Маленькое рыжее счастье

      Как бы я ни уговаривал себя, что неприязнь Лазарева мне показалась, день был испорчен. Всё валилось из рук, а Константин Андреевич всё время торчал в кабинете, отказавшись даже обедать. Я сходил с ума от непонимания ситуации, но наниматель не спешил развеивать мои страхи. Утром он, не позволив осмотреться, захлопнул дверь у меня перед носом, а в обед не открыл, крикнув, чтобы его не беспокоили.       В шесть вечера я стоял безмолвной фигурой у кабинета Лазарева, не решаясь постучать. Топтался, пыхтел, вздыхал — рука тянулась оповестить о моём приходе, но тут же бессильно опускалась: мне было страшно. Я чувствовал, что что-то не так, и не мог усмирить своё заполошно бьющееся сердце.       — Зайди! — услышал я наконец и тихой тенью скользнул внутрь.       Нахмурившийся Константин Андреевич что-то усердно чертил, и у меня появилась уникальная возможность заглянуть в душу творца и мимолётно прикоснуться к процессу создания шедевров. Помещение было необычным. От него веяло изысканной глубиной, недюжинным воображением, неконтролируемой свободой, непримиримым полётом фантазии.       Чертежи, словно распахнутые крылья гигантских птиц, заполняли всю комнату: висели на мольбертах, лежали на столе, были разбросаны по паркетному полу. Плотная бумага светилась от солнечных бликов, исчерченная изящными линиями и исписанная точными формулами. Стены украшали архитектурные наброски, и каждый из них был не просто эскизом — взглядом в альтернативную реальность, где здания уже приобрели форму, материализовавшись из смелой мысли.       На массивном дубовом столе лежали карандаши, перья, маркеры, линейки необычных форм, циркули, кусочки мрамора и дерева, образцы тканей и стекла. Всё это напоминало своеобразный алтарь, на котором архитектор приносил в жертву серость и банальность.       Огромные окна в пол пропускали рассеянный свет, который мягко скользил по поверхностям, оттеняя объём и форму, подчёркивая драматизм пространства. Потолок терялся в полумраке, уходя ввысь, как свод собора. В углу гудел лёгкий проектор, бросая на белоснежную стену трёхмерную модель красивого моста. Его изящная арка тянулась над зеркальной гладью реки, словно застывшее движение, воплощённый момент вдохновения.       Это был не просто кабинет. Это был театр идей, мастерская грёз и памятник великому таланту.       — Олег, — послышался твёрдый голос, — я думаю, нам надо поговорить.       Слова Константина Андреевича тяжёлым камнем рухнули на меня, чуть не сбив с ног. Нахмуренный взгляд оторвался от стола и теперь буравил моё растерянное лицо.       — После вчерашнего, я считаю, будет неправильным заставлять тебя работать в этом доме. Я дам тебе отличные рекомендации и выплачу полную сумму контракта… — начал Лазарев, но у меня не было сил дослушать его до конца.       — Нет! — выкрикнул я слишком громко и тут же поймал удивлённый взгляд. Подрегулировав громкость собственного голоса и подрихтовав плещущую через край эмоциональность, я продолжил уже куда более спокойно: — Меня всё устраивает, Константин Андреевич, и я хотел бы остаться. Возможно, вы считаете моё поведение некорректным… Будьте уверены, подобное больше не повторится…       Лазарев тихо хмыкнул и отвернулся к окну. Я видел лишь часть щеки, но мне показалось, что мужчина крайне напряжён.       — Олег, — тихо продолжил он после паузы, — тебе не стоит оставаться в этом дурдоме. Один мой знакомый ищет ассистента. Зарплата будет не меньше, а условия гораздо…       Я опять грубо прервал нанимателя, понимая, что каждая секунда дорога. Сейчас он выставит меня за дверь, передав, словно вещь, какому-нибудь толстосуму — и я больше никогда его не увижу. Сердце заныло, и внутренняя боль придала мне сил и уверенности. Я резко подскочил к сидящему ко мне спиной мужчине и быстро зашептал:       — Константин Андреевич, прошу вас, не гоните меня. Я не хочу оставлять этот дом, я не хочу оставлять… вас.       Мой прерывающийся голос меня подводил, и я бормотал всё быстрее, страшась не успеть выразить своих чувств. Я схватил Лазарева рукой за плечо и сжал, словно пытаясь через прикосновение придать своей речи большую глубину. Мужчина заледенел. Я перестал слышать его дыхание — он будто превратился в окаменевшую фигуру.       Я чувствовал, что моя речь бессмысленно рассеивается, не сумев пробиться сквозь преграду, которую выстроил вокруг себя Лазарев. Я шептал и шептал, заполняя неуютную тишину звуками своего голоса, в котором всё сильнее прорезались умоляющие нотки. Я чувствовал, что ещё чуть-чуть — и не сдержусь: разревусь прямо тут, за спиной мужчины, судорожно вцепившись в него слабеющей рукой.       — Константин Андреевич… — еле слышно прошептал я и почувствовал, что ноги отказали.       Я с грохотом рухнул на колени и сжался. Грудь разрывала нестерпимая боль. Мужчина так и не обернулся, он не поверил в мою искренность… Но вдруг раздался тихий скрип коляски и удивлённое:       — Олег, бог мой…       Я почувствовал твёрдые, сильные руки на своих плечах, притянувшие меня к себе, и я блаженно уткнулся лицом в мощную грудь.       — Мальчик мой, зачем ты… — дальнейших слов я не расслышал, но мне было всё равно.       Я вдыхал знакомый свежий аромат мужского тела с пряной ноткой, ощущал крепкие объятия, слышал взволнованный шёпот. Что ещё мне было нужно? Ничего. Это был миг абсолютного счастья.       Когда я почувствовал горячие губы на своей щеке, я вынырнул из сладкой нирваны и с громким стоном впился в манящий, жаркий рот. Лазарев опалял своей страстью, своим напором, мощью своего тела. Я бесстыдно запустил руки под его рубашку и рыскал там, не в состоянии остановиться. Я хотел его, я так долго мечтал — и теперь не мог насытиться прикосновениями.       — Олеженька… — раздавалось словно сквозь туман. — Олег?       Я нехотя оторвался от вылизывания мощной шеи и мутными глазами уставился на Константина. Он был таким красивым — с пылающими щеками, горящими глазами и блестящими от поцелуев губами. Я видел, как он открывает рот, но не слышал ни слова. Шторм, бушующий в синеве любимых глаз, заворожил меня до оцепенения.       — Олег, — донеслось издалека, но я был в другой вселенной, куда, как белый шум, доносились лишь отголоски звуков — смысл слов был бессилен пройти барьер между мирами.       И тут я увидел нечто, что разорвало моё сердце пополам. Лазарев, внимательно разглядывавший моё ошалевшее лицо, вдруг улыбнулся — широкой, искренней улыбкой. Она осветила мою душу, выгнав всех мрачных призраков, таившихся там по углам долгие годы, и подарила тепло, которое я и не надеялся получить.       — Малыш… — тихо произнёс мужчина, сломав-таки барьер между собой и моим восприятием, и нежно погладил меня по побледневшей щеке. — Перестань так смотреть, это слишком невыносимо…       Я счастливо улыбнулся в ответ и обвил мощную шею руками. Его губы манили меня, словно пчёл цветы, и я не стал сдерживаться. Я вновь накинулся на Лазарева с поцелуями, но он не отдал мне инициативу. Как я оказался у него на коленях — не знаю. Он искусал мне всю шею, соски, а когда запустил руку в штаны — время остановилось.       В себя я пришёл лежащим на твёрдом плече в крепких объятиях. Я завозился, разминая застывшие мышцы, когда услышал смешок и тихое:       — Я бы сказал, что ты отсидел мне все ноги, но это, к сожалению, будет неправдой.       — Мне плевать на твои ноги! — прохрипел я. — Мне нужен весь ты… И не смей от меня избавляться!       Лазарев лишь грустно хмыкнул и что-то буркнул. Не уверен, но мне показалось, что я расслышал: «Моё маленькое рыжее счастье…»