Смена закончится. Мы - нет

— Well, kids, сейчас вы войдёте в взрослую жизнь, — хищно улыбаясь говорит Су Бонг, раздавая всем пластиковые стаканчики, что он предварительно стащил с кухни под предлогом: «Семья тоже хочет пить». — Что ты несёшь? Алкоголь — не признак крутости или зрелости, — Мён Ги презрительно смотрит на парня, но прозрачную ёмкость всё-таки берёт. — «АлКоГоЛь нЕ ПризНак КрутОсти…» — перекривляет Танос противным голосом, уже начиная разливать янтарный напиток ребятам. — А что признак крутости? Быть душнилой? — Не маятся хуйнёй. — Все, ребята, ротик офнули, музыку включите лучше, — прерывает Сэ Ми. Разливая алкоголь, очередь дошла до Нам Гю, но тот не протягивал стакан. А Су Бонг даже не потянулся к нему с бутылкой из-под воды с липкой этикеткой, в которой была отнюдь не прозрачная жидкость. Просто пропустил его. Черноволосому даже стало как-то обидно, хоть он и не собирался пить. И тогда, когда все стаканы поднялись вверх для первого тоста, парень смотрел в рыхлую землю, не поднимая взгляда. И тут ему в бок прилетает что-то достаточно тяжёлое. Бутылка. С лимонадом. Су Бонг игриво подмигивает и цокается под возгласы: «За встречу». Тёплое чувство расплылось в груди. Он помнил. Он взял её специально для него. Потирая ушибленное место, он поднимает свой напиток со всеми. Все смеялись, чокались, пили. Песня тихо играла из гаджета, освещённого тусклым экраном. Ён Ми с осторожной улыбкой сделала крошечный глоток и сразу сморщилась: — Оно же горит, как будто уголь проглотила… — Надо запить чем-то сладким, — подсказала Хён Джу, тоже не торопясь с рюмкой. Она пила чуть-чуть, сдержанно, как будто проверяя, можно ли доверять этому вкусу. А Мин Су… Мин Су сидел, крепко держа в руках стакан, будто боялся пролить или уронить. Он несколько секунд колебался, потом глотнул — и резко затряс головой, закашлялся. — Боже… Это что, бензин?.. — прошептал он, и компания разразилась смехом. — Добро пожаловать в клуб, — усмехнулся Су Бонг, хлопнув его по спине. — Первый раз всегда как удар по печени. Мин Су засмеялся тоже, всё ещё морщась, но с каким-то особым выражением — взрослости, пробы, нового опыта. Оказывается, раньше он никогда не пил, и даже такая маленькая доза сильно на него повлияла. Он раскрепостился, и даже пытался шутить. Нам Гю сидел чуть поодаль, облокотившись на старый дуб, уходящий куда-то далеко, как казалось — в небо. Было тепло и уютно. Он наблюдал за всеми с полуулыбкой. Страх всё ещё иррационально заставлял покусывать губы, но со временем он расслабился. Необычно было видеть пьяных людей и не чувствовать опасности. Не таких, как другие взрослые. Тоже шумные, тоже с слегка затуманенными глазами. Но без злобы. Даже когда начиналась небольшая ссора, она быстро перетекала в привычные подколы, сопровождаясь пьяным смехом. Странно было понимать, что ничем плохим это не закончится. Наверное. Парень отпил свой безалкогольный напиток, глядя, как остальные всё больше отдаются отдыху. Кто-то уже начал рассказывать дурацкие истории, кто-то спорил, кто громче храпит по ночам. Ён Ми хихикала в голос, прикрывая рот ладонями, Хён Джу сидела, прижав колени к груди, всё ещё держа свой почти полный стакан и наблюдая за всем с лениво приподнятыми уголками губ. — Эй, а давайте тост за то, что мы вообще здесь! — крикнул кто-то. — За лето! — За то, что мы вместе! — За Мин Су, который больше не ребёнок! — засмеялся Су Бонг, и тот покраснел до ушей, но уже не протестовал. В этот вечер было много смеха — искреннего и пьяного, немного глупости, немного тепла. А Нам Гю — он просто смотрел на них всех, и в груди у него почему-то тоже стало чуть легче. Даже без алкоголя. Просто потому что он был не один. Мён Ги пил наравне с Су Бонгом, но при этом алкоголь на него практически не влиял — он лишь стал ещё более резким и колким. А вот Таноса унесло. Он катался на спине, держась за живот и хохотал от любой, даже самой тупой шутки. Подпевал песни и даже пританцовывал. В какой-то момент начинал тараторить на английском — да так неразборчиво, что даже Хён Джу не могла разобрать его тираду.

***

— А ну, колитесь… — Кён Су, уже явно пьяный, начинает, но его прерывает смех фиолетоволосого друга, за что он получает с ноги в живот. — Кто с кем хочет поцеловаться из лагеря? — он хитро улыбается. — Да тебя только это интересует, — потягивая одноразку, девушка смотрела в небо. Сэ Ми знала свою норму, поэтому через несколько бокалов отложила напиток и просто наслаждалась вечером, будучи слегка «навеселе». Мы упустим тот момент, когда она угрожала дымом в лицо, если Нам Гю не поделится лимонадом. Это было «давно и неправда». — Трусишь? — провоцирует Су Бонг. И провокация работает. — Хрен тебе. Я хочу поцеловать… — она задумалась, переворачиваясь на живот. — Своё отражение в зеркале. — А я говорил, что она — сама влюблённая стерва, — отвечает Мён Ги. — А я и не отрицала. Что ж поделать, если вы все припизднутые, — она засмеялась. — Сорри-сорри… Мён Ги, не смотри на меня так. — Это он так подкатывает, — комментирует Кён Су. — Самый разговорчивый, чего на свой вопрос не отвечаешь? — нападает Мён Ги. Алкоголь явно раскрыл в нём не лучшую сторону. — Джа Хи, — легко отвечает он. — Девочка из 2 отряда. — Любишь помладше? — смеётся Нам Гю. — Ну а чего нет, — он пожал плечами. — А ты кого, Мён Ги? — он ухмыляется. — Боже, как будто кто-то не знает, — Нам Гю закатывает глаза. — Ебало захлопни, — парень агрессивно реагирует на брошенную не со зла колкость. — Угомонись, — резко став серьёзным, пытается усмирить буйный нрав подростка Су Бонг. — Я вообще не обязан вам это всё рассказывать, — Мён Ги отвернулся, слегка надув губы. Он был похож на обиженного ребёнка, которого заставляют убираться. — Ладно-ладно, стесняшка, — Сэ Ми подкралась сзади и потрепала парня по волосам. — Эй! — он отпрыгнул и скинул чужую руку, но улыбку всё равно сдержать не смог. А девушка и не пыталась — в голос рассмеялась в ответ на реакцию Мён Ги. — Ён Ми, а ты кого хочешь поцеловать? — спрашивает Танос, уже вернув к себе привычную шутливость. — Хён Джу, — она икнула и пьяно расхохоталась. На секунду последовала тишина, но, особо не задумавшись над словами нетрезвой Ён Ми, все тоже расхохотались. Кроме Сэ Ми. Она мило приподняла уголки губ: — Что это значит? Хён Джу аккуратно забрала полупустой стакан из рук подруги, как бы намекая, что ей хватит. Но «хватит» ей было ещё пару глотков назад. Она положила свою голову на плечо сидящей рядом и с мольбой посмотрела в глаза Хён Джу, как бы прося разрешения на раскрытие секретной, или не очень, информации. Старшая гладит Ён Ми по голове, вздыхая: — Хорошо… Пока не протрезвели. Ён Ми сияет так ярко, будто выиграла миллион: — Мы с Хён Джу встречаемся, — она сказала это легко и без прелюдий, вылила это всё на ничего не понимающих друзей. — Давно уже, просто не были готовы рассказать, — добавляет Хён Джу.

***

Они познакомились в начале весны — той самой, когда лёд уже растаял, но ветер ещё кусал за пальцы. Ён Ми тогда только-только начала ходить в библиотеку по субботам, прятаться там от школы, от шумных одноклассников, от ощущения, что в ней как будто слишком много, но никто этого не замечает. Он — тогда ещё он — тоже приходил туда часто. Тихий, в наушниках, с книгой в руках и с потёртым блокнотом, в который что-то записывал между абзацами. Звали его ещё не Хён Джу. Спокойный, немногословный. Не такой, как другие мальчишки — не громкий, не дерзкий, без этой маски «я всех победю». Словно он тоже чего-то прятал. Но не от других — от себя. Они подружились не сразу. Сперва — просто кивали друг другу, когда встречались у полки с классикой. Потом — обменялись книгами. — Хочешь попробовать Мураками? Мне кажется, тебе подойдёт. Там много тишины. А потом — разговорились. Обо всём. Про одиночество. Про страх быть собой. Про то, как тяжело чувствовать глубже, чем принято. И Ён Ми, со своей застенчивостью, начала к нему тянуться. Не бурно. Не драматично. Просто — всё чаще ловила себя на том, что ждёт субботу. Что хочет услышать его голос. Что смеётся по-настоящему только рядом с ним. Она не называла это «влюблённостью». Просто было хорошо. Легко. Безопасно. Ён Ми не скрывала своих чувств, честно признавшись, что он ей симпатичен. Она была такой искренней. Но Хён Джу не мог полюбить в ответ. Так как он не мог полюбить даже себя. И девушка это приняла. Она не обременяла его своей любовью, просто была рядом. Аккуратно, ненавязчиво. А потом однажды — всё изменилось. Они сидели на крыше старого дома, завернувшись в плед, пили чай из термоса и смотрели на огни города. И Хён Джу сказал: — Знаешь… я, наверное, не тот, кем ты хочешь меня видеть. Он помолчал. Сделал вдох. И проговорил: — Я всегда чувствовал, что внутри… я не парень. Я — девушка. Просто… долго боялся в этом признаться. Даже себе. Он замолчал, не глядя на неё. — И если ты теперь уйдёшь, я пойму. Я не жду ничего. Просто больше не могу это прятать. Ён Ми долго молчала. Но не потому, что не знала, что сказать. А потому что хотела сказать правильно. Потом она взяла его — теперь уже её — за руку. — Ты не тот, кого я ожидала видеть, — тихо сказала она. — Ты гораздо ближе. Потому что теперь я вижу тебя по-настоящему. И добавила: — Я не уйду. Никогда. С того дня многое изменилось. Хён Джу начала носить другие вещи. Стала отращивать волосы. Говорить чуть мягче. Смотреть в зеркало чуть увереннее. А Ён Ми — была рядом. Пошла с ней в магазин, когда та искала свой стиль. Помогала выбирать имя, и они сошлись на «Хён Джу». Была рядом, когда та впервые накрасила ресницы и нервно спросила: — Не смешно? А Ён Ми ответила: — Очень красиво. И когда Хён Джу наконец прошла весь путь, перестав бояться своего отражения — она вдруг осознала: Она влюблена. В ту, кто увидела её, ещё когда сама себя не могла разглядеть. И тогда однажды, снова на крыше, уже не в пальто, а в лёгкой летней рубашке, с распущенными волосами, Хён Джу сказала: — А можно теперь я тебя полюблю? Ён Ми кивнула и прошептала: — Я давно только этого и жду. Так они стали парой. Не потому, что всё было легко. А потому что вместе — стало легче. Потому что настоящая любовь всегда начинается там, где кто-то говорит: Я верю в тебя. И не брошу.

***

Удивлённое молчание продлилось доли секунды, но за это время сердца девушек успели перестать биться — и начать заново, когда отошедшие от шока подростки улыбнулись. — Чего?! — вскрикнул Мин Су. — Вы серьёзно? А я думал, вы просто… типа… странные подружки! — это было слишком эмоционально, но алкоголь не давал времени думать над сказанным. — Это что, ты мне сейчас комплимент сделал? — хихикнула Ён Ми и ткнула его в бок ногой. — Я знала! — гордо сказала Сэ Ми. — Я с первого дня знала. У вас были эти взгляды. — Какие ещё взгляды? — фыркнула Хён Джу. — Ну… те самые… когда типа: «Я хочу с тобой смотреть на закат и вместе дожить до пенсии». — Вы чё, все геи тут? А я не гей… — вспомнив мем, комментирует Мён Ги, вызывая у всех смех. Но сам он говорил это с таким серьёзным лицом, будто пропустил этот монолог через себя. Перед глазами всплыли воспоминания о мирно спящих на одной кровати парнях. Ён Ми поднялась, шатающаяся, с рюмкой в руке: — За любовь! Даже если вы все завтра это забудете! Хён Джу встала рядом и, слегка наклонившись, поцеловала её в щёку. В кругу кто-то засвистел. И все подняли свои напитки. Сегодня дискотека должна быть аж до полуночи, так что времени у них ещё было много. — Вы меня простите, а кто вы по ориентации? — спрашивает Кён Су, делая глоток. — Я — пан, — спокойно отвечает Ён Ми. — Пансексуал. Я влюбляюсь в характер, а не в гендер. — А Хён Джу? — Я — Ён-Мисексуал, — смешок. — Не вижу смысла вешать какие-то ярлыки. Я люблю свою девушку, а всё другое не важно. После признания на душе стало легче. Будто с плеч сняли тяжёлый груз, развязали руки. Теперь можно не скрываться, не называть «подруга» просто, чтоб не стать причиной странных взглядов. Это ещё не конец, и перед другими отрядами придётся дальше маскироваться, но первый шаг уже сделан. И они не пожалели, что решили довериться этим людям. В ответ они получили — не тишину, не осуждение, а крики поддержки, смех, хлопки, свист. Кто-то назвал их «самой красивой парой», кто-то начал петь что-то глупое, поддразнивая — но по-доброму. И в этом шуме, в этом живом, неидеальном, но настоящем принятии Танос сидел чуть поодаль — и молчал. Он смотрел на них, и в нём будто треснул лёд. Не громко. Не больно. Просто — хрустнуло внутри, и стало легче дышать. Значит… можно? Значит, это — не страшно? Не отвратительно? Не ненормально? Он посмотрел напротив — на большое дерево, и спустил взгляд к его корням — туда, где сидел Нам Гю. Сгорбившись, с руками в карманах, но с лёгкой, тихой улыбкой на губах. Он не хлопал. Не кричал. Просто… смотрел. И в его глазах Танос увидел то же, что чувствовал сам — надежду. Танос всегда боялся этой любви. Той, что росла в нём к Нам Гю. Слишком быстрой, слишком яркой. Он боялся быть «не таким», боялся, что разрушит дружбу, что оттолкнёт. Боялся даже признать себе — что он чувствует. А теперь… теперь он видел, как две девушки смогли. Признали. И мир — не рухнул. Наоборот. Он стал теплее. И тогда Танос впервые подумал не: «Я должен забыть», а: «А вдруг, если он когда-нибудь узнает… не убежит?» Он не знал, ответит ли Нам Гю на его чувства. Но теперь — не так боялся. А Нам Гю, в свою очередь, чувствовал себя странно. Ему не было завидно. И не было больно. Было… светло. Он смотрел на Ён Ми и Хён Джу — таких разных, но таких настоящих. Сколько преград они, наверное, прошли, прежде чем решиться. Он не знал всей их истории, но видел главное: они смогли. Не просто признаться друг другу. А выстоять — перед собой, перед миром, перед страхом. А вдруг и я смогу? Он подумал о Су Бонге. О его глупых шутках, о том, как тот всегда улыбается. О том, как он первый подошёл, первый стал звать его в разговор, в игры, в жизнь. О том, как рядом с ним становится… тихо. Не снаружи. Рядом с Таносом тишина — это непозволительно дорогая роскошь. Тихо было внутри. В голове. Он занимал все мысли, обволакивал своим смехом. Было очень странно назвать это влюблённостью. Он даже в голове не мог признаться, но сердце уже давно знало. Он слишком боялся испортить. Но сейчас, наблюдая за признанием Ён Ми и Хён Джу, он вдруг захотел большего. Хотел не просто смотреть на Су Бонга украдкой. А быть с ним. Рядом. Без масок. Без страха.

***

Вечер продолжался, музыка менялась, облака плыли, закрывая луну. И всё было хорошо. — А давайте в бутылочку! — предлагает, конечно же, Кён Су. Что бы они без него делали? — Неет, — ноет Нам Гю. — Вот ты первый и крутишь, — суёт ему бутылку Танос. Алкоголь будто не заканчивался. Так как он был крепкий, пили все маленькими глотками, а у кое-кого был в руках ещё не допитый стакан со времён первого разлива. Видимо, высшие силы решили спасти бедного от этой участи, и тогда, когда Нам Гю берёт пластиковую ёмкость, сквозь музыку и разговоры он слышит свой рингтон. Он ещё никогда не был так рад звонку. — Простите, важный разговор! — он победно улыбается, отходя подальше под разочарованные вдохи ребят. Он по инерции нажимает «ответить», даже не глядя на имя звонящего. Беря трубку, подросток немного хихикает, говоря: — Алло. И знаете… лучше бы он играл в бутылочку. На том конце провода — до боли знакомый голос. Отец. С нового номера. Он хотел, как обычно, отключиться и заблокировать, но что-то его остановило. — Нам Гю. Дай мне минуту. Не отключайся… — тараторил он. Голос… трезвый? Или просто он слишком мало выпил? Нам Гю молча стоит, пялясь себе под ноги. Он не отключается. Парень давно не слышал своего отца не под действием алкоголя… Воспоминания вспыхнули яркой картинкой перед глазами.

***

Папа пил всегда, сколько мальчик себя помнит, но раньше он мог себя хоть немного контролировать, так как пока мама была в декрете, он даже работал. Тогда он даже практически не поднимал на них с мамой руку. Да, орал, иногда кидал вещи. И ребёнка это очень пугало. Если бы он только знал, что станет только хуже. Он помнит эти моменты слишком смутно, иногда от третьего лица — по рассказам бабушки. Но тот день он запомнил хорошо. Отец Нам Гю впервые пришёл домой трезвым. Это случилось неожиданно, почти как сон — из тех, что кажутся чужими, пока не начинаешь различать знакомые стены и запах пыли в прихожей. Было ещё не поздно, солнце только клонилось к горизонту, заливая коридор тускло-золотым светом. Щёлкнул замок. Нам Гю, сидевший в своей комнате, вздрогнул. Он ждал знакомого скрипа тяжёлых шагов, запаха перегара, гневных шорохов в поисках, к чему придраться. Но шаги были ровные, уверенные. Дверь открылась — и он увидел отца. В чистой рубашке, с гладким лицом и с чем-то почти незнакомым в глазах. — Я… — отец помедлил, словно сам не верил себе. — Я получил повышение. Он сказал это без привычной тяжести, без того напряжённого лица, с которым обычно произносились любые слова в этом доме. — Ты… не пил? — настороженно спрашивает мама. Он сел за стол, достал из пакета торт — первый торт, купленный не на день рождения и не скомканный, не помятый. Просто торт. — Думал, надо отметить. — Он даже улыбнулся. Нам Гю не знал, что сказать. Внутри всё сжалось — не от радости, а от осторожности. Как будто это был трюк. Как будто он ошибся, и через секунду всё вернётся на круги своя: крик, толчок, тяжёлое дыхание от перегара. Но отец молчал. Ел медленно, задумчиво. И добавил совсем тихо: — Простите, если был… не таким, как надо. Жена обняла его за плечи и поцеловала в щёку. Эти слова не исправили ничего. Не склеили ни одной трещины в памяти. Но в тот вечер в доме было тихо. И торт был сладкий. И воздух — чистый. И ребёнок вдруг подумал, что хочет верить — хотя бы в этот момент — что всё может быть иначе. Ему было четыре. И всё и вправду стало лучше. Появились деньги, и мальчику купили новую одежду. Но также появились деньги и на большее количество алкоголя. И через полгода отец стал пить так часто, что его уволили. Он был злым и начал бить маму каждый день. А что случилось ещё через полгода — вы и так знаете.

***

— Слушаю. — О боже, спасибо, — папа облегчённо вдохнул. — Быстрее. У тебя минута, — голос холодный, но на самом деле он скрывал надежду. Детскую и практически неуловимую. Отец вздохнул. Глубоко. Усталый выдох, как будто ему не хватало воздуха, чтобы сказать то, что он должен был сказать. — Я… я не хотел тебе звонить, но ты ведь всё равно узнаешь… — Он замолчал, потом резко, как будто что-то оборвалось: — Квартиры больше нет. В горле пересохло. — Что ты сказал? — Проиграл её. Вчера. Карты, автоматы — неважно. Всё… Писать больше некуда. Дом теперь не наш. Тишина. Нам Гю молчал. Он слышал, как в трубке отец прикурил сигарету, как вздохнул ещё раз. Было ощущение, будто между ними зияет пропасть, которую нельзя ни перепрыгнуть, ни засыпать словами. — Я думал… думал отыграюсь. Но… не получилось. — Где ты сейчас? — голос Нам Гю прозвучал почти спокойно. Чересчур спокойно. — В подвале у старого знакомого. Пока тут. А ты… Я всё верну. — Голос стал увереннее. — Я зачем звоню… Я знаю, что у тебя есть накопления с пособия. Они нам сейчас нужны… Нам Гю не ответил. Он просто нажал на «завершить вызов» и положил телефон в карман. Мир словно покачнулся. Квартира. Их дом. Его комната. Мамины книги. Всё исчезло в одной фразе. Всё обменяли на карты и алкоголь, на азарт и пустоту. Он хотел сбежать, спрятаться, умереть. Лезвие валялось где-то в лесу, на месте жалкого преступления против своего же тела. Он стал судорожно перебирать варианты, но тут на его плечо опускается рука. Он резко оборачивается, будто проснулся после сна. Глаза бегают. Руки дрожат. — My boy, are you okay? — смотрит пьяным взглядом, в котором читается беспокойство. Нам Гю, как током ударило, пришедшей идеей. Он натягивает улыбку и пытается хотя бы видимо успокоиться: — Да, номером ошиблись… Пошли к остальным. Су Бонг не поверил. Но то, что он не убегает и не закрывается — было хорошим знаком. Так ведь?

***

Они вернулись ко всем. Там по-прежнему были слышны шутки и смех, и отличник тоже пытался смеяться. Но взгляд схватился за бутылку. Всё ещё с алкоголем. Он берёт её и начинает глотать горький напиток залпом Горло обжигает. Но внутри всё горит сильнее. Сначала все пребывают в шоке, но после их пьяный мозг решает, что Нам Гю просто перестал быть занудой, и все начинают хлопать, крича: «До дна!» Все, кроме Су Бонга. Он смотрит недовольно, сдвинув брови. Что-то не так. Всё очень плохо.

***

Пить — это не про веселье. Не про «выпить, расслабиться, забыться». Не для Нам Гю. Алкоголь для него — как лезвие, только изнутри. Медленно, жгуче. Он знал, что станет хуже. Что вырвет, закружится голова, затуманится взгляд, появится мерзкий привкус на языке и пустота — глухая, липкая, как засохшая кровь. Но он пил. Каждый глоток — как шрам. Не на теле, а внутри. Где никто не видит. Пить — значит доказать самому себе, что ты уже наполовину исчез. Что ты такой же, как отец. Что не заслуживаешь лучшего. Что можешь уничтожить себя тихо, без крови. Просто молча опуская бутылку всё ниже и ниже, пока не становится совсем тошно. Алкоголь — это нож, завёрнутый в тёплый туман. И Гю сам его глотает. Потому что боль хотя бы даёт ощущение, что он живой. Пусть и ненадолго.

***

Сначала всё казалось просто чуть ярче — звёзды мигали красивее, трава под ладонью была мягче, даже голоса звучали как будто не так раздражающе. Он даже чуть улыбался, глядя, как Мин Су пытается спорить с Ён Ми. Всё было… терпимо. Но потом начало крутиться. Он не вставал — сидел, раскинувшись, опираясь на руки, голова чуть откинута назад. Плечи расслабились, язык стал тяжелее, слова — медленнее. — Знаете… — вдруг заговорил он в никуда. — Знаете, что самое тупое? Что… даже если всё сломано — ты продолжаешь делать вид, что это не так. Потому что… потому что иначе останешься один. Никто сразу не отреагировал — все были заняты, и он будто говорил в пустоту. Но ему было всё равно. Он продолжал: — А потом ты берёшь и… глотаешь вот это говно, — он потряс бутылкой, — и думаешь, что оно тебе поможет. А оно… только хуже делает. Но ты продолжаешь. Он рассмеялся. Сухо, криво, с какой-то злостью. — Знаете, как это называется? Селф… харм. Только вкус… Танос повернулся к нему — с лёгкой тревогой. Но Нам Гю уже откинулся на траву, глядя в звёзды, будто они могли ответить. — Мне норм, — пробормотал он. — Я просто отдыхаю. Честно. Он прикрыл глаза. Лицо было покрасневшее, губы пересохли. Внутри — всё горело. Но не от алкоголя. От злости, боли, от всего, что невозможно было вытравить. Он лежал, как будто утопая в собственном теле. И был так близок к тому, чтобы наконец сказать: «мне плохо», но всё ещё слишком трезв, чтобы признаться.

***

Не известно через сколько минут, часов или недель, Нам Гю всё сильнее чувствовал, как его тело становится чужим. Голова кружилась — не весело, как на карусели, а тяжело, будто внутрь черепа налили свинца. В животе крутило, язык цеплялся за нёбо, и он понял — всё, перебрал. Он попытался подняться, но ноги подкашивались. Он сел на корточки, обхватив живот, дыша глубоко, чтобы не вывернуло прямо здесь. Веки тяжёлые, руки дрожат. — Bro, ты чего? — к нему подбежал Су Бонг. — Нам Су, ты чё, совсем? Мён Ги усмехнулся: — Ему как бабе нужно было шампанского налить, а то смотрите, щас расплачется. — Причём тут это? — либо искренне не поняв, либо пытаясь защитить друга, говорит Хён Джу. — Да ты посмотри на его патлы. — Что, блять? Вообще-то длина волос не влияет на пол, а пол не влияет на отношение организма к алкоголю… — злобно начала Сэ Ми. Нам Гю опустил голову. Его длинные тёмные пряди упали вперёд, скрывая лицо. Он не отвечал, не защищался, просто молчал. В груди что-то болезненно сжалось. Как будто кто-то маленький внутри него сел в угол и зажал уши. «Как баба.» «Из-за волос.» Но его добило не слова соседа по комнате. А смех. Слабый, беззлобный. Смех Су Бонга. Он сам не раз ловил взгляды. Ему не раз говорили, что сзади он похож на девчонку. Но раньше — плевать. А сейчас… под алкоголем, с разъеденной чувствительностью и этим липким чувством стыда внутри — всё звучало будто в тысячу раз громче. Он резко встал — шатко, но резко — и отошёл от круга. Трава холодила щиколотки. Он шёл вслепую, прочь от голосов. Никто сразу не побежал за ним. Потому что никто не понял, как сильно ударили. Потому что он молчал. Как всегда. А внутри — уже горело. Не от алкоголя. А от чувства, что он лишний. Не такой. Что даже здесь — среди своих — он чужой. Наверное, завтра он поймёт, что отреагировал слишком остро. Но сейчас — это единственное верное решение.

***

Он бежал, почти падая. Земля под ногами плыла, всё вокруг было как в тумане: смех, шум голосов, музыка — всё расплывалось в липкий, гудящий шум в голове. Ноги сами несли к домику, к спасению, к тишине. Хотя никакой тишины внутри уже не было. Дверь хлопнула за спиной. Он чуть не упал прямо в прихожей, но уцепился за стену и, задыхаясь, пошёл к тумбочке. Там, среди всякой ерунды — лейкопластырь, зарядка, старые резинки — были ножницы. Небольшие, но острые. Он схватил их с такой яростью, будто это был не инструмент, а оружие против всей боли. — «Как баба»… — прошептал он сам себе, с дрожью в голосе, — «Из-за волос… из-за этих сраных волос…» Он встал перед зеркалом, тяжело дыша. Лицо — покрасневшее, глаза блестят, губы приоткрыты. Взгляд — дикий, сломанный. Волосы свисают по плечам, мягкие, тёплые, живые. Частичка его. Единственное, что он когда-то выбрал сам. — Если я отрежу их, меня перестанут… так видеть… Я не буду слабым… я не буду похожим… я… Рука с ножницами дрожит. Он хватается за прядь и делает первый неровный надрез — звук металла, сухой и резкий, словно что-то внутри него рвётся. Прядь падает на пол. Он замирает. В груди — паника. Грудная клетка сжимается так сильно, что не продохнуть. Он всхлипывает, но это не плач — это уже истерика. Он сжимает ножницы обеими руками, присаживается прямо на пол, упирается лбом в колени и, не в силах сдержать, начинает рыдать. Тихо, глухо, сдавленно. Так, как плачут те, кто не хочет, чтобы их услышали, но больше не может держать в себе. — Я не хочу быть другим… Я просто хочу, чтобы меня не трогали… Чтобы я мог быть собой… Чтобы меня просто… оставили в покое… Волосы лежали на полу клочками. А он — в этом холодном домике, посреди ночи, с ножницами в руках, с поломанным дыханием, с разодранной душой.

***

Дверь распахивается. В помещение врывается Танос. Запыхавшийся, он начинает искать пропавшего: — Нам Су! И находит довольно быстро. Открыв незапертую дверь в ванную, он видит эту картину. — Что ты делаешь?! Stop-stop… — Отъебись! — Нам Гю рычит, не поднимая головы. Фиолетововолосый пытается вырвать из чужих рук ножницы, но сидящий парень яростно сопротивляется. — Не трогай меня! — он кричит. Голос предательски дрожит. — Ты же тоже считаешь, что эти «патлы» уродливы? Для тебя это тоже причина для шуток, да?! — Что… — хотел начать оправдываться Танос, но его перебивают: — Ты смеялся! Смешно, да? Мне тоже… — он начинает истерически хохотать, задыхаясь. — Нам Су, friend, успокойся! — парень хватает его за футболку. Пальцы дрожат на чужой ткани. — Какой нахер друг, ты даже имя моё запомнить не можешь! — Нам Гю вырывается из чужой хватки. — Нам Гю! Остановись! — воспользовавшись паузой, Су Бонг выдёргивает ножницы и откидывает их в другую часть комнаты. — Ты можешь мне не верить, но мне очень нравятся твои волосы… не делай этого. Они просто идиоты. Такое простое предложение, что могло оказаться ложью будто бьёт под дых. Нам Гю перестает сопротивляться, и просто выискивает в лице Су Бонга хоть каплю сомнения. Хоть каплю лжи. Но не находит. Парень смотрит пустым взглядом. Его глаза заплаканные, глаза парня напротив пьяно блестят паникой. Они вдвоём тяжело дышат, вглядываясь в лица друг друга. Тишину заглушает стук сердца. Кого? Уже и не понятно. Су Бонг смотрел на него, будто боялся, что Нам Гю просто исчезнет у него на глазах. Не растворится, не умрёт — просто… исчезнет. Сядет в эту пустоту внутри себя и останется там. Навсегда. Он не успевает подумать, прежде чем притягивает того за воротник футболки ближе и прижимается своими губами к чужим. К таким желанным. Они ощущаются мягкими, горячими. Затуманенный мозг Нам Гю не сразу понимает, что происходит. Тело бьёт тревогу, нужно сбежать! Но он лишь прижимается ближе, отвечая на поцелуй. Неумело, размашисто. Не нежно, а отчаянно, будто крича этими движениями обо всём, что болит, что так хочется сказать, но не хватает голоса. Не хватает смелости. Он зажимает яркую футболку Су Бонга на плечах, впиваясь в них ногтями. Голова Су Бонга гудит, не давая отдать отчёт о сделанном. Поцелуй вырвался, как крик. Резко, нервно, будто удар в грудь. Не исчезай. Не бросай меня здесь одного. Он отстранился сразу же, испугавшись собственного движения, собственной слабости. В глазах — ужас. От того, что сделал, и от того, что чувствует. — Прости… — вырвалось у него почти беззвучно. — Прости, я… я просто не мог иначе… ты… я… Но его затыкают. Нам Гю зарывается рукой в уже вымывшиеся фиолетовые волосы, притягивая ближе, возвращая в поцелуй. В голове становится тихо. Все его беспокойства растворяются, а в мыслях лишь один парень, жадно целующий его. Эти прикосновения ощущаются как глоток свежего воздуха, несмотря на то, что кислорода им катастрофически не хватало. Но никто даже не пытался дышать. Всё ощущалось таким правильным, будто это давно должно было случиться. Будто это никогда не должно было прекращаться. Но тут они слышат сквозь пелену, будто из-под воды, чужой голос: — Ребята, вы куда потерялись?.. — на пороге стоит ошарашенная Сэ Ми. Парни отскакивают друг от друга, как ошпаренные. Нужно начать оправдываться, но они молчат. — Мне кажется, я не должна была этого видеть… — она разворачивается и быстрым шагом выходит, закрыв дверь. Влюблённые всё ещё нервно дышат, не смотря друг на друга. Что это было? Мысли путаются, но они будто отрезали, и сейчас опять опьянели. Не от алкоголя — от вкуса чужих губ. Всё ещё растрёпанные волосы, опухшие, красные губы, фантомные прикосновения и вкус — не дают им успокоиться. Тишину прерывает Танос: — Завтра могу попробовать подравнять кончики. Или девочек попросим. — Хорошо… — лишь и может выдавить из себя Нам Гю. Все опять в своих мыслях. Что теперь делать? — Ладно, иди к ребятам. Я спать пойду, — говорит парень с неровно подрезанными волосами. Танос не хочет его отпускать. Хочет лечь рядом и гладить по голове. Хочет целовать, обнимать. Быть рядом. Но он кивает и выходит на воздух. К компании он не возвращается. Просто бродит по территории в своих мыслях. Нам Гю же сидит в комнате, смотря на свои руки, тоже мысля о чём-то своём. И в итоге так и вырубается. Слишком много всего произошло. Тяжёлая голова падает на подушку, отправляя парня в мир тревожных снов, которые под утро он и не вспомнит.

***

Вернувшись в домик, перед тем как зайти к себе, Су Бонг заходит в комнату друга. Если его, конечно, можно теперь называть другом. Тот спит, хмуря во сне брови, поджимая губы, крепко цепляясь руками за край одеяла. Подросток подходит к спящему и начинает того гладить. По голове, по плечам. И спустя несколько минут Нам Гю успокаивается, дыхание восстанавливается, и он умиротворённо, тихо и глубоко дышит. Поправив одеяло, Су Бонг выходит и отправляется к себе, сразу же засыпая.

***

Сэ Ми никому не рассказала об увиденном. Но попросила парней из их домика узнать, как они там. Когда дети из их отряда вернулись, весело смеясь, двое влюблённых уже давно закончили этот слишком эмоциональный день.