Маленькое рыжее счастье

      Лазарев изменился. Его нездоровая зацикленность на себе и своих проблемах дала ощутимую трещину. Константин Андреевич поменял режим дня. Теперь он вставал раньше, куда более бодрый и в более благосклонном расположении духа. Отношение к моей помощи тоже претерпело приятные изменения. Мужчина перестал звереть от любого неаккуратного прикосновения. Он словно смирился с моим присутствием и лишь настороженно замирал, стоило мне ощутить теплоту его кожи.       Странно, но мне стало казаться, что Константин Андреевич наконец заметил меня и стал ненавязчиво разглядывать с задумчивостью и неким интересом. Всё чаще я ловил его остановившийся взгляд на моих кистях. Позже я тщательно изучал свои руки, но ничего особенного не обнаружил. Всё те же длинные, изящные пальцы, только теперь я стал куда более внимательно следить за их чистотой и аккуратностью. Иногда мужчина пристально всматривался в мою шею и ключицы. Это очень смущало, но я не осмеливался сделать замечание или хоть как-то озвучить своё мнение на этот счёт. Его взгляды казались слишком… глубокими, даже интимными. Будто Лазарев не просто рассматривал, а скорее… любовался?       Нет, мне не стоило вновь портить себе жизнь, и пришло время утихомирить свою неуёмную фантазию, пока она не довела меня до беды. Моя легкомысленность не раз подводила меня к самому краю, и я больше не хотел искать приключения на свой тощий зад.       Теперь мы завтракали, обедали и ужинали исключительно вдвоём в просторной столовой. Константин Андреевич иногда даже заводил разговор на отстранённую тему, но я всегда так терялся, что общение глохло, в общем-то, так и не начавшись. Но Лазарев будто не замечал моего смущения. Особенно тяжело мне давались наши вечерние чаепития на террасе. Мужчина смотрел не моргая, как я подношу кружку ко рту, как обхватываю её тёплый край губами, как жидкость проникает в моё горло, и я делаю глоток… Чёрт, стыдно признаться, но в такие моменты я всегда слегка возбуждался. Член предательски вздрагивал, ощущая горящий взгляд на губах, шее, груди.       Я натёр себе мозоли на правой руке. И всё благодаря Лазареву! Мужчина будто расцветал. Его глаза оказались потрясающего тёмно-синего цвета. Почти чёрные, как грозовое небо. Когда Константин Андреевич не поджимал губы, я невольно цеплялся за них взглядом — настолько сочными и яркими они были. Его волосы отросли. Крупные волны, ниспадающие на высокий лоб, сверкали в вечерних лучах солнца: тёмно-коричневые, с медным отливом и будто золотистыми искрами. Они шевелились, будто живые, даже тогда, когда не было ни малейшего ветерка — скользили со лба вниз, выбивались из-за ушей, норовили залезть в глаза или пощекотать нос, и мужчина неизменно хмурился и сдувал их в сторону, бурча:       — Пора подстричься! — А я в душе кричал: «Нет! Не смей трогать эту красоту!». И, видимо, Лазарев меня слышал, так как локоны всё удлинялись, а я всё так же любовался ими с замершим сердцем. Константин Андреевич был невероятно красив, и я с ужасом понимал, что, похоже, попал глубоко и бесповоротно.       Наши ванные процедуры стали приносить мне всё больше страданий. Горячее, мощное тело с бархатистой, нежной кожей заставляло меня трепетать, как невинную школьницу. Я боялся сделать лишнее движение, чтобы не погладить, не сжать, не вдохнуть терпкий мужской аромат. Лазарев потихоньку сводил меня с ума, и в моей голове стали рождаться нехорошие мысли об уходе. Следовало уйти раньше, пока эта проблема не переросла в трагедию.       А Ольга подливала масла в огонь. Я несколько раз слышал их ссоры. Громкие, некрасивые. И каждый раз моё сердце болело; эта гадина унижала достойного человека, яд так и сочился из её поганого рта. Мне невыносимо хотелось её растерзать. Влететь в комнату и высказать всё, что я думал о ней. Но Лазарев молчал, лишь сдержанно огрызаясь, и я не смел. Если он позволяет, то как я мог вмешиваться?       — Оля, — услышал я как-то спокойный голос мужчины, подглядывая в небольшую щель в двери, — зачем ты здесь? Тебе же скучно. Я повысил тебе лимит на кредитке. Хочешь — съезди куда-нибудь, отдохни…       — Спровадить меня пытаешься? Не выйдет! — хмыкнула женщина и плюхнулась на колени скривившегося мужа. — Чем это я тебе здесь так мешаю? Уж не один ли молоденький рыжий мальчик не даёт тебе покоя?       — Ольга! — повысил голос Лазарев. — Прекрати нести чушь…       — Ой ли! — язвительно засмеялась блондинка и демонстративно страстно обвила шею мужчины, буквально заставив его уткнуться лицом себе в грудь. — Ты не способен кончить сам, но вполне можешь доставить удовольствие мне…       — Слезь с меня! — прорычал Лазарев и, с силой отпихнув, скинул нахальную даму на пол. — У меня нет ни малейшего желания…       — Ну ещё бы! — ядовито фыркнула Ольга, потирая ушибленный копчик. — Ты меня тоже нисколько не возбуждаешь, парализованный ты ублюдок! Ты и раньше-то был унылым занудой, а теперь ещё эта вечная вонь…       Лазарева демонстративно скривилась и изящно встала на ноги, с удовольствием наблюдая, как окаменело лицо мужа. Довольно улыбнувшись, она удобно устроилась в мягком кресле и налила себе с палец коньяка из хрустального графина. Кстати, что тот делает в спальне Константина Андреевича, я так и не понял — мужчина ни разу к нему не притрагивался, сколько я здесь работаю.       — Одна мысль лечь с тобой в постель вызывает у меня рвоту. Мужик в подгузнике — что может быть отвратительней?.. — продолжала издеваться она, медленно потягивая сверкающий в солнечных лучах янтарный напиток.       Меня же душила ярость — слепая, неистовая. Я представлял, как толкаю гибкую фигурку с высокой лестницы вниз и она неизменно ломает себе шею с приятным моему слуху громким хрустом. Змея подколодная…       — Ольга, иди к себе, — устало произнёс Лазарев и кивнул на постель. — Я хочу отдохнуть.       — Ещё бы, — хмыкнула блондинка, вставая. — Ты же сегодня так много работал…       Я спрятался в своей комнате до того, как Лазарева вышла в коридор. А когда минут через двадцать робко постучался в дверь к нанимателю, тот глухо произнёс:       — Уходи, Олег, я сплю.       Ужинать в тот день Константин Андреевич так и не вышел.       

***

             На пару дней Ольга затихла. Видимо, ей надо было подкопить яда: свои запасы она израсходовала. Лазарев постепенно отошёл, однако стал вдвое тщательнее следить за своей гигиеной. Теперь он требовал давать ему новый подгузник буквально каждый час и всегда просил меня выйти. Он сам приспособился заниматься этой неприятной процедурой, разрешая мне помогать ему лишь в ванной.       А затем он поставил меня в тупик, внезапно задав вопрос, когда я застёгивал ему рубашку — мелкие пуговицы давались ему с трудом:       — Олег, как ты считаешь, я… — произнёс мужчина и словно запнулся.       Что именно он хотел узнать, я так и не понял. Лазарев вдруг резко поднял на меня жалящий взгляд и замолчал. Надолго. Но эта тишина вовсе не была неуютной. Константин Андреевич так тщательно всматривался мне в глаза, что я стал чувствовать себя голым на площади, полной людей.       — Константин Андреевич… — проблеял я наконец, не выдержав, и мужчина тут же отвёл взгляд.       — Прости, — пробубнил Лазарев и быстро перевёл тему: — Подай плед потеплее — я хочу в сад.       Эта странная заминка не была чем-то выдающимся, но всё-таки оставила у меня в душе неуютное ощущение. Словно я что-то пропустил, своевременно не понял, и оно растворилось, пропав бесследно. Я ещё какое-то время внимательно следил за Константином Андреевичем, но тот вновь стал отстранённым, будто наглухо от меня закрылся.       А вечером я вновь услышал непонятный телефонный разговор.       — Нет, я не готов. Даже если и есть шанс — это слишком опасно…       Но в этот раз в голосе Лазарева было куда меньше злости и уверенности в ответе. И мне невыносимо захотелось узнать, о чём шла речь. Почему-то мне казалось, что подслушанное было крайне важным и лишь я мог оказать Константину Андреевичу нужную поддержку. Но меня никто не собирался посвящать в суть разговора, поэтому я лишь покрутил в голове услышанную фразу, но так ни до чего и не додумался, решив впредь внимательнее прислушиваться к телефонным беседам нанимателя. Это было не совсем корректно, но я искренне радел за его благополучие и здоровье. И не был намерен позволять кому бы то ни было ущемлять интересы Лазарева!