дни были те, в которые мы зависали у тебя дома, когда я приходила сама, а ты была в домашнем. Та белая майка с самыми тонкими на свете лямками все еще снится мне.       Алиса прекрасно помнит, о какой именно майке Соня говорит. И она надевала ее специально, честно признаться. И она замечала, что Соня смотрела на нее. И это подпитывало ее уверенность в том, что у них все взаимно. Потому что Алиса, например, всегда пялилась на Соню в ее тренировочных кофтах, которые плотно обхватывали ее руки. Алиса любит руки, окей? Одни конкретные особенно. Чувствовать, как литые мышцы напрягаются под ее пальцами — нет ничего приятнее. Ладно, может вот то, что происходит сейчас приятнее, да. И все равно. Руки.       Алиса надеется, что ритмичные влажные звуки не уходят дальше этой комнаты, что их слышит только она и Соня. Несмотря на то, что это далеко не первый раз, ей все еще немного неловко за это. Хотя Соне нравится. Очень.       — Быстрее, — просит она, напряжение, скопившееся за эти месяцы, хочется отпустить хотя бы чуть-чуть.       Соня кивает, Алиса видит это в отражении, и к первому пальцу добавляется второй, а к темпу добавляется скорость. Звуки становятся отчетливее, слышнее. Щеки становятся ярче. Но из-за неудобства позиции темп постоянно сбивается, Сонина рука явно устает и замедляется.       — Тебе хорошо? — шепчет Соня, губы прижимаются то к щеке, то к уху.       — Да, да, — выдыхает Алиса в ответ. — Может мне повернуться? Тебе же неудобно.       Соня мотает головой, рука на груди выскальзывает из-под водолазки, перемещаясь на спину.       — У меня есть решение лучше.       Вторая рука вдруг исчезает тоже, дергает джинсы вниз и через пару секунд Алиса ощущает холодный воздух на голой коже ног. Джинсы теперь болтаются в районе коленей.       — Боже… — выдыхает она, сердце стучит, кажется, прямо между ног.       Соня чуть надавливает рукой, что на спине, заставляя Алису лечь грудью на столешницу раковины, благослови господь дорогие бары с их большими бюджетами и пафосными уборными. Они еще никогда не делали это так — всегда лицом к лицу, всегда глаза в глаза. А теперь Соня за ее спиной, Алиса не видит ее совсем, только чувствует. Еще и в такой позе — она не любительница такого, но сейчас это кажется самым желанным развитием событий.       Что-то в этом есть ужасно горячее — быть вот в таком положении, в почти уязвимом, что ли. Но при этом ей не страшно. Ей скорее интересно, что Соня будет делать дальше. А Соня времени не тянет — рукой отодвигает ткань в сторону, тут же возвращая пальцы внутрь.       И… ох, так куда лучше и куда ярче. И Соне очевидно удобнее — пальцы достают куда глубже, темп держится ровнее. А сама она скользит второй ладонью по спине, словно не может прекратить касаться.       — Это тоже было в твоих снах? — спрашивает Алиса, стараясь не спотыкаться на каждом слове.       Соня усмехается кратко, сгибает немного пальцы внутри, выбивая тихий стон, от которого краснеет все тело разом.       — Конечно, красавица, — улыбается она, Алисе даже не нужно видеть ее лицо, чтобы это понять. — Ты же знаешь, ты звезда моих влажных фантазий.       Алиса знает. И это все еще рвет ей крышу.       — Дала бы ты мне Оскара? — усмехается она, узел в животе затягивается быстро и сильно.       — Как насчет я просто тебе дам? — смеется в ответ Соня.       Алиса прекрасно помнит их последний раз — дрожащий живот под ее ладонями, влажность, в которую было так приятно погружаться, тихие стоны. Это был первый раз, когда Соня отдала ей весь контроль. И если откинуть мысли о том, что тогда она делала все со слезами на глазах, ей понравилось. Это приятный контроль над человеком рядом с тобой, потому что он про хорошие ощущение, про доставление удовольствия. Про то, как все внимание можно уделить чужому телу. И Алиса знает, что хотела бы еще раз сделать это.       — Да, — выдыхает она. — Моя очередь в следующий раз.       Соня над ней мягко усмехается, вторая рука проводит по спине и спускается к боку, сжимая его осторожно, почти нежно. Словно пальцы второй руки ее не входят и выходят из тела Алисы, заставляя ее вцепляться в столешницу крепко, чтобы удержаться. Потому что ноги дрожат, отказываются стабильно удерживать тело. От контраста все тело мурашит.       — Да? Ты хочешь этого?       Ее низкий тон не меньше пальцев затягивает узел и заставляет сжиматься от того, как каждая секунда ощущается острее предыдущей.       — Прошлый раз был неправильным, — говорит Алиса и она даже рада, что не может посмотреть на чужое лицо, так ей стыдно за это. — Я хочу исправить это.       Сонины движения не замедляются ни на секунду, скорее даже становится направленнее, увереннее.       — Все хорошо, красавица, — тихо говорит она, наклоняясь и ее губы на секунду касаются кожи спины в районе лопатки, скрытой тканью водолазки. — Мы все исправим вместе.              И каким-то образом, даже в этот момент, когда Алиса в минуте, не больше, от того, чтобы кончить, ощущение благодарности затмевает желание. И ей хочется вдруг просто развернуться и извиниться вновь. Еще сотню раз. Но она слышит в чужом голосе прощение, принятие. Мягкое обещание, что она разберутся с этим потом. Вместе. И это успокаивает.       — Скажи, что мне сделать, тебе хорошо? — вместо этого переключает ее внимание Соня.       — Еще немного быстрее.       Потому что она чувствует, что еще немного, и она больше не сможет терпеть. А так не хочется, чтобы это заканчивалось. Соня правда увеличивает скорость, влажные звуки такие громкие, что Алиса почти уверена, что кто-то их точно слышит, если стоит прямо рядом с дверью.       И держать свой рот закрытым тоже сложно, потому что пальцы так хорошо скользят внутри, так правильно сгибаются, так приятно заполняют. Она тянется чуть дрожащей рукой к крану и включает воду на самую сильную подачу, чтобы хоть немного создать шума. Сама она слышит только стук сердца в ушах и свое загнанное дыхание.       — Соня, — выдыхает она почти беспомощно, не зная, как еще выразить то, что хочет сказать.       Она и не очень понимает, что именно хочет сказать. Мозг скорее сейчас наполнен яркими вспышками, а не связанными мыслями. Пальцы болят от того, как сильно они сжимают столешницу.       — Я чувствую, еще немного, да?       Словно это совершенно нормальная вещь — сказать такое. Она чувствует — что это значит? Алиса будет думать об этом ближайшие недели. Она согласно мычит, концентрируясь на ощущениях. Пульсирующая точка между ног разрастается, словно бы начинает заполнять все тело разом.       Пару особо удачных проникновений, и все тело спазмирует, ноги чуть подгибаются в коленях. Сонина крепкая рука тут же обхватывает ее поперек живота, удерживая и поднимая корпус, прижимая ее спину к своей груди. Алиса вцепляется в эту руку тут же, сильнее, чем хотела, но Соня никак не выражает недовольство. Наоборот — ее пальцы все еще внутри, они аккуратно выскальзывают, стараясь не причинить дискомфорта.       — Порядок? — шепчет она у уха, нос прижимается к щеке.       — Ахуенно.       Соня тут же смеется, жар ее выдоха скользит по коже лица. Алиса старается отдышаться как можно быстрее, но легкая усталость все еще окутывает ее тело. В чужих руках ужасно приятно. И правильно. И просто-напросто спокойно. Она поворачивается осторожно в руках, чтобы быть лицом к Соне. Карие глаза уже смотрят на нее, мягкий блеск в них гладит сердце.       Алиса знает, что эта мысль проскакивает в ее голове так часто, что это нездорово, но какая же Соня красивая. Просто, блять, невозможно.       — Я люблю тебя, — вырывается само по себе, но Алиса не жалеет.       Сонины глаза распахиваются широко, улыбка на губах. Руки обхватывают Алису сильнее.       — Ты серьезно признаешься мне в любви в первый раз со спущенными штанами?       И улыбка на ее губах не насмешливая, а мягкая. Даже почти по любовная. Алиса зардеет, тут же натягивая джинсы обратно на ноги и застегивая пуговицу.       — Это не первый раз, — бурчит она смущенно.       — Я знаю, — мягко говорит Соня, чистая рука ложится на щеку и поднимает лицо вверх. — Я помню тот вечер у Кати.       — Прости за это, — прикрывает Алиса глаза, ластясь к руке лицом. — Это было неправильно говорить тогда.       — В тот момент это ощущалось, как удар под дых.       Она говорит это без обиды, просто как факт. Сможет ли Алиса когда-то загладить вину за все, что сделала?       — Я не умею тебя отпускать.       Соня улыбается ей светло, большой палец осторожно гладит тонкую кожу под глазом.       — Я тоже — и не умею, и люблю.       Алиса тянется вверх и вперед, прижимаясь губами к губам, мягко и осторожно. Просто чтобы почувствовать, быть рядом. И если ее глаза и слезятся от чужих слов, то Соня никак это не комментирует. Лишь помогает привести себя в порядок и они возвращаются за столик. Хитрые взгляды от Кати Алиса игнорирует до последнего.