Клыки удачи… (Перезагрузка)

«Легенды не лгут — они молчат там, где боль слишком велика для слов.   А правда… правда ждёт не того, кто ищет меч,   а того, кто осмелится спросить: «А что, если я ошибался?» *** После визита к Пэй Сыцзин, Чжо И Чэнь и Чжао Юаньчжоу вернулись в Ведомство по делам демонов под покровом вечерних сумерек. Уже в зале их ждали глава Ведомства — Фань Ин и заместитель командира Сыту Мин. В помещении витало напряжение, словно воздух был натянут, как тетива лука. — Как прошла встреча? — с нетерпением спросил Фань Ин, не скрывая тревоги. Чжо И Чэнь слегка улыбнулся, пытаясь смягчить обстановку: — Думаю, всё прошло хорошо. Чжао Юаньчжоу, как всегда, стоял в стороне — невозмутимый, молчаливый, будто высечен из камня. Его взгляд был устремлён вдаль, но в глубине глаз мерцала та самая решимость, которую он редко демонстрировал вслух. — Какие у вас дальнейшие планы? — поинтересовался Сыту Мин, обращаясь к обоим. Не дожидаясь ответа Чжо И Чэня, Чжао Юаньчжоу произнёс чётко и твёрдо: — Нам нужно найти горного бога Ин Лэя. Фань Ин нахмурился. — А Пэй Сыцзин? Когда она вернётся в Ведомство? — Она сказала, что завершит все дела в школе и присоединится к нам, — пояснил Чжо И Чэнь. — Тогда пока мы займёмся поисками Ин Лэя, — сказал Чжао Юаньчжоу. В его голосе промелькнула едва уловимая искорка удовлетворения. — Мне кажется, с этим юношей будет непросто. Фань Ин задумчиво постучал пальцами по подлокотнику кресла, словно взвешивая каждое слово. — Просто или нет — не имеет значения, — произнёс он наконец, поднимая глаза. — Вам нужно найти его — чего бы это ни стоило. И уговорить присоединиться к нам. От этого зависит слишком многое. *** За дверью, прислонившись к прохладной стене, всё это время стоял Бай Цзю. Он слушал, затаив дыхание.   «Похоже, они настроены серьёзно», — пронеслось у него в голове. Он лично не знал Ин Лэя, но слышал о нём. Говорили, будто тот некогда покинул священные горы Куньлунь, оставив за спиной титул горного бога ради мечты стать величайшим поваром Поднебесной. Имя его звучало в легендах: кто-то называл его безумцем, кто-то — гением. Но все сходились в одном: Ин Лэй не терпит пустых слов и не подчиняется приказам. Бай Цзю глубоко вздохнул и вышел из-за двери. Он робко взглянул на Чжо И Чэня, будто боясь нарушить хрупкое равновесие момента. — Брат Чжо… — тихо начал он. — Вы сегодня собираетесь искать Ин Лэя? Могу я пойти с вами? Чжо И Чэнь обернулся, и в его глазах мелькнула тёплая забота. — Бай Цзю, конечно, ты можешь пойти. Но… думаю, тебе лучше остаться здесь. Так будет безопаснее. Слово «безопаснее» повисло в воздухе, как упрёк. Бай Цзю смутился. Он не ребёнок, чтобы прятаться за стенами Ведомства, пока другие рискуют жизнью. Он хотел внести свой вклад — не словами, а делом. Но в горле встал ком, и он не нашёл, что ответить. — Хорошо, брат Чжо, — наконец промолвил он, опустив глаза. — Я подожду вас здесь. Его голос был тих, но в нём звучало не покорность, а обещание — обещание стать сильнее. Чтобы в следующий раз не стоять за дверью, а идти рядом. Чжо И Чэнь мягко кивнул, словно понимая всё, что осталось невысказанным. А Чжао Юаньчжоу, не глядя на юношу, лишь чуть сжал челюсти — и в этом жесте тоже читалось не осуждение, а признание. Где-то за окном ветер зашелестел листвой. Впереди их ждал путь к неизвестности. ***  Чжао Юаньчжоу и Чжо И Чэнь шли по узкой лесной тропинке, окружённой высокими деревьями, чьи ветви сплетались над головой, отсекая яркое солнце и оставляя на земле лишь дрожащие пятна света. Тишина леса была нарушена только шелестом листвы и редким щебетом птиц — будто сама природа затаила дыхание, ожидая, что скажут эти двое: человек, клятвенно обещавший убить демона мечом «Облачного света», и демон, добровольно ведущий его к тому самому мечу. Чжо И Чэнь шёл впереди, его шаги были ровными, как удар сердца, но в глазах — не привычная холодная решимость, а задумчивость, почти непозволительная для генерала. Он смотрел вдаль, туда, где, по слухам, среди туманных вершин Куньлуня стоял Храм Горного Бога, и где жил Ин Лэй — внук древнего божества, мечтавший не о битвах, а о том, чтобы сварить идеальную лапшу. Чжао Юаньчжоу следовал за ним, не нарушая дистанции, но и не отставая — как тень, которая сама решила, что пора стать спутником. Его лицо было спокойным, но в глазах, отливающих алым, читалось любопытство. Вдруг Чжо И Чэнь остановился. Не резко. Просто… замер. Потом медленно повернулся. — У меня есть вопрос, — произнёс он тихо, будто боясь, что слова разорвут хрупкую тишину между ними. Чжао Юаньчжоу едва заметно приподнял бровь. Генерал, который избегал лишних слов, как демон — святых реликвий, сам обращался к нему? Это было почти чудо. — Не стесняйся спрашивать, — отозвался он, не упуская случая поддразнить, — ты подаёшь надежды генерал. Может, скоро научишься здороваться без угрозы? Чжо И Чэнь закрыл глаза, будто пытался удержать внутри то, что уже рвалось наружу. Потом коротко бросил: — Забудь. Но теперь любопытство захлестнуло Чжао Юаньчжоу с такой силой, что даже его вечная ирония отступила. Он сделал шаг ближе, голос стал тише, почти человечным: — Ну же, спрашивай. Чжо И Чэнь опустил глаза. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине взгляда — там, где обычно была лишь ледяная решимость — мелькнула лёгкая досада. Не на демона. На себя. Он открыл рот и закрыл.   Пальцы его сжались в кулак — не от гнева, а от того, что слова не находили формы. Восемь лет он строил из себя стену. А теперь… теперь эта стена трещала от одного вопроса, который он боялся задать даже себе. «Если ты не был тем, кто убил их… то кто же?» Но спросить это — значило признать, что месть, ради которой он жил, могла быть ошибкой. А он не был готов к этому. Не сейчас, когда «враг» перед ним.  Чжао Юаньчжоу, мучаясь от любопытства, почти прошептал: — Пожалуйста. Ветер шевельнул листву над ними. Где-то вдалеке крикнул сокол — одинокий, резкий, как клинок, вынутый из ножен. Чжо И Чэнь поднял глаза. Посмотрел прямо в те алые бездны, что горели в зрачках демона. И не увидел в них злобы. Увидел ожидание. Увидел боль. Увидел того, кто тоже ждал ответа. Но вместо вопроса он сказал: — Нет. Не сейчас. И пошёл дальше. Быстро. Как будто боялся, что если остановится — развалится на части. Чжао Юаньчжоу не двинулся с места. Он смотрел ему вслед, и в уголках его губ дрогнула не усмешка, а нечто тихое, почти священное — надежда. «Ты уже начал сомневаться, сяо Чжо, — подумал он. — А значит, путь уже начался». Только тогда он последовал за ним — не как пленник, не как враг, а как тот, кто знает: «иногда, чтобы убить тьму, нужно сначала понять». *** Ин Лэй — если верить слухам, давно покинул священные вершины Куньлуня. Последние годы его видели не среди облаков и снежных уступов, а в шумных переулках Тяньду, где чай пах дымом, а еда — жизнью. Говорили, он открыл маленькую закусочную где-то на границе Четвёртого и Пятого кварталов, где подают бульон, от которого «душа вспоминает, зачем родилась». Чжо И Чэнь шёл первым. Его походка была размеренной, почти беззвучной, как у тени. Лицо — непроницаемое, взгляд — холодный, отстранённый. Он не разговаривал без нужды, не смотрел по сторонам, будто весь мир вокруг был лишь фоном для невидимой цели. Его одежды, строгие и без излишеств, лишь подчёркивали эту сдержанную отстранённость. Чжао Юаньчжоу следовал за ним на полшага позади — не потому что подчинялся, а по собственному усмотрению. Его осанка была безупречна, накидка с лисьим мехом слегка колыхалась на ветру, а уголки губ, как всегда изогнуты в лёгкой, едва уловимой усмешке, полной сарказма и превосходства. — Ты уверен, что он ещё здесь? — спросил Чжао Юаньчжоу, не скрывая иронии. — Может, он уже уехал в Шу, чтобы варить лапшу для монахов? Или, не дай небо, устроился придворным поваром у самого императора? Хотя… вряд ли. Придворные блюда — сплошная показуха. А Ин Лэй, насколько я слышал, презирает всё, что не идёт от сердца. Даже если это императорский указ. Чжо И Чэнь не ответил сразу. Лишь чуть замедлил шаг, прежде чем произнести: — Три дня назад его видели в «Чайной у моста Лунъюэ». Готовил лично — для одной старухи, которая принесла ему миску риса и сломанную чашу. Он принял. Значит, ещё в городе. — Как трогательно, — протянул Чжао Юаньчжоу, прищурившись. — Бог, опустившийся до уровня нищенки с чашей. И всё ради чего? Ради того, чтобы варить бульон в дырявом котле и прятаться от мира, который, кстати, очень хочет с ним поговорить? — Он не прячется, — тихо возразил Чжо И Чэнь. — Это его выбор. — Выбор — роскошь для тех, у кого ещё есть что терять, — с лёгким смешком ответил Чжао Юаньчжоу. — А он, похоже, уже всё потерял. Кроме кастрюли. *** Первым делом они зашли в «Десять Струй» — трактир на углу улицы Баохэ, где собирались купцы, знатные господа и обычные люди, которые не боялись платить золотом. Воздух здесь был густ от запаха жареного лука, крепкого вина и дыма старых печей, а стены, пропитанные веками разговоров, хранили больше тайн, чем императорские архивы. Хозяин, пухлый мужчина с румяными щечками, узнал Чжо И Чэня сразу — и побледнел.   А когда он взгляд перевёл на рядом стоявшего мужчину в чёрном, с глазами, отливающими алым даже при дневном свете, он вовсе стал заикаться. — Г-генерал… из Ведомства? — пробормотал он, вытирая руки о фартук, хотя руки у него были чистыми. — Мы ищем Ин Лэя, — сказал Чжо И Чэнь, не повышая голоса. — Н-не видел… давно… может, месяц назад? — запнулся хозяин. И вдруг из дальнего угла трактира донёсся голос — хриплый, как шелест сухих листьев, но несущий в себе вес целой эпохи. — Вы хотите правду? — спросил тот, кто говорил. Все обернулись. У стены, в тени, сидел рассказчик — человек без имени, но с лицом, исчерченным временем, как свиток, прочитанный тысячу раз. Его одежды были просты, почти нищенские, но на поясе висела маленькая деревянная дощечка с вырезанными символами — знак тех, кто хранит устные летописи. В руках он держал чашу чая, но не пил — лишь грел ладони, будто возвращал тепло уходящим годам. Он заговорил и весь трактир замер, как по команде. — Молодые люди думают, что тьма — это то, что приходит ночью. Но настоящая тьма — это то, что остаётся после света. Когда свет убивает то, что любит, и называет это справедливостью. Он сделал паузу. Потом продолжил, медленно, как будто каждое слово было выстругано из кости: — Давным-давно, когда небеса ещё не знали боли, а демоны не прятались в трещинах между мирами, существовали двое. Один — Бинъи, чьё имя означало «чистота рассвета». Другой — Ин Лун, чьё имя переводили как «тень без конца». Люди звали их божеством и демоном. Но те, кто слышал их смех в горах Куньлуня, знали: они были одним духом в двух телах. — Они не сражались. Они спорили — о том, можно ли спасти мир, не разрушив его. Бинъи верил в порядок. Ин Лун — в свободу. Ни один не был прав. Ни один — не виноват. Голос рассказчика стал тише, но в нём зазвучала боль, будто он сам был там, в тот день. — Так гласит старая песнь странствующих сказителей. Кто знает, сколько раз её перепевали у костров, сколько раз переписывали на старых свитках? Может, имена поменялись местами, может, слова исказились… но суть — как корень под пеплом: не сгнивает. Он сделал паузу, будто давая слушателям вспомнить, что все легенды — это правда, завёрнутая в дым. — Говорят, однажды небеса сказали Бинъи: «Выбери. Или он, или мир».   И тогда Бинъи взял меч Облачного света — клинок, выкованный, по преданию, из «слёз луны и костей первых звёзд» — и пронзил сердце того, кого любил больше жизни. В трактире стало так тихо, что слышно было, как капает вода с крыши. — В ту ночь, как поют старые баллады, всё замерло: ветер, реки, даже тени. А Ин Лун… он не закричал. Не проклял. Он лишь прошептал: «Ты победил сегодня… но тень моего гнева останется в мире. И когда небеса снова потемнеют, я вернусь. Или кто-то придёт вместо меня». Рассказчик поднял глаза — мутные, но пронзительные и посмотрел прямо на Чжао Юаньчжоу. — С тех пор демоны стали другими. Не просто злыми — опустошёнными. Как будто в них что-то сломалось. А люди… люди начали бояться не тьмы, а правды. Потому что правда — это не всегда победа. Иногда это — выбор, который никто не хочет делать. Он опустил взгляд, будто устал от собственных слов. — Верите ли вы в эту историю? Не важно.   Важно то, что она живёт. И пока кто-то боится задать вопрос: «А что, если Бинъи ошибся?» — проклятие будет возвращаться… снова и снова. Тишина повисла над трактиром, густая, как дым над очагом. Чжо И Чэнь стоял неподвижно. Его пальцы, лежавшие на рукояти меча, чуть сжались — не от гнева, а от внутреннего сдвига, будто что-то в его мире едва заметно треснуло. Он не смотрел на рассказчика. Не смотрел на Чжао Юаньчжоу. Он смотрел внутрь себя — туда, где восемь лет хранилась только одна истина: «Он убил мою семью. Он должен умереть».   А теперь эта истина… «дрогнула?» Чжао Юаньчжоу, напротив, не отвёл взгляда. Он встретил глаза рассказчика и в его лице, обычно маске насмешки и театрального спокойствия, мелькнуло нечто редкое: признание.   Не гордость. Не вызов. Просто — «да, я знаю». Он медленно провёл языком по маленьким клыкам — жест, почти звериный, будто сдерживал не слова, а воспоминание, слишком тяжёлое для произнесения. Потом, тихо сказал: — Выбор… всегда делается дважды. Сначала — сердцем. Потом — мечом. Голос его был тих, но в нём звучала усталость тысячелетий. Чжо И Чэнь резко повернул голову. Впервые за всё время он взглянул на демона — не как на врага, не как на инструмент, а как на того, кто носит ту же рану, только с другой стороны. Но он ничего не сказал.   Не мог.   Потому что если бы заговорил сейчас — признал бы, что сомневается. А сомнение — это первая трещина в клятве мести. Вместо этого он шагнул вперёд, к хозяину, и спросил — ровно, холодно, как будто ничего не произошло: — Где Ин Лэй? Хозяин, дрожа, упал на колени. — Он был здесь на рассвете! Ушёл в сторону Рыбного рынка! Больше ничего не знаю! Чжо И Чэнь кивнул и развернулся к выходу. Его шаги были чёткими, как всегда. Но плечи — чуть ссутулены, будто невидимая ноша стала тяжелее. Чжао Юаньчжоу задержался на мгновение. Он бросил на пол монету — не в плату, а как жест уважения к тому, кто осмелился сказать правду вслух. Потом, уже у двери, остановился и, не оборачиваясь, тихо произнёс: — Спасибо за честность.   Жаль, что она пришла так поздно. И вышел — вслед за Чжо И Чэнем, идя рядом с ним, как равный.   Как тот, кто тоже несёт выбор.   Как тот, кто знает: «меч Облачного света ищет не убийцу, а того, кто готов простить». *** Улица за трактиром была пуста. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные тени, будто само небо растягивало время, давая им шанс сказать то, что нельзя сказать при свидетелях. Чжо И Чэнь шёл впереди, не оглядываясь. Его плащ колыхался на ветру, как крыло раненой птицы. Он не спешил. Не злился. Просто… шёл, будто пытался уйти от чего-то, что преследовало его не снаружи, а изнутри. Чжао Юаньчжоу следовал с ним рядом. Достаточно близко, чтобы слышать дыхание. Достаточно далеко, чтобы не нарушить хрупкое равновесие. Наконец он нарушил молчание. — Ты веришь ему? — спросил он, голосом, лишённым обычной насмешки. Просто — вопрос. Как будто спрашивал: «Ты тоже это чувствуешь?» Чжо И Чэнь не ответил сразу. Он остановился у перекрёстка, где ветер с запада приносил запах рыбы и соли. Потом тихо сказал: — Я верю только тому, что видел собственными глазами.   Ты убил мою семью. Это — правда. — А если бы я сказал, что не помню? — спросил Чжао Юаньчжоу, и в его голосе впервые прозвучала не дерзость, а голая уязвимость. Чжо И Чэнь резко обернулся. — Что? — В ту ночь… когда я вошёл в Ведомство… — Чжао Юаньчжоу опустил взгляд, будто стыдясь признаться даже себе. — Мои руки двигались сами. Глаза видели, но разум… разум был пуст. Как будто кто-то другой смотрел сквозь меня. Кто-то… очень злой. Он поднял глаза — алые, но без огня. Только боль. — Ты думаешь, мне приятно знать, что мои руки пролили кровь твоего отца? Что я стоял над телом твоего брата и не мог остановиться?   Я не убивал их, Чжо И Чэнь.   Я сосуд злой энергии. А сосуд не выбирает, что в него нальют. Чжо И Чэнь сжал челюсти. Его пальцы инстинктивно легли на меч — не чтобы выхватить, а чтобы удержать себя. — Ты хочешь, чтобы я пожалел тебя? — выдавил он. — Нет, — тихо ответил демон. — Я хочу, чтобы ты не видел во мне ни врага, ни чудовища. А того, кто тоже потерял всё и не может умереть, пока не исправит то, что сделал. Ветер шевельнул его чёрные волосы. На мгновение он показался не Великим демоном Пустоши, а человеком, уставшим от вечности. — Рассказчик прав, — продолжил он. — Правда — это не всегда победа. Иногда это — признать, что ты ошибался.   А ты… ты всё ещё цепляешься за месть, как за последнюю доску в океане. Но что, если эта доска — ложная? Чжо И Чэнь отвернулся. Его грудь вздымалась, будто он боролся не с демоном, а с собственной памятью. — Если ты лжёшь… — начал он, но не договорил. — Тогда убей меня, — перебил Чжао Юаньчжоу. — Убей сейчас. Здесь. Без меча Облачного света. Просто… руками.   Но если я говорю правду… тогда, может, стоит задать себе вопрос:   Кто на самом деле несёт вину за ту ночь? Я — или то, что овладело мной? Тишина повисла между ними — плотная, как туман над рекой. Чжо И Чэнь медленно опустил руку с меча. Он не ответил. Не мог.   Потому что впервые за восемь лет он не знал, что ответить. Чжао Юаньчжоу не стал настаивать. Он просто развернулся и пошёл дальше.  — Пойдём, — сказал он, почти ласково. — Рыбный рынок ждёт.   И я надеюсь, мы там найдём Ин Лэя… Чем быстрее мы двинемся в путь к мечу, тем скорее положим конец всему этому. Чжо И Чэнь постоял ещё мгновение. Потом шагнул вслед за ним. *** Следующие несколько часов они шли молча обыскивая чайные, закусочные и уличные лотки — всё, где подавали еду, пропитанную не только специями, но и силой. Ин Лэй не просто готовил. Он вкладывал в каждое блюдо частицу своей сущности и потому его кухня была не просто едой, а своего рода заклинанием. В «Парящем Бамбуке», чайной у реки, пожилой слепой чайный мастер поднёс Чжо И Чэню чашу без слов. Тот выпил. И в глазах его, обычно ледяных, мелькнуло что-то похожее на воспоминание. — Он был здесь вчера, — сказал он, не открывая глаз. — Готовил бульон из костей бифаня и корней лунного имбиря. Пил чай молча. А перед уходом… оставил одну чашу нетронутой. Он сделал паузу, будто давая словам осесть. — Я вам скажу где его искать. Это место называется «Три палочки и капля смысла». Его закусочная — на берегу у моста Лунъюэ, там, где река поворачивает к храму Забытых Богов. Дым от его очага виден даже в туман. Чжао Юаньчжоу фыркнул. — Поэзия на кухне? Как мило. Может, он ещё и стихи соусом на тарелках пишет? Чжо И Чэнь молча поклонился старику. — Благодарю. Где-то в этом городе, за занавеской пара и шума, горный бог, ставший поваром, готовил свои божественные блюда. *** Он сидел на низкой скамье у входа в свою закусочную — «Три палочки и капля смысла», — запрокинув ногу на колено и беззаботно покачиваясь. Его рыжие волосы, собранные в небрежный узел на затылке, упрямо выбивались прядями — огненные нити, будто резвящиеся на ветру по собственной воле. А под острым подбородком, обрамляя улыбку, что то и дело мелькала на его губах, пышной волной струилась рыжая борода — не густая, как у старого отшельника, но живая, как пламя в печи: чуть растрёпанная, искрящаяся на солнце, будто в ней тоже таился огонь. Она придавала его юному лицу не возраст, а характер — дерзкий, непокорный, как у того, кто знает: даже боги должны иногда выглядеть немного дико, чтобы не забыть, откуда родом. Лицо — юное, почти мальчишеское, с чёткими чертами — сияло живостью, будто внутри него горел маленький, неугасимый огонь. А в глазах, янтарно-золотых, как закат над Куньлунем, плясали искорки — то ли смеха, то ли древней, горной мудрости, прикрытой кулинарной шуткой. На поясе, поверх простых поварских одежд, испачканных пятнами соуса, уксуса и дыма, висел кухонный тесак — широкий, тяжёлый, с лезвием, потемневшим от времени и бесчисленных разделок. Рукоять была обмотана потёртой кожей, а на обухе — едва заметная трещина, словно от удара по кости дракона. Это было не оружие. Или… было — но не для битв. Говорили, что этим тесаком Ин Лэй не только рубил мясо, но и рассекал иллюзии. Что однажды он одним взмахом рассёк демоническую печать, запечатавшую источник чистой воды, и вода хлынула, как слёзы небес. А другой раз — разрубил стол посередине, чтобы положить конец спору между двумя купцами: «Пусть правда ляжет ровно, как половина стола», — сказал он тогда. Теперь тесак покоился у его бедра — не как угроза, а как продолжение руки. Как напоминание: даже тот, кто выбирает кастрюлю вместо меча, не забывает, как им пользоваться. На нём были простые поварские одежды, но держался он так, будто облачён не в грубую ткань, а в расшитые церемониальные шелка — с той непринуждённой грацией, что рождается не от статуса, а от полного владения собой. Он звался Ин Лэй — внук Великого горного бога Ин Чжао, того самого, что когда-то управлял снегами, грозами и дыханием земли. Но сам Ин Лэй давно отказался от титулов. «Боги не варят лапшу», — говорил он, — «а я научился варить так, что даже духи плачут». Он увидел их первым. — О, — протянул он, не вставая, — если это не сам генерал Чжо И Чэнь. Я уж думал, ты забыл, как пахнет настоящий бульон. Чжо И Чэнь остановился в нескольких шагах. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине взгляда мелькнуло нечто тёплое — едва уловимое признание. — Ты не изменился, Ин Лэй. — А ты — слишком изменился, — усмехнулся тот, поднимаясь. — Когда-то ты мог съесть мою лапшу даже без палочек, только пальцами, потому что было горячо и вкусно. А теперь стоишь, как статуя у ворот Преисподней. Что, Ведомство высушило тебе душу? Чжао Юаньчжоу, стоявший чуть позади, издал короткий смешок. — Интересно, — произнёс он, — вы с Чжо И Чэнем знакомы, как два старика на базаре. А я-то думал, он вообще не ест. Только дышит холодом и пьёт молчание. Ин Лэй повернулся к нему, прищурившись. Оглядел с ног до головы — без страха, но с явной иронией. — А это ещё кто? Надменность в человеческом обличье? Или просто человек, одолживший надменность на время? — Чжао Юаньчжоу, — представился тот с лёгким поклоном, в котором не было ни тени уважения — лишь безупречная форма, холодная и отточенная, как лезвие. — И да, я именно тот, кто пришёл забрать тебя из этой… кухонной норы. — Забрать? — Ин Лэй расхохотался, бросил палочки на стол и отряхнул ладони, будто сметая пыль с собственного достоинства. — Меня не «забирают», красавчик. Меня убеждают. А если не убеждают — остаюсь там, где пахнет лапшой и счастьем. И вообще, ты кто такой, чтобы указывать мне? — Я уже представился, — с ледяной вежливостью ответил Чжао Юаньчжоу. — Но если ты не расслышал — могу повторить. Для особо одарённых. Ин Лэй прищурился, но тут же махнул рукой и ткнул пальцем в Чжо И Чэня. — Я имел в виду не это, брат Чжо. Тебя-то я, конечно, уважаю и всё такое… Но я не пойду с вами. Это — дела всей моей жизни, и я не готов бросить всё ради неизвестности. Даже ради тебя. Чжао Юаньчжоу не выдержал: — Как от такого Великого горного бога, как Ин Чжао, мог родиться такой балбес? Ин Лэй застыл. Улыбка сползла с лица. — Да кто ты такой вообще? — спросил он медленно, с нарастающим напряжением. — И откуда ты знаешь моего деда? — Кто я такой — не важно, — ответил Чжао Юаньчжоу, не снимая маски спокойствия. — Лучше скажи: знает ли твой дед, что ты здесь, в мире смертных, играешь с кастрюлями и сковородками вместо того, чтобы исполнять свои обязанности горного бога на Куньлуне? Ин Лэй нахмурился. Откуда этот человек знал столько? Он ведь скрывал даже название своей закусочной. — Мой дед всё знает, — наконец произнёс он. — Он сам отпустил меня. И вообще… это не твоё дело. Чжо И Чэнь, стоявший в стороне, мягко, но твёрдо вмешался: — Довольно. Вы оба достаточно могущественны, чтобы превратить этот квартал в пустошь, если начнёте сражаться. А я не хочу, чтобы Тяньду пострадал из-за словесной перепалки. Он сделал паузу, переводя дыхание. В его голосе не было упрёка — только усталая решимость. — Ин Лэй, нам нужен ты. Чтобы найти меч Облачного света. — Зачем его искать? — возразил тот, всё ещё настороженно поглядывая на Чжао Юаньчжоу. — Его столетиями искал клан Чжо, но так и не нашёл. С чего ты решил, что на этот раз получится? — Потому что на этот раз у них есть я, — сухо ответил Чжао Юаньчжоу. — И что с того? — Ин Лэй скрестил руки на груди. — Зачем вообще искать этот меч? И зачем я вам? У меня полно вопросов, но ни одного ответа. Чжо И Чэнь посмотрел прямо в глаза Великого демона.   — Чтобы убить Чжу Яня. Тишина накрыла улицу, как пар над котлом. — Верно, — спокойно добавил Чжао Юаньчжоу. — Чтобы убить меня. Ин Лэй моргнул. Потом ещё раз. Его глаза, обычно искрящиеся озорством, расширились от изумления. — …Чего-о-о? — выдавил он. Пауза. Ветер колыхнул занавеску над дверью закусочной. — Так ты… тот самый Великий демон Пустоши? — наконец спросил он, голос дрогнул. — Тот, кто восемь лет назад уничтожил Ведомство по делам демонов… и убил старшего брата и отца брата Чжо? — Да, — коротко ответил Чжао Юаньчжоу. Ин Лэй фыркнул, но в его смехе не было веселья. — Мой дед рассказывал о тебе. Говорил, что ты был… другим. Вот уж не думал, что ты превратишься в жестокого убийцу. — Я не стал убийцей, — тихо сказал Чжао Юаньчжоу. — Я стал тем, кем должен был быть. И теперь хочу, чтобы генерал Чжо убил меня. Чтобы всё закончилось. Ин Лэй опустил глаза. Его пальцы нервно постучали по деревянной скамье. — Простите, — сказал он наконец, — но я не стану в этом участвовать. Чжу Янь, конечно, зло и всё такое… Но он тоже живой. А я уважаю всё живое. Он вздохнул, вспоминая, как каждый раз, прежде чем зарезать курицу для бульона, сто раз просил Небеса о прощении. А тут — живой человек. Нет. Он не подпишется под убийством, даже если оно названо «спасением». — Я всего лишь слабый юный горный бог, — добавил он, поднимая глаза. — Мне всего-то двести лет — это ещё детство по вашим человеческим меркам. Я вам буду только мешать. Я не помощник. В мыслях крутилось другое: «Что происходит? Зачем брат Чжо связался с этим демоном? И почему доверился ему?» Чжо И Чэнь, будто угадав его сомнения, сказал мягко: — Ин Лэй… госпожа Пэй уже согласилась. И Бай Цзю тоже. Ты нам нужен. — Они согласились? — удивление вновь вспыхнуло в глазах повара. — Так вы даже не сказали, зачем я вам? — Чтобы готовить еду, — спокойно ответил Чжао Юаньчжоу, и в его голосе впервые прозвучал не сарказм, а странная, почти человеческая усталость. — Ты же не хочешь, чтобы твои друзья умерли с голоду во время путешествия, прежде чем найти меч. Всё просто: вы помогаете друг другу. Я помогаю вам. В итоге — все в выигрыше. Каждый получает то, что хочет. Ин Лэй конечно же знал заочно и Бай Цзю и госпожу Пэй а Чжо И Чэня знал лично. Каждый демон должен стать на учёт в ведомстве прибыв в смертный мир и получить все необходимые документы, чтобы оставаться в мире смертных на законных основаниях. Так они и познакомились все. Если они во время путешествия умрут с голоду, Ин Лэй себя не простит. — Мне нужно подумать, — сказал Ин Лэй. — Хорошо, — ответил Чжо И Чэнь. Завтра я отправлю стража за твоим ответом. Надеюсь ты согласишься. Он кивнул и развернулся, готовый уйти. Чжао Юаньчжоу последовал за ним, не оглядываясь. А Ин Лэй остался сидеть на скамье, глядя на закат. Перед глазами стоял образ деда — старого горного бога в белых одеждах, стоящего на вершине Куньлуня. «Иногда, внук, самое великое служение — не быть богом… а быть тем, кто накормит всех, кто нуждается в еде». Он глубоко вздохнул, встал и медленно зашёл внутрь закусочной.   В котле на огне уже булькал бульон.   Для пятерых.   На случай, если они вернутся. *** «Выбор… всегда делается дважды. Сначала — сердцем. Потом — мечом.  Чжао Юаньчжоу.  *** Авторские заметки.  Стоит сказать, что перевод имён «Бинъи» и «Ин Лун» — намеренно искажён автором.  В древних свитках их имена записаны как 冰夷 (Bīngyí) и 应龙 (Yìnglóng) — и каждое из них несёт в себе смысл, почти непереводимый на человеческий язык. 冰夷 (Bīngyí) — от 冰 «лёд» и 夷 (древнее имя водного божества) — в классической мифологии означает бога Жёлтой реки, духа холода и границы между мирами. Его зовут также «тот, кто стоит на льду, не дрожа», «хранитель замёрзшего времени», «ледяной страж, чья красота — безмолвна, а долг — непреклонен». 应龙 (Yìnglóng) — от 应 «откликаться, являться в ответ на зов» и 龙 «дракон» — это не просто демон или тень, а древнейший божественный дракон, повелитель дождей и гроз, который появляется лишь тогда, когда мир рушится. Его имя значит: «тот, кто приходит, когда всё уже потеряно». Он — не зло, а последняя надежда, пробуждённая в час великой тьмы. Однако странствующие сказители, перепевая эту историю веками, упростили её — заменили божественные титулы на человеческие метафоры, чтобы боль стала понятнее, а выбор — чётче. Всё, что вы только что прочитали, — легенда. Как все легенды, она соткана из трёх нитей: одной правды, одной боли и одной надежды, что кто-то когда-нибудь поймёт — и простит. 冰夷 (Bīngyí) — не просто «чистота рассвета», а бог, застывший в долге, чья душа стала льдом ради порядка. 应龙 (Yìnglóng) — не «тень без конца», а древняя сила, разбуженная болью мира, которая не злая, а опустошённая — потому что её зовут только тогда, когда всё уже потеряно. Именно поэтому их трагедия так глубока: Один должен был сохранить мир, даже убив любовь. Другой — вернуться, даже если мир его больше не ждёт. Настоящая история 冰夷 и 应龙 ещё не раскрыта. Но скоро… Очень скоро — правда выйдет из тени. *** Примечание переводчика.  Бифань (毕方) — огненная птица из «Книги гор и морей» (山海经). Описывается как существо с одним крылом и одним глазом, тело её — алого цвета, с узорами, подобными облакам. Где ступает бифань, там возникает великий пожар. В древности её считали предвестницей войны и хаоса. Однако в некоторых северных свитках говорится: «Если бифань молчит — она несёт не пламя, а пепел прошлых судеб. Её кости хранят память о том, что сгорело, но не исчезло». *** Жалко птичку. 🥹