Тот, кто видит

      Берлин встретил меня тяжелым воздухом. Чопорный город был под гнетом самых страшных нацистских тайн. Казалось, из-за каждого чистенького двора и ухоженного закоулка в спину впиваются чужие взгляды; слышался шепот, и каждый встречный был готов подставить подножку или запятнать твою репутацию. Жуткое ощущение «раздевающего» догола места будоражило во мне самое страшное предчувствие. Палачи, душегубы, изверги, человеконенавистники и просто немцы — все это было ужасающе прекрасно и заставляло кровь в жилах застывать. А может быть, я просто убедила себя в том, что военизированный город слишком "железный". Из глубины вокзала показалась небольшая кучка людей в черной форме. Посередине тяжело выхаживал толстый офицер, звеня железками и медалями, а за ним бежали двое молодых парней, составляющих личную охрану. Игнац при виде него оживился и даже приобрел некоторый незнакомый мне раньше душевный вид: улыбнулся и широко расставил руки. Для меня он всегда был тяжелым и угнетающим, а сейчас словно летел на крыльях, радостный и по-детски неудержимый. Этим человеком был Карл Нойманн: с круглым пухлым лицом, почему-то багряно-красного цвета, живыми, чрезвычайно хитрыми голубыми глазками и острым, но коротким носом. Губы у него были при этом тонкие и всегда в улыбке — какая-то дурная убийственная легкость была в этом изгибе губ. У Карла была толстая, но очень энергичная шея и сразу начинались плечи, круглые, почти дамские. Ладони у него были пухлые, с короткими пальцами, на одном из которых сверкало безупречно вычищенное серебряное кольцо. Сам Карл был невысокого роста, имел короткие и смешно расставленные при ходьбе ноги и явно проигрывал своему брату в красоте. Но Карл выиграл у жизни в другом. Он был из разряда патологических палачей, которые становились таковыми не по воле судьбы, а сами когда-то открыли в себе этот гнетущий талант. Эта бешеная берлинская мода — иметь профессию, связанную с убийствами и геноцидом. Она поднимала с колен безликих тварей, безымянных и робких… Простой фермер становится карателем, сопровождающим несчастных жертв на их последнем пути. Он никто и звать его никак, но здесь его сила больше, чем сила самой Жизни! Именно так, получая власть над чем-либо большим, простой человек превращается в кровососущее животное, изощряя низменный разум, не отягощенный интеллектом, в различных ухищрениях для убийств. Может быть, он за что-то мстит, может быть чего-то не понимает, но делает вид, а может быть просто ему дали волю. Самое страшное, что они без зазрения совести имели детей, жен, все блага на свете, но при этом яростно нуждались в сворачивании шей. Это было влечение, страсть, в конце концов, работа. Это не были люди, похожие на маньяков, но с ними было страшно и душно. Лишь прикрываясь человеческой культурой, семьями, выездами, шикарными загородными резиденциями, они творили страшное, но по меркам Второй мировой «благое» дело. Это было гнетущее чувство, которое вызывало физическую боль где-то под ребрами. При таком чувстве не хотелось есть и пить, ты словно заболевал и слабел, одуревал от одной единственной мысли, что за всем этим стоит только ледяная темнота. Ты не мог попросту перестать думать о том, что эти люди могли с тобой сделать. Это была такая абсолютная форма власти, когда ты сползаешь вниз и отказываешься от всего, разве только быть на полу… Жизнь становится как песок на зубах, такой приторной и яркой, что ты будешь благодарен за каждую секунду, подаренную перед смертью. Смерть кажется более знакомой. Я поморщила нос, взглянула на высоко стоящее в хмуром небе полуденное солнце и сплюнула на пол: во рту горчило.       К слову, Карл имел звание оберштурмбаннфюрера SS, держал при себе адъютанта и телохранителя, а также личного шофера на Mercedes-Benz 230 W153, пленительно черном и блестящем, как новая игрушка. Адъютант, точно пружина, подскочил к неповоротливому Карлу, который в ожидании открытия дверей что-то с увлечением трещал в ухо младшему брату. Наконец, Карл грузно упал на сиденье, и машина измученно качнулась, приняв его грузную тяжесть. Нойманн-младший медленно подошел ко мне и измерил раздраженным взглядом. Пока Карл что-то объяснял своему водителю, Игнац коснулся моих плеч, сразу впиваясь в них своими острыми пальцами и затолкал на заднее сиденье этого немецкого железного коня. Сам он распластался рядом со мной по-барски, нарочно ударив меня углом локтя в плечо. Я уселась в машине с дрожью в коленках, совершенно смущенная, как будто меня сюда не приглашали и все это дурной сон. Это был другой мир, и он был мне не по размеру. Я чувствовала себя маленькой и глупой среди всего этого. Нужно было многому научиться, многое посмотреть, но времени не было. Поэтому я все еще была трепещущей жертвой, но уже знала: и из этого тоже можно извлечь удовольствие. Главное — чтобы они не заметили, как я вливаюсь в их игру. Играть я собиралась на победу. Карл привез нас к своей загородной резиденции. Это была окраина Берлина, райский уголок, где кровожадные страсти затихали. Вилла была внушительной, чопорной и строгой, беловато-серого цвета. Этот двухэтажный просторный дом с мансардой казался безжизненно-монументальным. В нём не было ни уюта, ни тепла и казался скорее штабом, чем жилищем. Он буквально утопал в аккуратно выстриженных туях и мрачно-зеленых кипарисах. Вокруг был простор и свежий лесной воздух, но свобода здесь была такой же, как и в Берлине: мнимой и будоражащей. От ворот тянулась гравийная дорожка, идеально ровная, без единого сорняка, что выдавало в Карле внимательного хозяина, педантичного и немного грубого. На входе растянулось широкое крыльцо с массивными колоннами. Все здесь было болезненно вымыто, вместе с жизнью, добром, теплом и семьей. Здесь не было никакой души, точно дом еще один соратник Карла — строгий эсесовец, рапортующий свысока. Вдоль фасада виднелись несколько флагов, один из которых едва заметно трепетал на ветру: красный, с чёрной отметкой, от которой по спине пробиралась дрожь. У двери — охранник в форме SS с непроницаемым лицом, как у статуи. Его взгляд скользнул по прибывшим, без интереса, а с привычной проверкой. Это был музей, сокровищница зверя, которую можно было рассматривать под лупой, но обязательно издалека, чтобы не стать таким же заложником какого-то каменного одиночества. Карл воодушевленно взял на себя такую редкую роль хозяина, но перебрал: гостеприимство совершенно не подходило ему. Пропустив меня и элегантно подав руку, чтобы я взобралась по лестнице, Карл захлопнул дверь. Манерность этого господина меня отталкивала, но все свои отрицательные чувства я уже не столько презирала, сколько коллекционировала.

Мне хотелось исследовать темноту по-настоящему

Внутри стояла гулкая, режущая тишина. Здесь ее не нарушали, по всей видимости, давно. Вокруг витал запах лаванды, полированной древесины и табака. Я посмотрела себе под ноги. Холл был выложен холодной мраморной плиткой, а слева располагалась широкая лестница с тёмно-красным ковром, ведущая вверх. Карл бежал как заведенный, а Игнац, открыв рот, все оглядывал с восхищением. Кажется, он был настоящим, но ненадолго. Я же за ними не успевала, только уменьшаясь под давлением этих безразмерных стен. Справа был строгий кабинет с высоким потолком, тяжёлыми шторами, массивным письменным столом, старинным глобусом и портретом такого неприятного человека, как Генрих Гиммлер. Всё было чётко, выверено до сантиметров, геометрично — подчёркнуто немецкое. Нойманн-старший скинул китель на стул из красного дерева и принялся носиться как толстый индюк по безупречно отдраенной кухне в поисках провизии и серванта. Я с замиранием оглядела столовую. Посередине стоял дубовый обеденный стол, а в шкафах — серебряные приборы и фарфоровая посуда с гербом на ободке. На стенах висели картины в строгих рамах: охота, батальные сцены, портреты. От всей этой чопорной ненастоящести у меня быстро закружилась голова. Карл Нойманн держал свою виллу так же, как и людей: в порядке, под контролем, без излишеств. Даже если ты гость, ты здесь только по его доброй воле. — Марта! Марта! Подай чего-нибудь к столу, ну же! Быстрее! Не видишь, у меня гости! По ступенькам послышались чьи-то маленькие, но торопливые шажки. В столовую с подносом вошла прислуга. — Вы садитесь, господа, садитесь, не стесняйтесь! Сейчас что-нибудь сообразим! Меня здесь давно не было. Работа, знаете! Так приятно почувствовать себя человеком и поухаживать за кем-то! Очень люблю это дело, да не с кем! Он трепыхал своими толстыми ладонями, тряс пальцами и смеялся, становясь еще более суетливым. — Брат, ты меня обижаешь: с таким домом и не иметь жены! Скажи, что это только мои слова! — отозвался восхищенный Игнац. Карл дернул плечами и даже как-то покраснел, становясь багровее обычного: — Нет, жены не приобрел. Я только работаю да работаю, а задач все больше и больше. Такой уж у нас шеф. Девочки только иногда, ну, вы понимаете. Чтобы расслабиться. Игнац хмыкнул, закинул ногу на ногу, выдохнул и огляделся. — Ты так когда-нибудь сгниешь, Карл! Или девочки закончатся! Ты себе не подумывал оставить приемника? — Да жены же нет, говорю, — пробубнил Карл себе под нос, гремя стаканами. Он немного напрягся, будто знал, что сейчас ответил совсем не так, как требовала ситуация. Нойманн-младший снова поднял эту тему. Тему желания попасть под начало брата и служить в составе подразделений SS. Карл сам никогда не начинал разговоров об этом, а Игнац, прославившийся дерзким и напористым характером, не мог пройти мимо и в который раз не попытать удачу. Карл был не глуп, но Игнац тоже умело играл, поэтому они до сих пор находились в разных социальных статусах и даже родах войск. Игнацу было двадцать пять, а Карлу тридцать шесть. — Как всегда, ты предсказуем, Карл. Ты действительно думаешь, что несколько лет разлуки заставили бы меня забыть, какой ты есть? Это было бы слишком просто для меня. Наследницами могут быть только женщины? Конечно. Но я думаю, что остановлю свой выбор на одном мужчине. Игнац метнул на меня свой холодный взгляд, напомнив что может быть жестоким когда хочет. Сейчас он играет с более сильным оппонентом, поэтому открыт для боя. Его могут в первый раз передо мной обыграть, не разрешить, встать выше, а Игнаца это напугало в самых страшных формах. Подавить как младшего, может быть не совсем красиво, как хотелось бы этому герою моих кошмаров. Есть настоящий человек, который может не примириться с капризами Игнаца, и это вызывает у Нойманна-младшего страх. Он не может быть для меня таким простым и прозрачным, в которого можно вот так вот просто попасть. В этих голубых океанах можно было плавать, устроить парусную регату, отдыхать, наслаждаться видом, пить из них, и в конце концов, утонуть, захлебываясь в этой стихии. — Ты хочешь быть полезным, Игнац, но полезность — понятие растяжимое. К полезности нужно подстраиваться и учиться, состязаться, гнаться. Игнац, не в силах справиться со своим взбаломошным темпераментом, резко вскочил со стула. Марта уже разложила перед нами блестящие вилки, но Нойманн скинул их на пол. Его слабости так просты и понятны, а он всегда казался таинственным. Его разоблачили сразу, со всего размаха. — Когда же ты, дорогой герр оберштурмбаннфюрер, прекратишь видеть во мне мальчишку?! Что это за непозволительная прозорливость, не приносящая мне пользы? Не слишком ли ты заигрался в свои ворота? Не забывай, что твой брат — не пешка в твоей игре! Полагаю, у тебя действительно есть великолепная возможность пользоваться своей памятью о нашем совместном детстве, но тебе давно не двенадцать, а мне не год от роду! Это будет непозволительной наглостью, но я служу Рейху с тридцать девятого. А ты все еще преуменьшаешь мои честные заслуги и, быть может, возраст! Я отдал Германии все, что мог в свои двадцать четыре, но ты меня никогда не оценивал на эти двадцать четыре! Скорее даже наоборот, ты возвел меня в отрицательную степень, герр оберштурмбанфюрер! И когда я стал минусом в этой всей бесконечной формуле? По-твоему, я сгнию в материнской утробе, так и не родившись как настоящий воин, как настоящий мужчина! Оставишь на обочине, а сам передавишь, всем, всем, слышишь, всем: формой, званием, статусом и этой чертовой виллой! Раз ты перескочил через мои желания, я тоже перескочу и пойду, пойду к твоему… шефу, Гейдриху, и сам у него попрошу! Хотя знаю, что все, что я могу у него попросить, это петлю на шею! Но лучше я умру от его рук, чем от твоих! Игнац снова приземляется на стул, ударяет кулаком по белой скатерти — и падает на скрещенные руки, начиная всхлипывать. Он совсем обмяк, опустел и выдохся. Очередное сражение за место под солнцем далось ему сложнее обычного — Игнац использовал все, что копилось, быть может, долгие годы. Это была часть его злобы, довольно справедливой, но пугающей, которая всколыхнула его всего, отозвалась бешенством, но почти улеглась в этих страданиях. Сейчас его оковы загадочной злости разомкнулись и он сидел здесь такой сгорбленный, поверженный собственной обидой, — хныкал, в догонку ругаясь по-немецки. Он был сильным, яростным и недосягаемым. И вдруг стал мальчиком. Мальчиком, которому отказали в чём-то важном. Мальчиком, который, быть может, просто хотел быть нужным… хоть кому-то. Но мне не хотелось его жалеть: этот высокомерный злодей больно получил по заслугам и не от кого-то, а от собственного брата. Я почувствовала, как внутри что-то сдвинулось. Не жалость и не растерянность. Словно весь образ Игнаца, тот, что я выстроила в своей голове, вдруг треснул. Он больше не казался ей страшным. Не казался непобедимым. Он был ранимым. Живым. Жалким. И в этой жалости было что-то отвращающее. Этот бешеный зверь сейчас — брошенный пес, мокрый и вшивый, и его хотелось не приютить, а оттолкнуть, потому что теперь он не гавкает и не скалится, а лежит смирно у ног. У ног более сильного, не на словах, а на деле. Но Карл это все прекрасно понимал. Кажется, Игнац устраивал такие концерты часто. Он усмехнулся, его взгляд на мгновение даже начал излучать доброту. Какая редкость для такой фигуры. Он привстал, оставив вино и бокалы, и сделал невообразимую вещь: подошел к Игнацу, поднял его голову двумя руками и затем поцеловал в макушку. Нойманн-младший попытался вырваться, но Карл умело держал его своими большими руками, прижав к круглому животу. — Ты говоришь, и всё остаётся так же! Почему? Почему я хуже других? У тебя есть связи, есть возможности, но ты держишь меня здесь, как мальчишку при конторке! — всхлипывал Игнац, прильнув к брату и сжавшись всем телом. — Моя огненная голова… Сколько в ней идей, сколько мыслей… Мое огненное сердце… Сколько в нем чувств, ощущений… Я помню это, Игнац. Я знаю это. И только это одно единственное знание не дает мне сделать этот шаг. Потому что ты вспыльчив, необуздан и не готов к той дисциплине, которую требует служба в SS. Ты настоящий, мой любимый брат, а все это — игра со смертью. Она все погубит. Карл продолжал жестко: — Именно потому, что ты мой брат. Я знаю, на что ты способен. Ты хочешь формы ради формы. Ты жаждешь власти, но не несёшь за неё ответственности. Каждому полагается свое место, каждый выполняет свою работу. Будем играть против того, что уготовано судьбой — сразу погибнем. Оставь все как есть, у тебя есть своя роль, Игнац. И ты с ней справляешься. Потом Карл подошел ко мне, улыбнулся и прошептал: — Уважаемая фройляйн, извините моего брата. Он очень темпераментный. Я все решил, и надеюсь, это не испортило впечатления от нашей встречи. Я кивнула ему почти механически. Ужин прошел за разговорами про политику. Игнац был спокоен, но резок ко мне. Он всячески старался наверстать упущенное: еще бы, так разрыдаться! Он показывал всем своим телом, что я не должна была это видеть. Марта хорошо похлопотала и на столе стояли серебряные блюда: копчёная форель, тушёная капуста, картофель с розмарином и миндальный пирог на десерт. Была даже Spätburgunder, немецкая реплика французского вина. Игнац, в своей ярости, сделал глоток слишком поспешно и поморщился от терпкости. Карл лишь усмехнулся, откинувшись в кресле: — Это вино не любит спешки, брат. Как и SS. Я не пила, ковырялась в тарелке совершенно без аппетита. Карл все время предлагал мне различные шедевры стола, но я только жеманно отказывалась. Всё было подано безупречно, но я почти не чувствовала вкуса. Звон бокалов, редкие реплики братьев Нойманнов, тишина за окнами. Всё казалось напряжённым, как перед бурей. Когда ужин был окончен и Марта прибиралась, получив гору комплиментов от меня, один сухой от Карла и ни одного от Игнаца, старший Нойманн принялся собираться в путь. Заметив это, Игнац засуетился и выжидал момент. — Куда это ты собрался на ночь глядя? — Мой шофер знает этот адрес лучше, чем я и все мое окружение! Prinz-Albrecht-Straße 8, куда же еще я могу поехать? Честь и преданность моему великому делу — очищать мир от еврейской грязи. Столько планов, столько идей и так мало сил. Но к девочкам сегодня уже не поеду, вы — отличная компания по избавлению от стресса! Спасибо за этот вечер! Адъютант стоял рядом, держа плащ наготове, и помогал обмякшему Карлу влезть в рабочую форму. Серебряная окантовка на его черном мундире поблескивала под освещением лампы и я только сейчас вгляделась в его одежду. На правом воротнике у него были знаки различия в виде молний-рун, на левом воротнике красовались четыре звезды и две черные полосы внизу, на левом рукаве была черная повязка с белым кругом и свастикой. Она чуть сползла, адъютант вовремя перехватил и поправил. Взгляд скользнул дальше: погончики с серебряным кантом, нагрудный орел и офицерские перчатки. Строгий, зыбкий и блестящий, Карл вызывал во мне тревожный, смутный трепет, и я отвела глаза. — Думаю, наш вечер можно продолжить и на Prinz-Albrecht-Straße 8 и там же завершить… - игриво начал Игнац, подкрадываясь к Карлу. Он хотел хотя бы немного заглянуть в жизнь этого места, где работал его брат. — Мне кажется, Prinz-Albrecht-Straße 8 — не самое лучшее место для завершения вечеров. Как и для их продолжения и, тем более, начинания, дорогой брат. — Для кого как. Для меня в самый раз. Совместить несовместимое — для меня это лучшее. Карл застегнул пуговицы и улыбнулся. Он узнавал своего неугомонного младшего братца и был, наверное, поражен его наивностью. Сегодня он должен будет ему уступить — хоть раз сыграть по его правилам, чтобы оставаться в его глазах настоящим старшим братом, что случалось с Карлом редко. Нойманн-старший принялся хлопать по карманам своих штанов. — Это не прогулка, мой милый брат. Это штаб Имперской службы безопасности. Туда не входят просто так. Игнац хмыкнул и качнул головой: — Я не просто так туда, да и сам я тоже «не просто так». Полагаю, брат может заслужить привилегию, не так ли? — Моя горячая голова, Нойманн-младший! За такую непозволительную душевность в виде семейных уз я могу попасться в лапы зверю покрупнее и тогда мне придется прихватить тебя вместе с собой! Любые сентиментальные моменты надо отметать, потому что если пострадает сердце, человек умирает. Шеф не любит дерзости. — Что ж, я готов принять бой. Может быть, дерзость и порок, но у кого их нет? В наше время они буквально у каждого, поэтому я буду лишь украшением этой безобразной вселенной. — бодро сказал Игнац и поправил форму ефрейтора Вермахта и свою красную ленту между пуговицами, символизирующую заслуги на службе. В ту же минуту Игнац схватил меня холодной, жесткой ладонью и дернул за собой, кинув мне под ноги пальто. Все было понятно без слов. Но вечерний Берлин пугал. — Может быть я останусь? Нойманн зашипел возле моего лица торопливо: — Остаться всегда успеешь на том свете, Паулин. А если ты хочешь жить, то оставаться не самое лучшее решение. Вперед! Советую тебе не забываться, если ты решила взять судьбу в свои руки. Просто забывать будет уже нечем. Я сопровождаю тебя здесь и ты подчиняешься только мне. Подавление твоей жуткой воли отнимает у меня очень много сил! Военное время должно было тебя научить подчиняться приказам, так что ты пройдешь ровно столько, сколько тебе будет приказано! Närrin! Пока я надевала ботинки, Нойманн ударил меня сапогом по рукам и отвернулся, выглядывая, насколько далеко ушел Карл, вслушиваясь в рев мотора его машины. Сегодня Игнац ничего не заметил, но я опустила голову ниже, и, прикусив губу с улыбкой, медленно заправляла ремешок туфелек. Я изнемогала от нетерпения так же, как и Нойманн. Только тот быстрее хотел попасть на работу к брату, а я хотела замедлить это. Мне хотелось идти против правил и испытать его на прочность. Мне хотелось, чтобы мы оба наслаждались этой взаимной ненавистью, жаля друг друга ядом. Желание, чтобы он сделал мне больно, меня подстегивало, возбуждало и не давало покоя, потому что теперь я тоже хотела быть частью этого. Рядом с этим мрачным антуражем мне хотелось самой заполучить часть этой адской ненависти к людям, выслужиться перед самым мировым злом. Я не знала, как это сделать, но чувствовала, что хотя бы прикоснуться к нему все же нужно.

…В самом настоящем смысле прикоснуться…

Нойманн выволок меня на улицу под руки и грубо кинул на сиденье Mercedes. Он весь кипел от злобы, сопел и шипел как чайник. Мне посчастливилось вывести его из себя специально, поэтому, проезжая по темному Берлину, я купалась в этом вдохновении сделать какую-нибудь пакость. Для себя и для своей испорченной души, в первую очередь. Мерседес заурчал и остановился. Хромированная решетка радиатора выпустила пар и блеснула нехорошим светом. Карл неуклюже поднялся с сиденья. Адъютант, точно заведенная статуя, уже открывал ему дверь. Нойманн-младший продолжал хвалиться и от помощи отказался, напыщенно фыркнул в лицо помощнику и поспешил к брату. Вся эта точность вызывала приступ тошноты. Комплекс зданий RSHA находился в Берлине неподалёку от Потсдамской площади. Строгое и угрюмое здание из серого камня в неоклассическом стиле придавило сердце своим архитектурным ансамблем. По словам Карла, это был бывший отель «Prinz Albrecht», перестроенный и расширенный под нужды SS. Здание выглядело как настоящий административный бастион. Никакой архитектурной игривости, за которую может зацепиться усталый глаз, только суровая симметрия, эти высокие прямоугольные окна, массивные двери и унылый серый фасад. Нарочито страшно и эпично. Здесь решали кому жить, а кому умереть. По периметру территории стоял забор с колючей проволокой, пулемётные гнезда, охранники в форме SS и пропускной пункт с барьером. Над входом висел флаг с чёрным орлом и свастикой. Надпись «Reichssicherheitshauptamt» не была кричащей — всё строго, подчёркнуто официально. Если бы это здание было вкусом, то это были бы пресные помои. Если бы это место было чувством, то это была бы неудержимая рвота, оголяющая все внутри. Карл, этот грузный боров, наигранно любезный передо мной, был высокопоставленным нацистом в этом гиблом месте и часовые сразу отдали честь, узнав его. Игнац крутился как волчок, опьяненный радостью, словно школьник перед долгожданными каникулами. Но его остановили. Нойманн-младший вскинул на брата умоляющий взгляд и под ним Карл достал заранее подготовленный пропуск. Это был жест доброй воли брата, ведь Карл знал, что этот белокурый хулиган обязательно напросится к нему на работу. Я столкнулась с вытянутой рукой Карла, которая преградила мне путь. — Уважаемая фройляйн, вам сюда нельзя. Полагаю, мы с вами еще найдем более подходящее место для близкого знакомства, а сейчас извольте подождать моего брата в машине. Минут десять. Прошу прощения за неудобство, в долгу не останусь. Благодарю вас за понимание. — Карл стоял передо мной и, потирая ладони, говорил низким, гулким голосом. Он успевал даже обаятельно улыбнуться чтобы окончательно расположить меня. Игнац посмотрел на меня равнодушно. Сейчас он почти растворился в приближающемся прикосновении к своей мечте. Его глаза сверкали, а сам он сиял. Наконец-то мечта сбывается. Я осталась одна. Не считая этих бессмысленных пешек в виде шофера и одного из охранников. Было прохладно и влажно. Гнетущее чувство ворочалось в животе, перетекало то в сердце, то в ноги, то в сознание. Чтобы отвлечься, я пнула маленький камушек носком ботинка. Тот шаркнул и покатился вперед. Тени от старых деревьев ложились на гравийную дорожку, охранники молча курили, не глядя на меня. Воздух был вязкий, казался плотным, наэлектризованным тревогой. Ночь начиналась медленно, и в ней было слишком много тишины. Из соседнего здания, скорее всего служебного, вышел высокий мужчина. Было достаточно темно и мне могло показаться. Поэтому я не придала этому значения. Он был в сером пальто, шел, чеканя шаг, но при этом немного вразвалку. Какой-то городской сумасшедший, затесавшийся сюда не по доброй воле. Я отвела взгляд и постаралась об этом забыть, ища под ногами новый камушек. Но все было не так просто. Этот тревожный ночной герой остановился в нескольких шагах и посмотрел на меня. Сначала его взгляд был холодным и оценивающим. А потом стал чуть более заинтересованным. — Вы ждете кого-то? — голос был резкий, довольно высокий и несколько гнусавый. Было впечатление, что человек занимался пением или что-то вроде того. Я почувствовала, как сердце сжалось. — Вы правы, жду. Мой спутник внутри, у оберштурмбаннфюрера Карла Нойманна. — А, значит, вы гость. Хорошо осведомлены в людях, служащих здесь. Он подошёл ближе, шагая почти беззвучно. Не протянул руку, но слегка кивнул, оценивающе, как будто что-то про меня знал. Лимонное свечение фонарей не позволяло мне рассмотреть его подробно. Я заметила только, что у него было вытянутое лицо и острый длинный нос. Глазки у него были маленькие и хищные. — Доводилось быть знакомой, — дрожащим голосом ответила я. Все это напоминало мне проверку и я даже отошла на шаг назад. — Вы замёрзли. Надеюсь, вас не заставят ждать слишком долго. Здесь по вечерам бывает… неуютно. Незнакомец задержал взгляд на моем лице, хотя я пыталась отвернуться и показать всем своим видом, что болтать здесь с первым попавшимся немцем в такое время — идея сомнительная. Затем он исчез в темноте, как тень. Через минуту, как ни в чем не бывало, вылетел Игнац, довольный и воодушевленный, будто вдохнул всей грудью. Он шел, гарцуя, как скакун, расправив плечи, деловито поправляя едва дрожащими от волнения пальцами пуговицы на своей форме. Улыбка не сходила с его лица, но как только он приблизился ко мне, сразу стал серьезнее: — С кем ты уже трепалась, кукла? Может быть, зашить тебе рот это не такая плохая идея. Я вздрогнула и опустила голову. — Какой-то городской сумасшедший, ничего интересного. Интересовался, зачем я здесь стою. Нойманн не придал этому значения и тут же подскочил к измотанному экскурсией Карлу, стал что-то ему быстро тараторить. Тот только кивал и улыбался, медленно подходя к Mercedes. Мы поехали обратно. По дороге меня укачало. Карл все время справлялся о моем самочувствии, а Игнац не проронил ни слова, брезгливо кривя губы. Ох уж эта Марта и ее копченая форель…