Тебе (не) понравится

      Сынмин не отвечает ни в обед, ни к концу рабочего дня. Джисон не находит себе места, его нервы натянуты до предела, каждая минута молчания друга отзывается в нем липким, тревожным ожиданием, которое медленно, но верно перерастает в панику.       Такое случалось… примерно никогда.       Они всегда были на связи, их телефоны жили в едином ритме, ловя малейшие перепады настроения друг друга. Круглогодично, в любое время дня и ночи, оба были готовы прийти на помощь и подставить плечо. Эта тишина в их эфире слишком неестественная, зловещая — у Джисона буквально зудит кожа от этой ситуации. Хочется всё исправить, но он понимает: то, что происходит, ему неподвластно, и это осознание причиняет почти физическую боль.       «Я сам виноват», — безжалостно корит себя Джисон, снова и снова прокручивая в голове вчерашний день. Он с такой яростью ухватился за собственное унижение, так глубоко нырнул в пучину своих переживаний, что даже не поинтересовался, чем закончилось совещание с генеральным директором для Сынмина. Вышла ли их совместная безрассудная выходка боком и ему? Чувство вины ложится на сердце тяжёлым, холодным камнем, заставляя учащённо биться пульс и сжиматься желудок.       Едва закончив все текущие дела с поражающей воображение скоростью, Джисон натягивает пиджак, пристально, с болезненной дотошностью осматривает рабочее место на предмет идеального порядка, судорожно хватает свой драгоценный ежедневник и засовывает его в сумку, словно пытаясь спрятать ото всех. Он почти бегом покидает опенспейс, намеренно глядя прямо перед собой, даже не бросив взгляд в сторону кабинета начальника Ли. Сынмин сейчас важнее. С остальным хаосом, поселившимся в его жизни, он разберётся позже.       Если вообще разберётся.       Уже стоя под дверью нужного подъезда у дома друга, Джисон в очередной раз зажимает телефон в потной ладони и набирает номер. Снова и снова раздаются монотонные, бездушные гудки, каждый из которых резонансом отдаётся в его голове, усиливая тревогу. Он открывает диалог — унылая, односторонняя картина: сорок неотвеченных вызовов, пятьдесят сообщений, все от него, все с восклицательными знаками и вопросительными, все висят в цифровой пустоте, помеченные холодными, безликими галочками «не прочитано». Он тяжело вздыхает, и его плечи бессильно опускаются под тяжестью дурных предчувствий. Решительным шагом он направляется к подъезду.       Дверь, ожидаемо, не открывается после первого короткого, робкого нажатия на звонок. Но Джисон — натура протестная, воспитанная на упрямстве и отчаянной верности. Сдаваться так легко он не собирается. Он названивает снова и снова, интервалы между звонками сокращаются, сердцебиение учащается, в висках стучит кровь. В какой-то момент, когда терпение лопается окончательно, он просто перестает отрывать палец от кнопки, и в тишине подъезда разливается непрерывный, истеричный, оглушительный трезвон, полный отчаяния и нарастающей ярости.       И вот раздаётся долгожданный шорох и щелчок замка. Дверь распахивается, и на пороге возникает Сынмин. Он стоит совершенно заспанный, со всклокоченными каштановыми волосами, торчащими в разные стороны, в своей любимой, до невозможности застиранной пижаме с ушастыми мишками. Его глаза мутные, щурятся от света, на щеке виднеется след от складок на подушке.       — Нет, ну ты охуел! — вырывается у Джисона. Его голос срывается на хрип от нахлынувшей волны облегчения, которое в считанные секунды сменяется бешенством. А ещё через мгновение все его страхи, все картины аварий и похищений, которые он успел нарисовать в своем воображении, мгновенно превращаются в пыль, оставляя лишь осадок дикой, клокочущей обиды. — Я уже мысленно список больниц и моргов составляю, какие я буду обзванивать, если тебя дома не окажется! В телефоне нашёл твоё последнее удачное фото для полиции, а он, блять, тут спит! Ты вообще в курсе, зачем людям телефоны? — Джисон шагает вперёд, заставляя Сынмина отступить в прихожую. — Я тут с ума схожу, а ты… Ты спишь!       Сынмин медленно проводит рукой по лицу, пытаясь стереть сонное оцепенение. Его голос хрипит ото сна:       — Аккумулятор сел. Вчера вечером… Я просто прилёг на минутку.       — На минутку? На какую, на хуй, минутку? — Джисон фыркает раздражённо, снимая куртку и закидывая её на вешалку привычным движением. — Сынмин, уже семь вечера! Семь!!! Ты «прилёг» на сутки?       Джисон осматривает друга и видит темнеющие отметины на шее, а там, где растянутый ворот пижамы чуть сползает, в районе ключиц багровеет наливающийся синевой засос. Джисон не знает, что думать. А друг плетётся рядом, сопит и упрямо молчит.       Джисон проходит в гостиную, его взгляд скользит по беспорядку — хаотично разбросанные вещи, пустой стакан на столе, небрежно брошенный на спинку дивана телефон. Что-то было не так. Сынмин даже в самые тяжёлые времена поддерживает идеальный порядок.       — Ладно. — Джисон поворачивается к другу, скрестив руки на груди. Он прищуривает глаза и смотрит внимательно, давая понять, что разговора избежать не удастся. — Что случилось? И не вздумай говорить, что ничего. После вчерашнего…       Сынмин опускается на диван, сгорбливая плечи. Он кажется таким маленьким и потерянным. Он долго молчит, глядя в пустоту, прежде чем прошептать:       — Чанбин.       Джисон замирает. Это имя Сынмин произносит с такой смесью восхищения и боли, что у него перехватывает дыхание.       — Генеральный директор? Со Чанбин? — уточняет он, хотя прекрасно понимает, о ком речь. — Что… что случилось? Он тебя уволил?       Сынмин качает головой, и странная улыбка трогает его губы.       — Лучше бы уволил. Всё хуже, гораздо хуже.       Он поднимает на Джисона полный отчаяния взгляд.       — Он пригласил меня на ужин. Вчера. На смотровую площадку с видом на весь город. С дорогим вином и… — его голос прерывается на мгновение, — и всеми вытекающими отсюда последствиями.       Джисон медленно опускается в кресло напротив. Он абсолютно шокирован и не знает, как правильно реагировать. В его голове складываются кусочки пазла: пропажа Сынмина, севший телефон, отметины и засосы на теле, потерянный вид…       — И что? — осторожно спрашивает Джисон. — Что произошло?       — Всё, — шепчет Сынмин. — И ничего. Мы разговаривали полночи. Обо всём: о работе, о жизни, о музыке… И он так слушал, Джисон, ты не представляешь. Так слушал меня в жизни только ты. Как будто бы я был… важен.       Он проводит руками по лицу, и Джисон замечает, как дрожат его пальцы.       — А потом он сказал, что это была самая лучшая ночь в его жизни. И чтобы я отдохнул и не выходил сегодня на работу. А потом он довёз меня до дома и уехал.       В комнате повисает тишина. Джисон смотрит на друга, и его собственные проблемы вдруг кажутся такими мелкими и незначительными.       — Чёрт, — выдыхает он наконец. — Так это хорошо или плохо?       — Я не знаю! — Сынмин отчаянно вскрикивает, поднимается с дивана и начинает метаться по комнате. — Он генеральный директор, Джисон! А я… Я кто? Никто. И теперь я должен завтра смотреть ему в глаза в компании и делать вид, что ничего не было? Что он не рассказывал мне о своём детстве? Что я не смеялся до слёз над его историями из универа? Что я не целовал его губы?       Он останавливается перед Джисоном, и в его глазах плещется настоящая паника.       — Что мне делать?       Джисон смотрит на лучшего друга и понимает: они оба оказались в ловушке своих чувств. Только если его собственная история с Минхо напоминает ходьбу по минному полю, где каждый неверный шаг может быть роковым, то ситуация Сынмина больше похожа на свободное падение без парашюта, когда на адреналине рискнул всем, но шанс на то, что конец будет удачным, почти равен нулю.       — Сначала заряди телефон, — произносит Джисон, поднимаясь с кресла. — Потом сходи в душ, приведи себя в порядок. А там… разберёмся. Вместе.       Он кладёт руку на плечо Сынмина, притягивает его к себе и обнимает, и впервые за сегодняшний день чувствует, как напряжение немного отпускает. Какими бы сложными ни были их ситуации, они всегда есть друг у друга.       Джисон берёт телефон Сынмина и подсоединяет к нему провод зарядки. Экран оживает, показав сорок пропущенных вызовов и бесчисленные уведомления о сообщениях.       — Боже, — шепчет Сынмин, глядя на это. — Я действительно заставил тебя волноваться.       — Да уж, — фыркает Джисон, но в его голосе уже нет злости. — Ладно, иди в душ. Я пока закажу нам поесть. Ты явно нуждаешься в подпитке энергией.       Пока Сынмин находится в ванной, Джисон расхаживает по гостиной, разбирая в голове всё услышанное. Чанбин и Сынмин. Это звучит так же невероятно, как и его собственная ситуация с Минхо. Джисон пытается придумать какой-то универсальный, оптимальный сценарий для них обоих, но получается откровенно плохо. Но он решает, что не будет расстраивать Сынмина, а просто будет его поддержкой, впрочем, как и всегда.       Когда Сынмин возвращается, уже более собранный, в домашней одежде, Джисон вручает ему тарелку с только что доставленной пиццей.       — Так, — начинает Джисон, когда они устраиваются на диване. — Давай по порядку. Что ты чувствуешь?       Сынмин откладывает кусок пиццы, не притронувшись к нему.       — Я боюсь, — тихо признаётся он. — Боюсь, что это была просто… забава для него. Что завтра он посмотрит на меня и ничего не почувствует. Или, того хуже, будет избегать.       — А чего ты сам хочешь? — спрашивает Джисон, глядя на друга.       — Я хочу снова услышать его смех, — шепчет Сынмин. — Хочу снова увидеть, как его глаза искрятся, когда он рассказывает о чём-то, что его увлекает. Хочу, чтобы он смотрел на меня так же, как вчера, — как на человека, который ему не безразличен, а не просто как на рядового сотрудника его огромной империи.       Сынмин на мгновение задумывается, его брови сдвигаются и хмурятся лёгкой морщинкой на переносице, а потом он буквально подпрыгивает на диване, словно его ударяет током внезапного осознания. Его глаза расширяются, отражая вспышку беспокойства не только за себя, но и за друга.       — Сон-и, подожди, стоп! — восклицает он, хватая Джисона за запястье. — Мы тут всё обо мне говорили и говорили, а как ты? Что в итоге происходит? Что тебе тогда сказал Минхо? Мы же так и не обсудили это нормально!       Джисон медленно поднимает на него взгляд, и в его глазах Сынмин читает целую историю боли, смятения и какой-то странной, затаённой надежды. Вздыхая, Джисон начинает свой рассказ. Его голос поначалу тихий, прерывистый, но по мере повествования он набирает силу, выплёскивая наружу все накопленные за день эмоции. Джисон жестикулирует, иногда подпрыгивает на месте, периодически изображает Минхо, ловко повторяя коронные повадки начальника.       Сынмин слушает, затаив дыхание. Он то хлопает ресницами от неверия, то вставляет короткие реплики: «Не может быть!», «Что?!», «И что же он?..». Иногда он буквально вскрикивает от неожиданности, когда сюжет закручивается так, что и нарочно не придумаешь — история с ежедневником, неожиданная реакция Минхо, его двусмысленные предложения и угрозы, смешанные с интересом.       — Да, придурок, — выдыхает Сынмин, когда Джисон наконец заканчивает, и в его голосе слышится смесь восхищения и ужаса. — Ну и влипли мы с тобой по уши. — Он проводит рукой по волосам, снова взъерошивая и без того растрёпанные каштановые пряди. — И вот скажи мне честно… Стоит ли оно всего того? Всего этого времени, сил, нервов, которые ты тратишь на него? Захочется ли тебе вообще после всего этого каких-либо отношений, если это закончится тотальным разочарованием в нём?       Сынмин пристально смотрит на друга, его взгляд становится серьёзным, почти строгим.       — Честно, Джисон, меня напрягает этот чувак. Он непредсказуем. Он играет с тобой в какую-то опасную игру, где правила известны только ему. И я боюсь, что в итоге тебе будет больно. Очень больно.       Джисон молчит, опустив глаза. Его пальцы бессознательно теребят край декоративной диванной подушки. Он нервно покусывает нижнюю губу до красноты, до отметин, чувствуя, как в груди снова поднимается знакомая тревога. Он и сам уже теряется в этом водовороте и не знает, чего ждать от эксцентричного Ли Минхо. Страх и сомнения грызут его изнутри, шепча, что Сынмин прав.       Но где-то глубоко в душе тлеет тот самый живучий огонёк надежды. Отступать он не намерен. Как говорится, не попробуешь — не узнаешь. Даже если попытка может обернуться катастрофой.       — Я знаю, — наконец тихо говорит Джисон, поднимая глаза на Сынмина. В них читается решимость. — Я всё понимаю, но… Я должен это сделать. Должен узнать, что это было: игра или… нечто большее. Иначе я буду всю жизнь задаваться этим вопросом.       Он пытается улыбнуться, но получается криво и неуверенно.       — К тому же, — добавляет он, и в его голосе проскальзывает знакомый Сынмину упрямый задор, — если всё пойдёт ко дну, ты всегда сможешь сказать «а я предупреждал», «а я говорил», «это было очевидно с самого начала». А это, согласись, бесценно.       Сынмин покачивает головой, но в уголках его губ появляется понимающая улыбка. Он протягивает Джисону кусок пиццы, который тот так и не съел.       — Ладно, придурок, решайся. Но знай — если он тебя хоть как-то обидит, у него будут проблемы со мной.       Джисон открыто смеётся, заранее сочувствуя Минхо. Сынмин в гневе страшен.       Целый вечер они проводят вдвоём, укутавшись в мягкие пледы на диване. Сначала фоном играет какое-то глупое ток-шоу, потом они переключаются на недавно вышедшую дораму, комментируя сюжетные повороты и делясь впечатлениями. Несколько раз они встают, чтобы заварить свежий чай — зелёный, с жасмином, любимый Сынмина, — и заедают его кусочками изысканного миндального торта, который заказал Джисон, пока Сынмин был в душе. Сладкий вкус и нежная текстура как будто немного смягчают горьковатый привкус сегодняшних переживаний.       Они много говорят — о работе, о коллегах, о безумных планах на будущее. Но и молчат тоже много, и эти паузы не становятся неловкими. За годы дружбы они научились просто находиться рядом, плечом к плечу, и этого достаточно, чтобы чувствовать поддержку и умиротворение. Рандомные звуки соседей за стеной, мерно тикающие часы и ровное дыхание друг друга создают особый, целительный ритм.       Джисон уже потягивается, собираясь уходить, как вдруг раздаётся настойчивый звонок в дверь. Друзья переглядываются с лёгким удивлением — уже поздно, и они не ждут гостей.       — Кто это мог бы быть в такое время? — бормочет Сынмин, направляясь к двери и на ходу надевая плюшевые тапки в виде забавных собачьих мордочек.       На пороге стоит курьер, а в его руках — огромный, потрясающий букет из белоснежных лилий. Их нежный и пьянящий аромат мгновенно наполняет прихожую. Верхние бутоны ещё не распустились до конца, а те, что пониже, уже раскрылись, обнажая бархатистые лепестки с розоватой подсветкой у сердцевины. В упаковочной бумаге, перехваченной шёлковой лентой, блестит изящная кремового оттенка карточка.       Сынмин дрожащими руками берёт букет — такой большой, что его едва можно удержать, — и разворачивает карточку. Его взгляд скользит по строчкам, и сердце пропускает удар, замирая на несколько долгих секунд. Он перечитывает написанное снова и снова, словно не верит глазам:       «Ты красивее любых цветов в этом мире.       С надеждой на новую встречу,       Чанбин»       Щёки Сынмина заливаются тёплым румянцем, а губы сами собой расплываются в такой яркой, лучезарной улыбке, что, кажется, она способна осветить всю комнату. Он прижимает цветы к груди, закрывает глаза на мгновение и глубоко вдыхает их аромат, и в этом жесте — столько надежды, облегчения и счастья, что Джисон, наблюдающий за ним, чувствует, как у него в груди сладко и остро щемит от чистой, безоговорочной радости за своего единственного и лучшего друга.       Джисон тихо подходит, кладёт руку Сынмину на плечо и сжимает его в молчаливом понимании, в этом жесте вся его дружеская поддержка и любовь. Теперь он может уходить со спокойным сердцем. С Сынмином всё будет хорошо.

***

      Дни до выходных пролетают стремительно, сливаясь в одно сплошное нервное ожидание, которое окрашивает всё вокруг в тревожные тона. Джисон даже не успевает как следует сфокусироваться на рутинных событиях — встречи, отчёты, кофе-брейки проходят как в густом тумане, сквозь который он движется на автопилоте. В офисе он старается максимально не светиться, превращаясь в бледную тень, которая бесшумно крадётся по коридорам, тщательно выбирая маршруты подальше от кабинета начальника. Каждый поворот, за которым может оказаться Минхо, заставляет его сердце учащённо биться.       Минхо не замечает его. Или делает вид, что не замечает, — оба варианта одинаково отвратительны и оседают на душе горьким, терпким послевкусием. Каждый случайно брошенный мимоходом взгляд начальника Ли на кого-то из коллег, каждая его улыбка, адресованная не ему, заставляют сердце Джисона болезненно сжиматься. Он ловит себя на том, что замирает у своего стола, прислушиваясь к знакомым твёрдым шагам в коридоре, к звуку его голоса, доносящегося из-за двери кабинета, и тут же яростно корит себя за эту слабость, за эту унизительную зависимость.       К пятнице, измотанный внутренней борьбой, Джисон уже почти убеждает себя, что на выходных ничего не будет. Минхо, конечно же, передумал. Он просто играл, развлекался, проверял границы, а теперь забыл о существовании незначительного сотрудника Хана. Эта мысль, как ни странно, приносит странное облегчение, правда, оно всё равно смешано с пронзительной грустью.       По крайней мере, можно перестать ждать.       Поэтому в субботу он с почти маниакальным усердием бросается на домашние дела, пытаясь физической усталостью заглушить душевную боль. Он моет полы с таким неистовым рвением, будто пытается стереть с паркета не только пыль, но и собственные навязчивые мысли. С глухим стуком сдвигает тяжёлую мебель, пробираясь в самые труднодоступные уголки, чтобы вытереть всё там до блеска. Его пальцы дрожат, когда он тщательно, сантиметр за сантиметром, протирает стеклянные рамки с фотографиями — в основном совместными с Сынмином, где они смеются, кривляются и в целом запечатлены в общие моменты простого, безоблачного счастья. Сейчас это счастье кажется таким далёким.       Внезапно телефон на столе настойчиво пиликает, оповещая о входящем сообщении. Джисон, не отрываясь от своего занятия и продолжая водить тряпкой по полу, лениво касается экрана влажным от мыльной воды пальцем. Его взгляд рассеянно скользит по имени отправителя и тексту… И мир внезапно замирает, звуки обрываются, оставляя лишь оглушительную тишину.       «Заеду через три часа, будь готов вовремя. Я не люблю ждать».       Сердце Джисона совершает резкий, болезненный кульбит где-то в районе горла, заставляя его сделать судорожный вдох. Пульс мгновенно зашкаливает, превращаясь в бешеную, неритмичную барабанную дробь, отдающуюся в висках. Ладони, только что бывшие тёплыми от работы, становятся ледяными и влажными. Телефон выскальзывает из непослушных, дрожащих пальцев, и он едва не роняет его на мокрый пол, судорожно ухватив в последний момент.       Мысли путаются, наскакивая друг на друга лихорадочной, нестройной вереницей, не давая возможности сообразить что-либо.       Всего три часа. Он помнит. Он едет за ним. Нужно быть готовым. К чему? Что надеть? Что говорить? Что делать?       Словно ошпаренный, Джисон бросает всё — тряпку, перчатки, швабру, оставляя их валяться бесформенной кучей посреди гостиной. Эти бытовые мелочи волнуют его сейчас в самой меньшей степени, становясь лишь фоном внезапно нахлынувшей паники. Он срывается с места и почти бежит в спальню, к шкафу с одеждой, с силой распахивая створки так, что они с глухим стуком бьются о стенки. Его взгляд лихорадочно и бессистемно скользит по рядам вешалок, не видя ничего подходящего, ничего достойного. Всё кажется ему слишком простым, слишком вычурным, слишком уж не тем.       В ушах стоит непрерывный звон от выброса адреналина, а в животе поселилась целая колония бабочек, чьи трепетные крылья запускают щекочущее, сладкое и пугающее предвкушение предстоящей встречи.       Джисон заставляет себя сделать глубокий, медленный вдох, а затем ещё один, пытаясь унять бешеный ритм сердца, отдающийся гулкими ударами в висках. Ладони всё ещё влажные, в груди по-прежнему колотится заполошное сердце, но разум понемногу начинает проясняться, выстраивая чёткий план действий на оставшиеся три часа.       «Сначала душ», — диктует он себе мысленно, решительно шагая в ванную. «Горячий, чтобы снять мышечное напряжение, потом прохладный, чтобы взбодриться и прийти в себя». Струи воды бьют по коже, смывая не только пот и запах моющего средства, но и липкий налёт сомнений и страхов. По капле вода возвращает ему чувство контроля над собственным телом и ситуацией.       Затем наступает черёд косметических процедур: нежный скраб, смягчающая маска, тщательное бритьё, после которого кожа на лице (и не только) становится идеально гладкой. Он втирает в лицо увлажняющий крем, ловя в зеркале собственное отражение — глаза всё ещё слишком распахнутые от волнения, взгляд лихорадочный, но уже не такой потерянный.       Потом начинается битва с непослушными кудрями. В ход идут фен, круглая щётка, стайлинговая пудра. Он укладывает каждую прядку, пока капризные локоны не начинают выглядеть именно так, как он задумал, — сохраняя естественную мягкость и упругость завитков, но выглядя при этом ухоженно и стильно.       Когда выделенное Минхо время почти истекает, Джисон замирает перед зеркалом в прихожей и придирчиво осматривает себя с головы до ног.       Его кудри лежат мягким, пышным ореолом вокруг головы. В них играет свет, отливая бархатистыми переходами от шоколадного к глубокому синему оттенку, а отдельные завитки живописно спадают на лоб и виски, придавая его чертам милую, немного поэтичную задумчивость.       Джисон задумчиво проводит ладонью по пуловеру из мягкой, пушистой пряжи цвета какао. Крупная вязка деликатно подчёркивает линию его плеч, а приятный на ощупь материал так и манит прикоснуться, чтобы ощутить его нежность. Дополняют образ вельветовые брюки тёплого бежевого оттенка. Их мягкие рубчики и характерный тихий шорох при движении придают Джисону тактильную привлекательность, делая его образ осязаемым и по-домашнему уютным.       Завершают этот безупречный ансамбль светлые мокасины цвета топлёного молока. Они элегантны и идеально вписываются в общую концепцию.       В образе Джисона нет ни одной резкой линии, ни одного холодного оттенка — только гармония, умиротворение и бездонное, искреннее тепло, исходящее от всей его фигуры.       Мысленно возвращаясь к началу своих сборов, Джисон вспоминает, что сначала хотел одеться вызывающе и сексуально. Он даже достал из глубин шкафа узкие кожаные брюки и обтягивающую чёрную водолазку, в которой когда-то чувствовал себя уверенно и дерзко на вечеринках. Он смотрел на своё отражение в этом наряде, пытаясь принять позу, которая казалась бы соблазнительной и непринуждённой. Но в собственных глазах читалась не уверенность, а напряжение и попытка казаться тем, кем он не является.       В последнюю минуту он с отвращением стянул с себя всё это и отбросил в сторону. Сердце болезненно сжимается от осознания простой истины: он не такой. Он просто не сможет играть искушённого и циничного соблазнителя. Эта роль ему не только неудобна — она чужда самой его природе.       И Минхо, как ни горько это было признавать, прав в своих суждениях о нём. Джисон простой, влюбчивый, верящий в светлые чувства и в то, что искренность важнее искусственных сексуальных игр. Его собранное досье на Минхо — это трогательное, почти детское доказательство веры в настоящую любовь, попытка понять, прикоснуться, приблизиться к объекту своего обожания.       Если человека, которого он выбрал, это не устраивает, то лучше всё закончить раньше, чем позже.       Он застывает перед зеркалом в последний раз, медленно оглядывая себя с головы до ног. Взгляд скользит по аккуратно уложенным волосам, по мягким складкам пуловера, по бежевым брюкам, идеально сидящим на нём. Всё подобрано просто, строго, но со вкусом — он видит себя именно таким, каким он хочет быть в этот момент. Не попыткой произвести впечатление, а честным отражением самого себя.       Пальцы подрагивают, когда он берёт флакон с парфюмом. Лёгкое, почти невесомое облачко аромата с нотками сандала, бергамота, нероли и белого кедра окутывает его, придавая ему уверенности. Он вдыхает знакомый запах, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца. Затем, проверив, что телефон и ключи в кармане, он на мгновение закрывает глаза, собирается с мыслями и покидает квартиру.       Джисон выходит из подъезда почти на двадцать минут раньше условленного времени, надеясь хоть немного унять дрожь в коленях и прийти в себя. Но его планы рушатся в ту же секунду: у тротуара стоит шикарный белый Mercedes-AMG GLS 63. Массивный, мощный, он кажется воплощением самого Минхо — невозмутимого и роскошного. Он уже ждёт его, и его фары автомобиля призывно дважды моргают.       Сердце Джисона уходит в пятки, а потом снова подскакивает к самому горлу. Он заставляет себя сделать глубокий, шумный вдох, пытаясь наполнить необходимым кислородом лёгкие. Каждый шаг по направлению к машине даётся с трудом.       И тут же, плавно и беззвучно, опускается стекло пассажирской двери, а затем и открывается сама дверца. За рулём сидит Минхо. Не начальник Ли в строгом костюме, а Минхо в тёмном джемпере, с непринуждённой небрежностью в позе. Его взгляд встречается с взглядом Джисона, и уголки его губ растягиваются в почти незаметной улыбке. Он молча кивком указывает на пассажирское кресло, приглашая садиться. Джисон медленно скользит в салон, аккуратно закрывая за собой дверь.       Минхо плавно трогается с места, его правая рука лежит на руле, демонстрируя абсолютную уверенность, в то время как левая покоится на подлокотнике. Он сосредоточенно вглядывается в дорогу, и в свете фар проезжающих автомобилей его профиль кажется особенно чётким и утончённым — высокий лоб, прямой нос, губы, растянувшиеся в полуусмешке. Для Джисона этот профиль давно стал объектом тайного, почти болезненного обожания, и сейчас, украдкой скашивая взгляд, он снова ловит себя на мысли, насколько же Минхо красив в своей сдержанной, почти холодной гармонии.       Он молчит, не решаясь нарушить тишину, царящую в салоне. Его пальцы бессознательно теребят край свитера, а в ушах отдаётся собственный учащённый пульс, заглушающий тихий шум двигателя. Он ловит каждый боковой взгляд, каждый микрожест Минхо, пытаясь прочитать в них хоть что-то — одобрение, разочарование, безразличие. Но лицо начальника остаётся невозмутимым, лишая даже малейшей возможности считать потенциальные эмоции.       Через некоторое время машина бесшумно останавливается под изящным козырьком одного из самых роскошных отелей в городе, входящего в группу знаменитого семейства Hilton. Его фасад, сверкающий сотнями огней, выглядит грандиозно и богато.       «Домой не повёз, не доверяет», — с горьковатой усмешкой проносится в голове у Джисона. В его груди что-то болезненно сжимается от этого осознания. Всё ещё игра, которая ведётся с соблюдением положенной дистанции.       Он отстёгивает ремень безопасности, щелчок которого кажется невероятно громким в тишине, и выходит из машины, чувствуя, как подкашиваются ноги. Прохладный вечерний воздух обжигает разгорячённую кожу.       Минхо обходит машину и останавливается рядом с ним. Его взгляд скользит по напряжённой фигуре Джисона.       — Я предлагаю поужинать. — Его голос звучит ровно и спокойно, без намёка на волнение. — Здесь, на первом этаже, должен заметить, просто шикарный ресторан. — Он делает небольшую паузу, вопросительно глядя на Джисона, будто давая тому последний шанс отказаться.       Джисон заставляет себя кивнуть, сглотнув комок в горле. Его голос звучит чуть хрипло:       — Конечно… да, конечно.       Они направляются к сияющей стеклянной двери, за которой виднеется богато украшенный холл. Джисон идёт чуть позади, глядя на широкие плечи Минхо впереди, и чувствует, как его сердце разрывается между разочарованием и робкой надеждой.       Они входят в холл отеля, и Джисона на мгновение ослепляет блеск хрустальных люстр и золотых деталей интерьера. Воздух наполнен тонким ароматом цветов и дорогого парфюма. Минхо движется уверенно, его шаги отдаются эхом по мраморному полу.       Метрдотель встречает их почтительным поклоном.       — Господин Ли, ваш столик готов, — произносит он, и Джисон чувствует, как по спине пробегают мурашки. Он всё заранее предусмотрел.       Их проводят к уединённому столику у высокого окна с видом на вечерний город. Минхо отодвигает стул для Джисона.       Дальнейший десяток минут проходит в напряжённом изучении меню. Джисон чувствует, как его ладони снова становятся влажными, когда он перелистывает страницы с изысканными блюдами. Есть ему совершенно не хочется — комок нервного напряжения так и стоит в горле. Но ничего не заказать представляется ему верхом бестактности, поэтому он сразу отказывается от этой мысли.       — Я… пожалуй, возьму овощной салат, — наконец выдыхает он, с трудом выдавливая из себя заказ. — И свежевыжатый грейпфрутовый сок. И… лёгкий десерт, пожалуйста. — Его голос звучит совсем тихо.       Минхо кивает официанту, затем его взгляд возвращается к Джисону.       — А в вине ты что-то понимаешь? — спрашивает он, и в его глазах читается лёгкое любопытство.       Джисон качает головой, чувствуя, как от этого простого вопроса снова краснеет.       — Нет, — признаётся он честно. — Совсем ничего.       — Тогда я возьму на себя эту ответственность, — говорит Минхо и заказывает бутылку красного вина, называя сомелье год и сорт с такой лёгкостью, будто сам владеет виноградниками и занимается производством вина всю свою сознательную жизнь.       Джисон внутренне ликует от восхищения.       В чём Минхо был плох? В чём он не разбирался? Что было ему неподвластно? Разве у Джисона был хоть малейший шанс не влюбиться в него?       Когда официант уходит, наступает тягостная пауза. Разговор начинается тяжело, с обрывочных, дежурных фраз о погоде, о работе. Но постепенно, под воздействием уютной атмосферы ресторана и первого глотка вина, лёд начинает таять. Джисон постепенно разговаривается: теряется, краснеет, смущается, тараторит быстро-быстро, а потом смеётся немного нервно, когда осознаёт, что говорит слишком много. Его жесты становятся более плавными, а в глазах появляются искорки, которых Минхо никогда не видел в офисе.       Минхо наблюдает за ним с тяжёлым, изучающим взглядом, но не молчит. Он либо вставляет точные ремарки в рассказы Джисона, заставляя того лучезарно улыбаться, либо рассказывает какие-то свои небольшие истории из путешествий или университетских времён, которые оказываются на удивление интересными и даже остроумными. Еда оказывается невероятно вкусной, а вино — приятным теплом разливается внутри, согревая и придавая смелости. Когда они заканчивают с ужином, допивая последние капли вина, Минхо отодвигает стул.       — Я арендовал номер наверху, — говорит он, его голос звучит ровно, но в глазах появляется та самая опасная искорка, которую Джисон уже видел в кабинете. — Предлагаю продолжить… в более уединённой обстановке.       Он не спрашивает, а предлагает, но в его тоне слышится та же неоспоримая уверенность, что и раньше. Джисон замирает на месте, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться снова.       Джисон замирает на мгновение, ощущая, как по спине бегут мурашки. Он медленно поднимает взгляд на Минхо, и в его тёмных глазах отражается целая буря эмоций: страх, неуверенность, но и тлеющая искра предвкушения.       — Я… — Его голос прерывается, и он сглатывает, пытаясь придать себе уверенности. — Хорошо.       Это единственное слово требует от Джисона невероятных усилий. Он чувствует, как дрожь пробегает по всему телу, когда он поднимается со стула. Его ноги кажутся ватными, но он заставляет себя сделать шаг вперёд, к Минхо.       Тот протягивает руку не для рукопожатия, а скорее как жест приглашения, и его пальцы слегка касаются локтя Джисона. Это простое прикосновение кажется обжигающим даже через ткань пуловера.       — Тогда пойдём, — говорит Минхо, и его голос звучит на полтона ниже, приобретая интимные, опасные нотки.       Они направляются к лифту, и каждый шаг отдаётся в висках Джисона гулким эхом. Он украдкой наблюдает за профилем Минхо, за тем, как свет мягко ложится на его скулы, за лёгкой улыбкой, играющей на его губах. В этот момент Джисон понимает, что любит. Но хватит ли этой любви на двоих? Как быстро он сам выгорит?       Лифт поднимается на верхний этаж, и когда двери открываются, перед ними предстаёт вид на роскошный номер с панорамными окнами, за которыми сияет ночной город.       Минхо скидывает модные лоферы у входа одним точным движением и босиком проходит дальше в номер, его ступни бесшумно погружаются в густой ворс кремового ковра. Он останавливается посередине просторной гостиной, засунув руки в карманы обтягивающих чёрных брюк. Ткань натянулась на его бёдрах, подчеркивая каждую линию накаченного тела.       Джисон нерешительно мнётся у порога. Наконец он наклоняется и дрожащими пальцами стаскивает мокасины, ставит их аккуратно рядом с обувью Минхо. Ступая босиком по мягкому ковру, он чувствует себя ещё более уязвимым, почти раздетым. Он проходит в зону гостиной, где по центру стоит огромный кожаный диван цвета слоновой кости и два низких кресла в тон.       Минхо стоит к нему спиной, глядя в панорамное окно на сияющий город. Его плечи напряжены под тонкой тканью джемпера. Тишина в номере давит на барабанные перепонки, и Джисон почти слышит бешеный стук собственного сердца.       — Я правильно понимаю, что ты не девственник? — Голос Минхо разрывает тишину, ровный, без намёка на смущение, как будто он спрашивает о погоде.       Вопрос повисает в воздухе, обжигающе откровенный. Джисон буквально давится воздухом, кашель вырывается из его горла против воли. По его щекам разливается горячая волна стыда и смущения. На такие темы он говорить не привык, разве что с Сынмином, но с ним неловко не бывает. Джисон чувствует, как по спине бегут мурашки, а ладони снова становятся влажными.       Он облизывает внезапно пересохшие губы, пытаясь собраться с мыслями. Его взгляд прилипает к спине Минхо, внутри всё сжимается от страха и странного, щемящего возбуждения.       — Определённо нет, — наконец выдыхает он, заставляя свой голос звучать как можно чётче, твёрже, хотя внутри всё дрожит. Эти два слова, вырвавшиеся наружу, кажутся ему невероятно громкими в тишине номера.       Минхо медленно поворачивается. Его глаза, тёмные и нечитаемые, скользят по фигуре Джисона, по его покрасневшему лицу, по напряжённой позе. В уголках губ играет не улыбка, а что-то более острое, более хищное.       — Это… хорошо, — произносит он тихо, и в его голосе появляется новая, бархатистая нота, от которой по коже Джисона пробегает разряд тока. Воздух между ними сгущается, становится тяжёлым и сладким, как перед грозой, полным чистого, животного влечения. Расстояние в несколько метров кажется ничтожным и в то же время непреодолимым.       Минхо делает первый шаг. Не резкий, но нацеленный. Плавное, почти бесшумное движение хищника, начинающего охоту. Его тёмные глаза прикованы к Джисону, не оставляя тому ни шанса отвести взгляд.       Инстинктивно Джисон отступает назад. Его пятки натыкаются на край мягкого ковра, и он едва не спотыкается. Глаза расширяются, в них плещется смесь страха и пьянящего возбуждения. Его грудь быстро вздымается, дыхание становится частым и немного загнанным, губы, постоянно облизываемые нервным языком, кажутся неестественно алыми на фоне бледнеющего лица. Он чувствует биение собственного сердца в висках, в горле, в кончиках пальцев — бешеный, неконтролируемый ритм, задающий темп этому опасному танцу.       Минхо продолжает приближаться, сокращая дистанцию с обманчивой неторопливостью. Он не произносит ни слова, но его молчание говорит о власти, о желании, о том, что бегство невозможно.       Джисон отступает ещё на шаг, и его лёгкая дрожь теперь видна невооружённым глазом. Спиной он чувствует прохладную поверхность двери в спальню — отступать больше некуда. Его взгляд прикован к Минхо, как у кролика, которого вот-вот проглотит удав.       Минхо останавливается в сантиметре от него. Он медленно поднимает руку, давая тому возможность отпрянуть, но Джисон замирает, не в силах пошевелиться.       Пальцы Минхо мягко скользят по его щеке, затем погружаются в тёмные пряди у виска. Прикосновение обжигает, хотя пальцы Минхо прохладны.       — Ты боишься, — тихо говорит Минхо, его голос звучит приглушённо в тишине номера, констатируя состояние Джисона.       Джисон сглатывает, пытаясь выровнять голос.       — Нет, — выдыхает он, и это звучит слишком неуверенно.       Уголки губ Минхо подрагивают.       — Врё-ё-ёшь, — шепчет он, растягивая слово и приближаясь так близко, что их губы почти соприкасаются. — Но это… мило. Бойся, ты ведь всё равно никуда уже не денешься.       Другая его рука находит талию Джисона, притягивая его ещё ближе. Теперь их тела разделяют лишь тонкие слои ткани. Джисон чувствует каждый мускул Минхо, каждое движение его грудной клетки при дыхании.       Губы Минхо находят губы Джисона в поцелуе, который совсем не похож на нежные сцены из дорам. В нём чувствуется вся накопившаяся ярость, любопытство и то самое напряжение, что висело между ними с самого начала. Джисон вздрагивает, его пальцы впиваются в плечи Минхо, цепляясь за него и прижимая ещё ближе.       Поцелуй грубый, почти болезненный, но в этой боли есть странная сладость. Минхо прикусывает нижнюю губу, сразу же зализывает ранку, а Джисон стонет так отчаянно громко, что Минхо удовлетворённо хмыкает ему в губы. Его язык вторгается в рот Джисона с уверенностью человека, привыкшего получать то, что хочет. И Джисон… Джисон тает. Он плавится, теряется в моменте, разум потихоньку отключается, позволяя эмоциям взять верх. Вся его нервная дрожь, все страхи превращаются в топливо для внезапно вспыхнувшего пламени возбуждения. Он отвечает на поцелуй с неожиданной для себя жадностью, его собственные пальцы теперь впиваются в волосы Минхо, притягивая его ещё ближе, стирая крохи оставшегося расстояния между ними.       Одежда кажется внезапно невыносимо тесной, ненужным барьером. Минхо отрывается от его губ, его дыхание сбивчиво и громко в тишине номера. Тёмные глаза смотрят на Джисона с новой, животной похотью.       — Слишком много одежды, — хрипло произносит он, и его пальцы скользят под пуловер Джисона, касаясь горячей кожи на спине, нащупывая каждый позвонок, сжимая кожу до рваных стонов.       Джисон бесконтрольно дрожит под властными прикосновениями, но не отстраняется — его тело само тянется навстречу, предательски выказывая полную покорность. Собственными руками он стаскивает с Минхо джемпер, в его движениях сквозит отчаянная нетерпеливость. Воздух наполняется шелестом ткани, прерывистыми вздохами и тяжёлым дыханием. Каждое новое прикосновение Минхо к обнажённой коже Джисона — это всплеск страха, тут же тонущий в волне сладостного предвкушения.       Минхо грубо разрывает поцелуй, с силой стаскивая оставшуюся одежду Джисона на пол. Его глаза горят тёмным огнём, в них — безраздельная власть и первобытный голод. Он разворачивает Джисона к себе спиной, притираясь к нему своим возбуждением.       Жёсткой ладонью он проводит по щеке Джисона, затем резко захватывает прядь волос и отводит его голову назад, обнажая шею. Сердце Джисона бешено колотится, но в этой вынужденной покорности есть пьянящее освобождение. По его телу разливается тёплое, стыдное волнение.       — Открой рот, — звучит низкая команда, которой невозможно не подчиниться.       Джисон послушно раскрывает губы, содрогаясь от мурашек, бегущих по спине. Пальцы Минхо грубо проникают в его рот, Джисон их старательно обсасывает, и его собственные неприлично громкие стоны наполняют комнату.       Минхо не спешит, демонстрируя полный контроль. Его движения намеренно грубы и требовательны, и именно в этой обезличивающей грубости Джисон находит особое, запретное наслаждение. Он чувствует себя одновременно униженным и вознесённым, полностью отданным во власть человека, который является для него всем.       Когда Минхо мощным толчком опрокидывает его на диван лицом вниз, Джисон лишь глубже вжимается в кожаную обивку, застывая в ожидании. За его спиной раздаётся отчётливый щелчок расстёгивающегося ремня, затем — шуршание вскрываемой одноразовой упаковки со смазкой.       Минхо грубо приставляет холодные, смазанные пальцы к сжимающемуся входу, всем телом прижимая Джисона к дивану, и без предупреждения впивается зубами в нежную кожу у его лопатки. Джисон издаёт заглушённый, болезненный стон и дёргается в его железной хватке, но не пытается вырваться.       Первый палец входит в него резко и почти без сопротивления, вызывая жгучую волну боли, которая тут же смешивается с унизительным, пронзительным удовольствием. Второй палец входит с болезненным давлением, заставляя Джисона вскрикнуть. Минхо грубо прижимает ладонь к его затылку, вжимая лицо в диванную подушку.       — Тише. — Его голос звучит хрипло и властно. — Тебе нравится, я вижу.       Джисон не может отрицать — его тело предательски выгибается навстречу, несмотря на жгучую боль. Когда Минхо вводит третий палец, растягивая его до предела, слёзы сами катятся из глаз Джисона, но он лишь глубже прячет лицо в обивке дивана.       Внезапно пальцы исчезают. Напряжение достигает пика. Минхо прижимается к нему всем телом, его дыхание обжигает шею Джисона.       Минхо раскатывает латекс по возбуждённому члену и подтаскивает Джисона к себе за бёдра. Он приставляет член к обильно смазанному колечку мышц.       — Готовься, — рычит он прямо в ухо, и это слово вибрацией проходит сквозь напряжённые до предела нервные окончания Джисона.       Мощный первый толчок буквально разрывает Джисона на куски. Острая, ослепляющая боль заставляет его громко закричать, но почти сразу её сменяет пронзительное, почти невыносимое удовольствие, когда Минхо находит правильный угол и член проезжается по заветному бугорку внутри. Каждое движение Минхо — властное, безжалостное — доводит Джисона до исступления, до слёз, до потери самого себя.       Джисон, плача от переполняющих его чувств, может только подмахивать мощным толчкам Минхо. Он абсолютно обессилен, его сознание затуманено волнами удовольствия. Он лишь глубже впивается пальцами в кожу дивана, слыша, как его собственные стоны смешиваются с тяжёлым дыханием Минхо.       Минхо на мгновение замирает, наблюдая, как его член медленно исчезает в сжимающемся колечке мышц, вырывая из Джисона приглушённый, перехваченный дыханием стон.       — Хороший мальчик… — Его голос звучит низко и одобрительно, словно он оценивает подчинённого. — Принимаешь меня так, будто всё это время ждал только этого.       Его руки властно ложатся на тонкую талию Джисона, пальцы впиваются в кожу, оставляя красные отметины. Затем одна рука поднимается выше, грубые пальцы смыкаются на одном из сосков, сжимая его с такой силой, что по телу Джисона пробегает судорога. Боль, острая и жгучая, смешивается с волной сладостного унижения, заставляя его выгнуться дугой и издать длинный, задушенный стон на одной ноте.       Движения Минхо учащаются, становятся ещё более требовательными, почти наказывающими. Вторая рука снова захватывает талию, прижимая Джисона ещё сильнее, полностью контролируя каждый его вздох, каждый стон. Джисон, потерявший всякую волю, лишь хрипит в такт этим грубым толчкам, его сознание сужается до смеси боли, жгучего стыда и пронзительного, запретного наслаждения, которое он никогда прежде не испытывал.       Чувствуя приближение оргазма, Минхо обхватывает член Джисона и дрочит ему грубыми, рваными, быстрыми движениями.       Джисон воет, стонет, пускает слюни от удовольствия. Не в силах сдерживаться, он уже кричит, но не от боли, а от накатывающего волнами наслаждения, его сознание затуманивается, остаётся только животная реакция на каждое движение.       Когда финальная волна оргазма накрывает его, Джисон содрогается в немом крике, его пальцы судорожно впиваются в подлокотник. Слёзы беззвучно катятся по его пылающим щекам, смешиваясь с потом на висках. Он чувствует себя полностью разбитым — опустошённым до самой глубины души.       Минхо на мгновение прижимает его к себе с почти животной интенсивностью, его собственное тело напрягается в кульминации. Низкий, сдавленный стон вырывается из его груди, когда он впивается зубами в мякоть плеча Джисона, оставляя на влажной коже чёткий след своих зубов.       Затем он медленно, почти нежно отстраняется. Его пальцы осторожно переворачивают обессилевшего Джисона на спину и усаживают его на диван, как дорогую, но хрупкую куклу. Сам Минхо опускается рядом, снимает презерватив, завязывает его и отправляет его на пол. Он откидывает голову на спинку дивана. Его грудь всё ещё тяжело вздымается.       Минхо протягивает руку и кончиками пальцев лениво проводит по покрасневшей, чувствительной коже на талии и на внутренней стороне бёдер Джисона, где отпечатались следы его железной хватки.       В комнате повисает тишина, нарушаемая лишь их постепенно выравнивающимся дыханием.       — Доволен? — Минхо наконец нарушает молчание, его голос снова обретает привычную, слегка отстранённую холодность, но в глубине сквозит неуловимый оттенок заботы.       Джисон может лишь кивать, его горло сжато до предела, не в силах издать ни звука. Он чувствует, как дрожь медленно отступает, сменяясь глубокой, всепоглощающей усталостью. Его дыхание всё ещё неровное, сердце колотится где-то в горле.       Проходит ещё несколько секунд, прежде чем он находит в себе силы прошептать, его голос хрипит от напряжения, но в тишине комнаты слова звучат на удивление чётко:       — Ты говорил… что мне не понравится…       Он делает паузу, глотает воздух и заканчивает, глядя прямо перед собой, но чувствуя на себе тяжёлый взгляд Минхо:       — Так вот… Мне понравилось.       Это искреннее признание заставляет Минхо на мгновение замереть, и в его обычно холодных глазах мелькает неподдельное, живое удивление.