Лучик для препода

Амелия       Внутри меня – хаос, не ураган даже, а целая система бурь, раздирающая на части. Кожа горит, словно меня выставили на палящее солнце, а секунду спустя – покрывается мурашками, как будто я продрогла до костей в ледяном озере. Сердце, безумное животное, колотится где-то в горле, угрожая вырваться наружу и оставить меня бездыханной на месте преступления. Дыхание рваное, словно я только что пробежала марафон, хотя я стою неподвижно, как окаменевшая статуя.       Руки дрожат, непослушные и чужие, пальцы то судорожно сжимаются в кулаки, то беспомощно разжимаются, словно ища точку опоры в пустоте. В животе – тугой узел, скручивающийся все сильнее, перекрывая кислород и здравый смысл. Кажется, еще немного, и меня вывернет наизнанку этой волной необъяснимого удивления. Ноги – ватные, не мои, готовые подкоситься в любой момент.       Я чувствую себя марионеткой, чьи нити безжалостно перерезаны, брошенной на произвол судьбы. Мир вокруг расплывается, теряет четкость, словно сквозь кривое зеркало. Голос, если бы я попыталась говорить, наверняка прозвучал бы хрипло и неестественно, словно чужой.       Сознание лихорадочно пытается ухватиться за хоть что-то знакомое, зацепиться за реальность, но безуспешно. Я тону, захлебываясь в этом океане смятения, вязну в липкой паутине растерянности. Каждый вдох – как последнее усилие, каждый шаг – как подвиг. И я просто продолжаю стоять.       Аудитория пуста, даже Кира сбежала от меня, и я сглатываю слишком громко. Кажется, перестаю дышать. Он молчит, смотрит, а я даже моргнуть боюсь. Словно тонкий лёд под ногами, тело то и дело проседает под натиском внезапных порывов то жара, то ледяного холода.       – Амелия... – подаёт хриплым голосом Арсений Сергеевич. Мужчина встаёт. Медленно, словно сам боится, нарушает тишину тихими шагами, ступает прямо ко мне. – Это должно было случиться. Возможно раньше, но, честно признаюсь – трусил, – говорит почти что шёпотом.       Он останавливается в метре от меня. Слегка наглоняет голову, наверное, обдумывая свои слова. Я его не слышу. Перед глазами наша переписка. Все те фантазии, которые я ему озвучивала, все те описания его тела и лица. Боже... Позор окатывает волной ледяного ужаса, проникая в каждую клетку тела, парализуя волю и разум. Он липкий, густой, словно смола, обволакивает, не давая дышать, двигаться. Кожа продолжает гореть, словно на ней выжгли клеймо. Стыд – его верный спутник, грызет изнутри, разъедая душу, словно кислота. Он шепчет укоризненные слова, напоминая о растоптанной репутации.       Каждое сообщение, каждое описание кажется осуждающим, полным презрения и отвращения. Хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, чтобы избежать этого всепоглощающего чувства.       – Амелия? – он делает ещё один шаг, мучительно аккуратно и вязко кладёт горячие ладони на мои плечи. Я боюсь поднять голову.       Внутри все сжимается в болезненный узел, перекрывая дыхание, лишая сил. Каждое движение становится мучением, каждое слово – пыткой. Хочется спрятаться, убежать от себя, от своего прошлого, от своей ошибки.       – Как давно? – шепчу почти что со слезами, сжимая открытую переписку в руке.       Мне больно. Слишком больно от того, что он знал. И не говорил. Лицемерил целых два семестра, наверное, смеясь с глупой фанатки.       – Пару месяцев, – хрипит ещё ниже.       Он нежно берёт меня за подбородок, заставляя посмотреть вверх, и я утопаю. Глаза слезятся, губы дрожат.       – Амелия, с моей стороны было подло скрывать это так долго, но... – его трогает какая-то больная усмешка, — чёрт, я боялся, что ты перестанешь общаться, если узнаешь правду. Что тебе не нужен взрослый строгий препод. Ты же иногда даже писала, что боишься меня, а я... я так хотел общаться с тобой, переписываться. Это подло, это лицемерно, я знаю, но... я просто не мог.       Его ладони ползут выше, подушечками пальцев зарываются в волосы, греют щёки. Большими пальцами он стирает с уголков век солёные капли. Продолжаю молчать – слова застревают в горле. Я не знаю как реагировать на его признание.       – Ты.. вы... – я задыхаюсь, – что вы хотите от меня?       Где-то внутри – тихий, ровный свет. Как дождь. Как утро. Как его взгляд, когда он смотрел на меня без слов. Я не прячу глаза снова.       Просто дышу.       – «Ты», Амелия, «ты». Я твой Эм. Не вонючка Арсений Сергеевич, — качает головой, пытается улыбнуться, но выходит плохо. Я вижу, что ему тоже не легко, но не пытаюсь оправдать. — Весь первый семестр понятия не имел, что ты Лучик, относился как ко всем, не выделял, хотя ты мне сразу понравилась, ещё в сентябре. Такая яркая, красивая, изящная, такая усидчивая, внимательная, умная. Но я даже не задумывался о большем, не правильно это для меня было, ты ведь малышка совсем. А потом, в начале весны, вдруг понял, что твои пары совпадают с моими. Помнишь защиту предпоследней курсовой, когда ты опоздала на пару минут? В этот день понял. И трусил признаться.       Он рассказывает, забалтывает, и я вдруг понимаю, что пару секунд улыбнулаюсь ему. Как обычно улыбалась дисплею мобильника, когда читала сообщения Эма. Я прикасаюсь к своему запястью, нахожу пульс. Он лишь слегка учащённый. Так странно осознавать, что где-то там, под кожей, бьётся что-то такое хрупкое и одновременно невероятно сильное. Я не думаю. Не анализирую.       — Сначала сам себя уверял, что ошибся, пытался что-то у тебя разузнать, найти факты, и медленно находил, убеждался, боялся. Совсем не по-мужски трусил, как мальчишка с детсада, — он облизывает губы, не отводя взгляда, и тоже улыбается. — Потому что влюбился, как пацан, потому что эгоист, который не хотел тебя терять. Я...       Закрываю глаза, обдумывая.             Влюбился. Слово набатом звучит в ушах, согревает скулы, тянется теплом от шеи к позвоночнику вниз, ударяясь о каждую косточку, расплывается жгучей свободой, застревая где-то в груди. Проникает в самую глубину, отрезвляя.       Солнечный свет падает на веки, окрашивая всё в тёплый оранжевый полумрак. Я медленно выдыхаю, чувствуя, как вместе с воздухом уходит и остаточное напряжение — из плеч, из кончиков пальцев, из сжатых челюстей. Всё замедляется. Сердце бьётся ровно, почти лениво, и даже мысли перестают скакать, укладываясь куда-то глубоко, будто песок, постепенно оседающий на дно. Я просто существую.       – Эй, посмотри на меня, – я поднимаю веки, смотря, как дрожат его длинные ресницы. – Я пойму, если ты сейчас же заблокируешь меня, если попросишь всё забыть, может даже договорюсь снять с себя вашу группу, если тебе будет неприятно меня видеть. Правда, пойму, постараюсь забыть, но... – хмурит брови, на секунду отводя тёплый взгляд всегда ледяных океанов. – Но я хочу, чтобы ты знала. Всё было по-настоящему, честно, без притворств, без задних мыслей, без желания обидеть или задеть тебя. Я был настоящим. И я вправду влюбился в тебя, Амелия, с ума сошёл.       Не хочу его слушать, уже не могу. Собираю всю себя в кулак, поднимаюсь на носочки, вновь прикрывая глаза, и тянусь вперёд, не спешно касаясь его горячих сухих губ своими. Легко, невесомо, почти неосязаемо. Замираю, задерживая дыхание. Он застывает на мгновение, а потом скользит ладонями к скулам, тянет ближе к себе, сминает губы нежно, со страхом, будто ты прощаясь, боясь, легко оттягивает нижнюю – ждёт, пробует, повторяет снова. И я утопаю. Жмусь ближе, коротенькими шажками подходя к нему, косаясь носками его ботинок, лишь бы ещё ближе, ещё теплее. Тянусь руками к его плечам, не знаю почему, но чувствую, что так нужно, так правильнее.       Вздрагиваю, касаясь его гулко вздымающейся груди, прижимаюсь, неумело повторяю его движения, и он, кажется, улыбается прямо в мои губы. Язык скользит по ним, вызывая дрожь, пробегающую по всему телу. Мир вокруг исчезает, растворяется в тумане, а я всё больше не желаю отстраняться.       В голове – фейерверк ощущений. Сердце снова колотится так сильно, что кажется, вот-вот выскочит из груди. Дыхание сбивается, становится прерывистым. В животе порхают бабочки, а я всё льну и льну к мужскому телу, послушно приоткрываю рот, позволяя ему действовать смелее.       Я чувствую его – твёрдый, сильный, но в этом моменте такой... бережный. Будто я что-то хрупкое, что он боится раздавить. Манипуляции сводят с ума, заставляют дрожать в чужих руках. Вкус его губ – что-то сладковатое и прохладное, с оттенком мяты. Я чувствую, как его дыхание смешивается с моим – знойно, слышу, как Арсений Сергеевич тихо вздыхает, когда отвечаю.       Левая ладонь мужчины спускается ниже, ведёт по плечу, лопатке, к талии, несильно сжимает, заставляя втянусь в себя больше воздуха, приподняться ещё выше, гладит, снова сминает. И я тону в этом мгновении. Вторая рука вторгается в мои волосы, массируя кожу головы, и я плавлюсь от нежности, от нужности этих касаний.       А потом он отстраняется, и я ощущаю его сердцебиение – быстрое, как моё. Мы дышим в унисон, и мне хочется, чтобы он повторял это снова и снова. Мужчина склоняет голову нижу, соприкасается лбом с моим, его глаза тёмные, глубокие, и в них читается то же, что пульсирует у меня в груди – восторг, волнение и обещание чего-то большего. И я снова хочу поддаться вперёд, но умелые пальцы возвращаются к подбородку, слегка касаясь нижней губы.       – Только не говори, что это был твой первый поцелуй, – шепчет низко, улыбаясь уголками губ и приоткрывая рот.       – Не скажу, – улыбаюсь в ответ. Мир сужается до этого мгновения: до его запаха, до стука его сердца где-то так близко, до мурашек, бегущих по моей спине.       Я снова приближаюсь к его лицу, лишь невесомо чмокаю.       – Уверенна?       Снова не отвечаю словами – просто притягиваю его ближе, и на этот раз поцелуй уже не такой нежный. Он глубже, отчаяннее, и я тону в нём, забывая, где заканчиваюсь я и начинается он.       Арсений Сергеевич неожиданно подхватывает меня под бёдра, поднимает, словно я ничего не вешу, и с нажимом вторгается в мой рот. Сажает на парту, устраиваясь между моих разведённых ног, подминает, легко кусает, а потом ведёт мокрыми поцелуями по лицу, покрывает щёки, скулы, шею. Я вздрагиваю, когда его зубы слегка задевают её, невольно запрокидываю голову, давая ему больше места, и ловлю себя на том, что сама тянусь к нему, будто хочу, чтобы он оставил следы на каждом сантиметре. Из меня вырывается стон, когда он всасывает кожу чуть ниже мочки уха, и я чувствую, как он усмехается.       – Так тебе нравится?       Я не успеваю ответить – его губы снова на моей шее, а пальцы впиваются в бёдра, прижимая меня к себе. В груди становится тесно от каждого вдоха, а в животе – горячо и тревожно.       И не знаю сколько продолжается эта мучительно сладкая пытка, пока одна его рука скользит вверх, останавливается на моей щеке, заставляя меня повернуться к нему. И когда наши взгляды встречаются, в его глазах – клятва чего-то большего.       – Ты вся дрожишь... – он целует уголок моих губ. Я хочу сказать, что это из-за него, но слова теряются где-то между его поцелуями. Вместо этого я просто тянусь к нему, снова и снова, боясь, что если остановлюсь – это волшебство исчезнет. – Ты в порядке?       Я киваю. Просто прижимаюсь лбом к его плечу, а он смеётся – глухо, счастливо, – и целует меня в макушку. Нам столько нужно обсудить, о столько рассказать, а мы молчим.       – Ты так красива... – его голос звучит приглушенно, губы скользят обратно к моему уху, и я чувствую, как его дыхание горячей волной разливается по коже. Одна его рука придерживает меня за талию, а другая медленно движется вверх, пальцы слегка касаются ребер, и я вздрагиваю от щекотки. Но он не останавливается – ладонь скользит дальше, и я чувствую, как сердце вот-вот выпрыгнет из груди. – Мы должны остановиться... – он шепчет, но его губы снова находят мои, и в этом поцелуе снова отсутствует нерешительность – только желание, глубокое и пьянящее.       Я не хочу останавливаться. Моя рука сама тянется к его волосам, пальцы запутываются в прядях, и я слышу, как он тихо стонет прямо в мои губы. Это звучит так... так по-новому. Так интимно.       Внезапно он отрывается, его глаза почти чёрные, настолько расширены зрачки, а губы припухшие от поцелуев.       – Если мы не остановимся сейчас... – он делает паузу, и я вижу, как его горло двигается, когда он сглатывает. Его баритон тихий, посаженный, и в нём – не только желание, но и что-то ещё. Ответственность? Боязнь зайти слишком далеко? Я знаю, что он прав. Знаю, что дальше – это уже что-то серьезное. И когда его пальцы слегка сжимают моё бедро, понимаю, что и вправду пора. Но так не хочется.       – Остановимся... – мой голос дрожит, – может чуточку позже?       Мужчина лишь слегка качает головой. Ответ отрицательный. Он медленно отстраняется. Его ладони мягко скользят по моим бёдрам, помогая мне спуститься с парты, но даже это простое прикосновение теперь кажется обжигающим. Когда он отходит на шаг, между нами возникает пространство – небольшое, но ощутимое. Воздух кажется холоднее без его тепла. Он ведёт пальцами по лицу, глубоко вдыхает.       Я киваю сама себе, хотя внутри всё ещё дрожит. Мои губы горят, шея покалывает от его поцелуев, а в груди – странная смесь облегчения и лёгкого разочарования. Он замечает моё смятение и осторожно берёт мою руку, переплетает пальцы.       – Не сейчас, не так пошло, когда ты не просто захочешь, а когда будешь готова, – я сжимаю его ладонь в ответ. Понимаю. Но всё равно хочу, чтобы он снова притянул меня к себе.       Тишина между нами напряжённая, но не неловкая. Он подносит мою руку к губам, целует костяшки пальцев – почти невесомо. Я улыбаюсь. Знаю, что это не конец. Просто... пауза.       – А аудитория всё это время была открыта? – спрашиваю неожиданно даже для себя, вдруг замечая открытую нараспашку дверь. Арсений Сергеевич поворачивается перез плечо, ойкает, а потом заливается смехом. Я вторю ему.       – Очень не профессионально с моей стороны, – категорично шепчет он.       – И часто такая не профессиональность побежает вас, Арсений Сергеевич?       – «Тебя» и «Арсений». Арс, Арсен, Ний, Ен, – как хочешь, короче.       – Помню, ты как-то говорил, что не любишь сокращения своего имени, а их оказывается так много, – тяну вполне серьёзно, но мужчина снова ловит смешинку.       – Это ещё те, которые я вытерплю. Хотя... от тебя готов слышать любую вариацию своего имени, – он дёргает бровями, сжимая губы в тонкую полоску, чтобы не улыбаться так открыто и выглядеть горячим.       – А на вопрос вы... ты так и не ответил!       – Впервые, Амелия, впервые, – снова переходит на шёпот, подходит ближе.       – Клянёшься?       – Всем мужским, что во мне есть, клянусь, – спокойно и фундаментально заверяет он. А потом притягивает меня в объятия, кладёт подбородок на мою макушку. – Поехали куда-нибудь? Куда хочешь? Ресторан, кино, парк аттракционов? Можем и ко мне, приставать не буду, честно.       – Вот блин! – чувствую его усмешку, – поехали к тебе. Я сама что-нибудь приготовлю, а потом посмотрим фильм. О любви. Обязательно о ней!       – Хорошо, про любовь – так про любовь.       Его руки обвивают меня так естественно, будто всегда знали, где им быть. Голова тяжело лежит у него на груди, а сквозь тонкую ткань рубашки я слышу ровный стук его сердца. Бум-бум. Бум-бум. Медленнее, чем моё.       – Я... я так сначала испугалась, – шепчу тихо.       – Не поверишь, но я тоже, – смеётся он, пальцами рисуя невидимые узоры между моих лопаток.       За окном – шорох листьев. Где-то в коридоре – шаги. Но здесь, среди парт и рядов, – только мы. И его дыхание на моих волосах. И покой. Я понятия не имею, как именно он возник во мне, но чувство почти осязаемое, такое родное, что я не могу перестать улыбаться своим ощущениям. Всё внутри замедляется. Мысли, которые обычно мечутся, как испуганные птицы, теперь лениво кружат и садятся на дно. Тревоги растворяются, как сахар в горячем чае – сладкий осадок где-то там, в глубине, но уже неважный.       Я чувствую, как поднимается и опускается его грудь, и моё тело невольно подстраивается под этот ритм. Вдох. Выдох. В горле – комок, но не от слёз. От чего-то другого. От того, что не нужно больше прятаться, притворяться, бояться. От того, что можно просто быть – без масок, без оценок, без этой вечной дрожи в коленях.       Мир снова сужается до точки: его сердце под ухом, его руки на моей спине. И странное знание, где-то в солнечном сплетении: всё в порядке. Во мне – тишина после долгой бури. Не та искусственная, когда задерживаешь дыхание и притворяешься невидимкой у доски. А настоящая, будто всё ненужное спустилось под землю, и осталась только прозрачная гладь.       – А сейчас боишься? – интересуется Арсений. Арс. Так странно не обращаться к нему по имени-отвеству.       – Не-а. Сейчас мне хорошо, – сознаюсь легко, а мужчина отстраняется от меня, снова переплетает пальцы и начинает тянуть к кафедре. – А вещи? – тут же оборачивается, забирает мою сумочку, и продолжает свой путь. Так уверенно и слаженно, будто прокручивал этот сценарий заранее.       – Будет плохо, если нас спалят, поехали, – озвучивает свои мысли, складывая ноутбук в дипломат, забирая со стола зарядку, пару папок и блокнот.       – Будем скрываться?       – До лета – да. А потом уволюсь к чёрту, не смогу ещё год делать вид, будто ты мне безразлична. Или женюсь, – улыбается во все зубы, – тогда никто слова против не сможет сказать.       – Ты торопишься, – смущаюсь, начиная задавать себе вопросы. Он признался, что влюбился, а я лишь в сообщениях написала, что он мне нравится. Серьёзное ли это чувство?       – Обсудим попозже мои планы, – хмыкает он, подталкивая меня за поясницу к выходу, а потом склоняется и протягивает ключи с брелком, – чёрный внедарожник на парковке, номер – три единицы, садись и жди меня. Я забегу в деканат, потом ключи сдам и к тебе.       – Хорошо.