Тот, кто видит

      Ночью я не спала. Параноидальное чувство того, что меня кто-то убьет здесь, пока я буду лежать без сознания, въелось до болезни. Я должна была защищаться, хотя в это мало верилось. На вилле было три комнаты, поэтому Игнац занял самую большую и всю ночь давал там отменного храпака. Карл здесь не остался, уехал в свою квартиру в центре Берлина и попросил не заводить никаких животных, потому что у него была аллергия. Игнац все это время смотрел на меня и даже попытался пошутить, что животное уже заведено им некогда в стране «красной чумы». Изощренные шутки такого рода у Игнаца очень хорошо получались.       В моей комнате было пусто и гулко: посередине стояла кровать, возле двери туалетный столик и стул. Два окна с дорогими гардинами и шторами. Я не могла ничего здесь трогать, не могла мешать этому строгому устройству. Я чувствовала, как эти тиски душат меня. Никакого следа, что я здесь была. Все это было не для меня и не про меня, я ощущала себя в тюрьме, запертой на сотню замков. Если я трону здесь что-то, то вся эта хрупкая конструкция рухнет и задавит меня насмерть. Я сидела на середине кровати, поджав ноги и положив на колени голову, желая занять как можно меньше пространства. Туфли небрежно валялись перед дверью, там же было пальто, скомканное как попало, с вытянутым ремешком на полу. Вид этих брошенных вещей еще больше удручал. Казалось, человек в этой комнате подавлен и абсолютно отрешен от внешнего мира, ждет то ли смерти, то ли приговора, то ли собственного, непонятно куда забредшего счастья. Под чужим именем, фамилией и даже отчеством, забредшая настолько далеко, что теперь берегов совсем не видно. Я вынуждена спасаться от этого наводнения одними только поджатыми под себя коленками. На носочках, босая, я вышла в коридор, приоткрыла шкафчик под зеркалом. Я искала выход этой душевной горечи и помня, как Карл перед уходом забросил туда пачку немецких сигарет Reval и зажигалку, шумно скребла пальцами среди газет и прочего мусора. Старая, надорванная, с красной полоской и немецкой надписью пачка попала мне в руки. Табак пах очень резко и густо. В пачке было достаточно сигарет, чтобы Карл не заметил пропажу. — Scheiße! Где же этот чертов запальник… — зашептала я, теряя терпение. Я сидела прямо на полу, подложив под себя ноги и слушала, как все громче и громче хрустят газеты под моими пальцами. Наконец, зажигалка была найдена и я закинула сигарету в рот. Щелчок. Зажигалка осветила полную темноту ярко-оранжевым пламенем. Я поднесла его к кончику сигареты. Затяжка была сделана с огромным предвкушением и мою гортань резко обожгла горечь, от которой закружилась голова. Я вырвала сигарету изо рта, зашлась кашлем, закрываясь ладонью, чтобы не разбудить Марту и Игнаца. Уперевшись руками в пол, я выгнулась вперед в приступе рвоты. Сигареты слишком крепкие, без фильтра. По телу побежали мурашки, а к глазам подступили упрямые слезы, будто сам организм пытался остановить меня, не дать испортить всё, что еще оставалось ясным в сознании. Все это меня не остановило и, с жадностью вернув сигарету в рот, я сжала ее зубами. И снова сделала вдох. Дым разъедал мне глаза, но я не могла остановиться: с упоением посасывала сигарету, как страстного любовника. Я даже не поняла как упала на пол всем телом в кромешной тьме и лежала, раскинув ноги и руки в разные стороны. Мне не хотелось ничего, кроме растворения в этой вонючей темноте, поэтому я смотрела в потолок и думала, что там могло бы быть. Люстра? Портрет фюрера? Может быть, там сидит большой и жирный паук, который на самом деле не самый кровожадный убийца в этом огромном доме? Может быть, за стенкой стоит этот таинственный и долговязый незнакомец. Когда я подумала об этом вечернем случае, то снова потянула сигарету в рот. Я затягивалась ею с резкостью, злобой и ненасытностью. Этот незнакомец меня задел и я готова была объясниться с ним в самых горячих выражениях. Какая-то дурацкая смелость нашла на меня и я даже усмехнулась. Темнота шла кругом, меня будто раскачивали в большом шаре, отчего внутри резало и мутило. Сигарета тлела, а дым поднимался в потолок. Последний уголек красного цвета мельком осветил пол и я заметила, как к моим ногам упали газеты. На одной из них мелькнула печать с орлом и свастикой. Там был нарисован какой-то очень неприятный нацист и подписано: Reinhard Heydrich. Я взяла эту газету и прошла обратно в комнату, осмотрела. Что-то на немецком, очень важное и серьезное, по-крайней мере для этих душегубов. Чем-то этот человек напомнил мне того сумасшедшего, которого я встретила. Сумасшедшие в газетах да с инициалами печатаются вряд ли, разве что в изданиях местного дурдома. В этот раз я только отмахнулась, достала изо рта докуренную сигарету и потушила ее об лоб этого мрачного герра. Смяла пепел и остаток бумаги, а после швырнула себе на пальто, по которому я только что безжалостно потопталась на входе.       На столе под паспортом лежала единственная фотография. Я прятала ее от Игнаца, прятала от себя, прятала от этого дурманящего города. Это был Александр Осипенко, капитан третьего ранга, в которого я была влюблена без памяти в Севастополе. Он все еще был со мной, правда бумажный, местами шероховатый, любимый и дорогой моей памяти. Столько было не сказано слов за этими километрами, столько было брошено поцелуев мимо, не в те щеки и губы, столько было и столько уже никогда не сбудется… Когда это были «мы», а сейчас уже «он и я». Я видела себя в том прошлом, но казалось, будто смотрю кино, чёрно-белое, без перевода, которое я давно оставила.

«Если бы тогда… если бы я не поехала. Если бы Саша…»

Я тряхнула головой, ощутила свою челку на лбу. Все это было глупо. Все эти «если бы» давно изжили себя и умерли. Умерли в поезде, умерли в лазарете, умерли с каждым шагом по немецкой земле. В груди начало подниматься что-то тёмное, точно гудение за стеной. Если я здесь, то меня все равно сломает этот берлинский мир. А могу ли я сломать его раньше, чем он решится это сделать? Пока еще есть пустота, я могу вылепить из нее что-нибудь полезное, чтобы облегчить свои страдания. Если я стану такой, как они, будет проще справляться с этим невыносимым гнетом. Он постепенно отступит, потому что сильнее ненависти к людям, которые не сделали тебе ничего плохого каждый отдельно, не было ничего. Мне нужно было с этим познакомиться, попробовать и не подавиться, чтобы вычеркнуть все эти душевные тяжбы. Мне нужно быть предательством, а не быть отдельной. Мне нужно врасти во зло корнями.

Может, я ещё не кончилась. Но и не жива.

Я встала и подошла к зеркалу. Тело не слушалось, но, сделав усилие, я посмотрела на себя, а потом в эти гадкие глаза. Осознание того, что я молодая, но уже ни на что не гожусь, обожгло меня как резкий удар. Я когда-то вела маленьких детей в лазарете, а теперь они бы меня испугались… Все сгорело, а мне нужно было стать одной из них. И это уже не страх, а смирение. Я впервые ощутила, что внутри начинает что-то меняться. Боль была как камень, а страх стал смирением. Это было началом конца.       Я как подстреленная выбежала в коридор и достала пачку сигарет снова. Метнулась к себе в комнату и закрылась на щеколду. Дрожащими пальцами быстро достала вторую сигарету, плотно сжала ее зубами. Чиркнула зажигалкой. Поступающий дым неприятно щекотал горло и горчил на языке. Я не могла больше терпеть, нашла глазами скомканный раньше комок газетной страницы, которую я прожгла сигаретой, распрямила его и села писать. Писать последнее, на что могла быть способна моя загнивающая душа, по немецким каракулям. Исповедь перед любовью, теплом и счастьем. Чтобы никогда больше к этому не возвращаться. Добровольно, иначе меня сожрут и не заметят.

Кому: Капитану третьего ранга, горячо любимому товарищу Александру Константиновичу Осипенко

От кого: предательницы и твоей горячо любимой Полины Артемьевой

Сашенька, пишет тебе твоя мышка, точнее, товарищ краснофлотец, матрос медицинской службы, Артемьева Полина Максимовна! Прости, что пишу тебе в темноте, могу наделать много ошибок. Это уже привычка, потому что я сама ошибка и ничем меня не сотрешь: ни промокашкой, ни ластиком, ни бритвой. Здесь все у меня в темноте. Улица, моя комната, я сама. Ты когда-то говорил, что я как свет. Что я способна жалеть, лечить, прощать. Так вот… Я больше не умею, не хочу учиться, не хочу подниматься. Меня нет и я не должна ничего хотеть. Пусть хотят они. Я хотела сохранить в себе хоть крупицу тебя, хоть одну искру, что была между нами — в госпитале, в смехе, в письмах. Но всё выжжено. Меня заклюет немецкий орел и мне будет очень больно. Но больно - не значит страшно, когда ты выбираешь ощущать только боль. Здесь, в Берлине, только дым, железо и люди с глазами, полными покорности приказам. Меня затянула трясина, но я больше не сопротивляюсь. Я буду улыбаться ей и возьму все. Я целую твои письма каменными губами, вдыхаю твою память прокуренными немецкими сигаретами легкими, а она не греет. Попытки исчерпаны и я лечу в пропасть, выставив вперед руки. Я буду исследовать темноту, чтобы жить здесь. Я отрекаюсь. Отрекаюсь с полной уверенностью, чтобы меня не преследовали попытки встать. Меня сломали и я должна быть на помойке всего человеческого, как настоящая брошенная вещь. Меня разберут на частички, на атомы, и я готова сгинуть. Это правильно. Я отрекаюсь от добра, от любви, от своей прошлой страны. Я выбираю мрак, потому что он внутри и снаружи, и мне слишком больно делать вид, что этого нет. Я больше не умею бояться чудовищ, потому что сама становлюсь одним из них. Я сама монстр, для себя, потому что выбрала эту дорогу сама. Ты больше не должен ждать меня. Ты должен жить. Прощай, Твоя мышка. Фройляйн Паулин Нойманн.       Я завыла в слезах: тонко, почти не слышно, открывая рот. Внутри перерезало все огненным лезвием и я упала со стула прямо на пол, загибаясь от страшного удара. Беззвучное, леденящее рыдание. Будто нутро извергало всё живое и последнее, что во мне осталось. Эти были непокорные дьяволы во мне. Они захватили меня и кружили в этом проклятом месте. Я билась в темноте, кидалась в пустоту, не могла найти выход на свободу. Искала и понимала, что никогда не очнусь от этих поисков. Локти сдирали кожу об угол кровати, лодыжки — о край шкафа. Я снова и снова хваталась за сигареты — нацистские, тёплые, из мятой пачки, найденной среди газет. Я хотела спалить себя изнутри, спалить, не зажечь, чтобы горело. Горело без памяти и возможности сохраниться. Мое горе не было ни красивым, ни героическим. Это было избавление от всего, освобождение места до самой настоящей пустоты. Это была резня внутри. Всё оборвалось. Последняя струна, удерживавшая меня на границе, лопнула. Это была крайняя ступень, когда ты полностью отрешен. Твоей мечты быть любимой и любить больше нет, как и тебя! В ту ночь я умерла всем своим существом. А та, кто осталась в этом теле, уже не умела ни любить, ни верить, ни доверять самой себе.       Лучи утра зазолотили пол в комнате. Из окна донесся легкий, насыщенный травяным запахом воздух. В этом месте утро было по-настоящему сказочным. Я лежала на полу, растерзанная своими собственными руками, как диким зверем. Вокруг валялись окурки и пустая пачка сигарет Карла, какие-то газетные бумаги, зажигалка. Эта ночь в посвящении врагам всего человеческого прошла бурно. Мне пришлось постараться, чтобы прийти в себя и прибрать весь этот мусор, потому что Игнацу это пришлось бы не по вкусу. В комнате сильно пахло сигаретами и чем-то кислым, поэтому пришлось настежь открыть чертовы окна и впустить природную свежесть. Мои затвердевшие от пота локоны пошевелил ветерок, кожу приятно закололо, а внутри все еще голосили ужас и пустота, бездонные и вымученные. Теперь с этим шрамом нужно будет учиться жить, чего бы это мне ни стоило. Я начала прибираться машинально, скомкала бумагу, собрала пепел в ладони и швырнула все в окно, совершенно не отдавая себе отчет, что это могло быть уликой на просторах виллы. Да хоть самому Гитлеру это свалится на голову! Фотография Осипенко все еще лежала на паспорте, но с ней нужно было тоже расправиться без всяких сентиментальностей. Сейчас нельзя было спотыкаться о такие вещи. Я посмотрела на него несколько секунд, опять проигрывая прощание с самым драгоценным, но уже мертво и скупо. Отыскав на полу зажигалку, я подпалила и фото, и письмо. Пламя жадно лизнуло краску, лицо Саши исчезло первым. Исчезло навсегда. Из меня, из истории, из виллы Карла. Я наблюдала, не отводя взгляда, завороженная этим последним путем. Ни сожаления, ни слезы. Только тусклый, глухой стук в груди, как в закрытом гробу. Пепел полетел в окно, а запах жжёной бумаги смешался с утренним дымом Берлина. Я закрыла окно и вытерла ладонь о ладонь. Никаких улик, кроме ноющей боли в животе. И то, она, наверное, от голода. Надо было спускаться вниз, чтобы не вызывать свои долгим пребыванием в комнате лишних вопросов. Перед выходом я мельком посмотрела в зеркало. Ничего во мне примечательного, кроме растрепанных волос, помятой одежды и покусанных губ. Какая-то уродливость, которая никак мне не шла. В глазах пустота: ни себя, ни мира, точно я постарела лет на пять.       Марта уже хлопотала по хозяйству: готовила завтрак и стирала белье. Как только она меня увидела, тут же сжалась и отступила на шаг, прикрываясь подносом. — У вас все хорошо, фройляйн Нойманн? Я покачала головой, давая ей возможность самой угадать. Мне попросту не хотелось разговаривать на столь неприятную тему моего претворения в дьяволы. Но Марта продолжала стоять, перепуганная, в углу. — Все в порядке. Мне нужно немного кофе и хороший салон. На Марте было решение многих хозяйственных проблем, но и женские она тоже, как оказалось, с успехом решала. Тепло улыбнувшись, она подошла ко мне и протянула письмо. Скорее всего, она получила его сегодня утром.

Liebe Pauline, lieber Ignaz,

Ich hoffe, Ihr habt Euch nach der langen Reise gut eingelebt und ein wenig Ruhe gefunden. Der Berliner Frühling, so trüb und unbeständig er auch ist, hat doch seinen eigenen Charme — vor allem, wenn man weiß, wo man ihn verbringen kann. Am kommenden Freitagabend findet ein kleiner, geschlossener Empfang in vertrautem Kreis statt. Es wäre mir eine Freude, Euch beide dort zu sehen. Die Atmosphäre wird angenehm, das Essen — vorzüglich, und ich darf versichern: Der Gastgeber ist eine Persönlichkeit, deren Bekanntschaft sich lohnt. Bitte bringt nichts mit — außer Eurem Lächeln und ein wenig Neugier. Es ist eine gute Gelegenheit, alte Bande zu stärken und neue Wege zu besprechen, fern von Protokoll und Papierstapeln. Ort und Uhrzeit folgen wie gewohnt über unseren Boten.

Herzlich, Euer Karl

Heil Hitler!

Опустив листок с письмом, я потерла лицо ладонью, пытаясь окончательно проснуться и выполнить перевод с немецкого. Марта улыбаясь, добавила: — Я думаю, вам это вам понадобится для того, чтобы выглядеть очаровательно. Даже перед самим шефом. Возьмите эту визитку в салон красоты. Она протянула мне маленькую желтоватую карточку с надписью: «Salon Hilde. Charlottenburg». — Меня мучает вопрос: что это за шеф, перед которым я должна выглядеть очаровательно? Вы знаете его? Марта немного помялась, затеребила подол фартука. Она либо не знала, либо не хотела мне отвечать. — Я думаю, господин Карл лучше знает, как ответить на вопрос. Вы можете спросить у господина Игнаца. Я не знаю, кто этот шеф. Я могу предположить, что это Рейнхард Гейдрих. Это газетное имя снова прозвучало, теперь уже с холодом и будто по железу. Понять, что ты встряла в эту ситуацию, можно только один раз. Дальше — только действовать по обстоятельствам. Поэтому, опрокинув в себя залпом кружку горячего кофе, я поспешила не объяснять Игнацу почему я уехала, а взять и уехать. Карла с утра не было, но Марта как-то съездила на рынок чтобы прикупить продуктов к обеду. Мне всего лишь нужны были сигареты, потому что сушило рот, и порядочный внешний, чтобы не расстроить шефа. Какие примитивные желания! Марта перебирала картошку, не замечая меня. Я отложила письмо, подошла, и легко коснувшись плеча служанки, окликнула ее: — Марта, мне нужно в город. Как можно скорее. Она ласково погладила меня по руке и улыбнулась этой милой и воздушной улыбкой: — Господин Карл очень занятой человек и не всегда может отвозить меня на рынок за продуктами. Я работала у него еще до начала войны, поэтому он мне доверяет. Я могу отвезти вас на моей служебной машине Opel Olympia. Раньше это была машина моего господина, но теперь она для меня, чтобы ездить в магазин за продуктами. Я отвезу вас через пятнадцать минут. Только переоденьтесь: сегодня в Берлине пыльно.       Мне нужно было подняться к себе, чтобы переодеться, а еще послушать, не проснулся ли Игнац. Нужно быть предусмотрительной в этих самовольных вылазках, так как обида Игнаца — дело гиблое. Он может быть крайне мстителен и жесток, но все бы ничего, если бы он не был так хитер и непредсказуем со мной. Обычно Игнац запрещает мне входить в его комнату, но когда-нибудь это нужно было сделать. Да и случаев, когда Нойманн не занимается уничтожением меня и вообще молчит, крайне мало. Это один из таких, поэтому я прокралась к его двери тихо, затаившись и вслушиваясь в каждый шорох. Марта гремела на кухне посудой и я каждый раз напрягалась, тормозила.       Нойманн лежал на кровати с закрытыми глазами и не думал просыпаться. По нему уже кралось утреннее солнце, а ветер слегка шевелил его пепельные волосы. Кажется, он был немного пьян — форму разбросал совершенно небрежно. А ведь Игнац был человеком опрятным и ко многому брезгливым. На спинке кресла скомканная рубашка, скомканные брюки на стуле, рядом валялся ремень с пресловутым «Gott mit uns». Этот беспорядок создавал впечатление, что его владелец полностью расслабился после исполнения какой-нибудь долгожданной мечты. В комнате пахло спиртом и потом, а еще Игнацем: этим едва уловимым запахом бергамота. Этот сладковато-терпкий запах подчеркивал только одно: Нойманн пытался сделать из себя то, чем никогда не был. Был сладок и капризен, как ребенок, и терпок, жесток, как настоящий нацист. Он еще искал себя, извергал какие-то попытки казаться, а не быть, проваливался, еще раз пытался. Нойманн-младший был очень хватким, но единственное, что портило его — это звание ефрейтора Вермахта. В приступе агрессии он крушил все возле себя, а особенно любил что-то сломать. Обычно Игнац ломал карандаши и это было действительно странно, когда я заметила в его столе (еще в Севастополе) пачки чернографитных карандашей. Он любил недосоленную еду, боялся заразиться какой-либо смертельной болезнью от меня и мечтал о власти. Почти стандартный набор любого молодого немца. Конечно, я могла бы его полюбить. Он был действительно симпатичен и этот остренький носик иногда ковырял мою душу в самом настоящем романтическом смысле. Однако Игнац был не для меня и не про меня. Скорее, неодушевленный персонаж. Это было разрушение и холод; это тявкать собачкой возле его ног; это выполнять его приказы; это получать побои; это терпеть, когда все жжет изнутри. Он настолько был далек от самой идеи кому-то что-то бескорыстно отдавать, что сразу был записан в нарциссы. Заносчивый и резкий, Нойманн-младший не тот, кто спасёт меня. Не тот, кого я смогу держать за руку в конце пути. Я не его и не своя. Я ничья.       Сколько можно уже о нем думать… Пусть ест меня без соли, вот так, кровавую плоть. Я прошла на носочках к его столу, на котором стояла его парадная фотография в военной форме. Рядом был Генрих Гиммлер. Нойманн с его идеей был безнадежен и смешон. Я желаю, чтобы шеф жестко ответил этому гнусному душегубу насчет службы в рядах SS. Повернувшись назад, я заметила, что он перевернулся на спину и раскинул руки. Шелковая, молочного цвета простынь подмялась и сползла. Я узнала, что Игнац спит абсолютно голый. Опять он: делает все полностью, догола. Марта сказала оставить господину Игнацу аспирин и воду, но он ничего не получит. Марта собиралась к машине. Темно-серая, уже не такая помпезная, как у Карла, она уже мирно урчала за дверями. Марта вела машину медленно, с почти материнской мягкостью, будто везла не взрослую женщину, а ребёнка, уснувшего на заднем сиденье. Её руки легко касались руля, пальцы были тонкие, ухоженные, в них чувствовалась немолодая, но твёрдая уверенность. На ухабах машина не подпрыгивала, она словно скользила по утреннему асфальту, как лодка по зеркальной воде. Берлин пробуждался в пыли и дымке. Улицы ещё не наполнились гулом, но уже пахло бензином, хлебом и пеплом. Узкие тротуары, между ними мужчины в костюмах спешат по делам, женщины вытаскивают булки из сумок, а дети бегут с портфелями. Ветер поднимает газеты с мостовой. Где-то залаяла собака. Я чувствовала, как лицо начинает стягивать. Прошлая ночь всё ещё сидела во мне, как соль в ране. В груди что-то ноет, и пальцы невольно подрагивают. Снаружи я была невозмутима, ведь сегодня всё должно быть безупречно. Сегодня ужин и злосчастный шеф. Марта, не оборачиваясь, вдруг спросила тихо: — Вам удобно, фройляйн? — Да, — ответила я, тоже шепотом. — Спасибо.       Салон прятался за скромной, но чистой витриной с выцветшей надписью: «Salon Hilde. Charlottenburg». Меня встретили приветливо, но без особой душевности. Мастерица в тёмном фартуке кивнула, указала на кресло у зеркала. Она была в годах, с идеальной причёской и немного насмешливыми глазами. — Ваши волосы мягкие. Русские, да? — сказала она, расправляя пряди. Я покрутила головой. — Я Паулин… Паулин Нойманн. Мастерица ничего не спросила, только нервно вдохнула и принялась за дело. Волосы вымыли в чуть прохладной воде с настоем ромашки. Потом накручивали на щипцы, долго и терпеливо. Волны ложились аккуратно, подчёркивая скулы. Чёлку немного укоротили, приподняли. Брови мне также подчистили, уложили щеточкой. Все было строго и без глянца, ведь вечер не обещал быть легким для меня. Когда я вышла к зеркалу, мастерица отошла в сторону и сказала: — Теперь вы настоящая берлинка. Взгляд в зеркало был для меня скорее действием по инерции, чем данью женской аккуратности. В голове появилась эта знакомая дрожащая ненависть. Когда я касалась Игнаца руками, он бил меня по ладоням, резко и больно. Он всегда испытывал страшную неприязнь к моим прикосновениям, как будто я собиралась обмазать его дерьмом. Мне было непонятно, обидно и страшно от этого. Это отвращение быстро проросло в меня, переросло в невозможность смотреть на себя в зеркало, видеть себя перед собой. В отражении было чужое лицо, в глазах тени. Только обертка. Это еще один повод ненавидеть себя. Марта предусмотрительно захватила с собой плетеную корзинку, чтобы наш выезд не казался таким непредсказуемым и подозрительно свободным. Она купила капусту и сыр, а я — две пачки Reval. От их вида у меня потекли слюни, как у взбесившейся собаки. Символ надрыва нужен был и мне, и Карлу. Стоило подъехать к вилле, как я тут же встретилась с разъяренным Игнацем. Он выволок какой-то столик во двор и с наслаждением потягивал крепкий кофе. Заметив меня Нойманн-младший подпрыгнул на своем стуле и побежал к двери, перегородив ее своими руками и большим телом. Марта не поняла этого маневра, испуганно пискнула и прижала руки к груди. — Ты проходи, — сказал он Марте и пропустил ее вперед. Она тот час же убежала, а когда никто не видел и не слышал, Игнац обращался ко мне по-русски, — а тебе, шавка, здесь места нет. Отправляйся гулять! Я смотрю, ты в таком виде обслужила не мало немецких штанов с утра пораньше? Достаток развязывает неблагонадежным людям руки, да и вообще всем. А тебе так тем более! Почему-то мне кажется, что человек не произошел от обезьяны. Ту хотя бы можно чему-нибудь обучить, а ты настолько глупая, что не понимаешь строгие и прямые команды, обращенные к тебе! Я выслушала упреки Игнаца молча, с тяжестью на сердце, но с железной волей. Дальше он пытался замахнуться на меня, чтобы дать пощечину, но я вовремя остановила его летящую в мое лицо ладонь. Нойманн опешил, отчего я выиграла еще одну секунду и прошла внутрь виллы. Он продолжал стоять сзади, в этой опасной точке — там, где я наиболее уязвима. Дышал грузно, скрежетал зубами, вел свою игру, пытаясь увидеть у меня ответный страх, но я лишь медленно расстегнула пряжку на туфлях и повесила пыльник на вешалку. Я знала, что это подействует мгновенно, развяжет между нами войну, окончательную и бесповоротную. Я ждала его удара с особым наслаждением и мое тело зачесалось от готовности принять свою участь. — Ты забываешь, зачем мы здесь! Забываешь, что ты здесь никто, безликая кукла Паулин! Заткнись и слушай единственного понимающего человека в жизни, подаренной тебе! Ты в моей постели, в моем доме, в моем Берлине! Моя! Моя вещь! Я тебя сделал! Я тебя кормлю! И я тебя уничтожу, если ты снова исчезнешь без слова! Немецкий для тебя, чтобы ты говорила, а не шлялась где попало без предупреждения!       Моя власть не должна быть равна его власти ни в коем случае. Нойманн развернул меня к себе, схватил за грудки и больно ударил об стенку головой. В приступе злости он впился пальцами в мою шею и начал душить, выпучивая глаза и шипя ругательства. Вот он, переход за грань, и это так меня влечет. Эта удивительно ватная голова, без каких-либо мыслей, потому что мозг борется за жизнь. Этот жар в лице, к которому прилила кровь. Это давление в горле, близкое к чувству гибели. Ощущение удушья подошло внезапно, я начала барахтаться и скрести стенку ногтями, но Игнац не останавливался и только сильнее давил. Если бы не вышедшая из уборной Марта, я бы благополучно считала звезды на Берлинском небе возле виллы. — Фройляйн Паулин, господин Игнац, у вас все хорошо? Может быть, вам разогреть обед? — Все в порядке. Просто горячий поцелуй для моей любимой невесты! Я потерла горящую от сдавливания шею и выдохнула с наслаждением. Воздух казался немного холоднее обычного, хотя в гостиной было жарко. — Если я и обслужу чьи-то немецкие штаны сегодня, то это будут штаны шефа. Ты же не хочешь, чтобы я упала в грязь лицом и опозорила нашу фамилию? Нужно быть при параде, иначе я буду гореть в отдельном котле. Я бросила еще злому Игнацу письмо Карла. Он еще его не прочитал, хотя Марта оставила его на столе перед отъездом. Нойманн жадно вчитывался в каждое слово как будто эти буквы у него своровали. Он много раз менялся в лице: скука, интерес, надежда, нетерпение и, наконец, любопытство. — Брат задумал игру, в которой я пойду ва-банк. Ничего, я покажу на что способен простой ефрейтор Вермахта. — глаза у Нойманна нехорошо заблестели. Шеф для него — наживка и повод снова вырваться из-под тени своего старшего брата. — Посыльной уже был здесь? Нойманн промолчал с упрямством. Он должен был первый получить и прочитать письмо от Карла, потом придумать какую-нибудь ужасающую историю, чтобы затащить меня. В этот раз я оказалась первее и он не мог примириться со своим промахом. Отточенный за почти полтора года механизм его владения мною сейчас, в Берлине, давал сбои. Возле меня на корточки присела Марта с большой кастрюлей в руках. На полу лежала брошенная во время удушения визитка в салон красоты, которую Марта тут же вернула мне. Я собиралась ее выбросить, но, вертя в пальцах, заметила на ней адрес.       Ровно в семь вечера за окном в клубах пыли показался знакомый уже Mercedes-Benz. Ощущение чего-то страшного и необычного защекотало меня ниже солнечного сплетения. Карл Нойманн сиял своей широкой улыбкой, в которой сегодня хищного было больше, чем обычно. Он был также безупречен, аккуратен и одет с иголочки. Игнац обнялся с ним, начав тараторить. Завидев меня, Карл сделался тягучим и приторным, почти поплыл, целуя мою руку своими мокрыми губами. Он протянул мне марципан в блестящей обертке, хлопал ресницами и вился, как мальчишка, раздражая меня и подогревая ненависть к этому месту. По такому поводу марципан, незаметно от дарителя, оказался в изящном мусорном ведре с извилистой лепниной. Мы были в берлинском Union‑Klub, расположении для политиков, аристократов и промышленников. Мою простоту это давило и щипало, я никак не могла выпрямиться и вздохнуть здесь, полная смутного чувства очарования и недоверия одновременно. Тело налилось свинцовой усталостью. Чем-то необъяснимым, от чего чувствуется опасность и клонит в сон. — Наконец-то, мои дорогие друзья, мы с вами можем пообщаться поближе в располагающей обстановке! Утро не задалось, скажу вам сразу. Много работы, а еще я, как назло, не могу вспомнить, где оставил свои сигареты. Reval и зажигалку. То ли дома, то ли где-то на работе. Знаете, мне кажется я их чувствую даже сейчас. Наверное, я слишком много думал о них и мне пора в отпуск. — Карл прищурился и тихо рассмеялся. Сигареты были очень едкие, поэтому с ночи я пропахла ими насквозь. Я боялась, что этот хитрый лис сразу догадается, что запах ему не померещился, и мне попадет. Выкурила нацистские сигареты и не заметила. Позорница. Я отвела глаза, но меня выдавало предательское слюноотделение от одного упоминания сигарет. Человек из такой службы угадает по смене поведения все. Мне пришлось прикрыть рот ладонью, чтобы не вызывать подозрений. Фасад серого камня кажется безжизненным, но под резким углом света витрина старого фонаря выхватывает из темноты дорогую древесину двери, вензеля из бронзы и тяжёлую латунную ручку, отполированную до блеска. Это не вывеска, это код. «Union-Klub» — лишь слабый гравированный отпечаток на стекле, почти невидимый, если не знаешь, куда смотреть. Карл провёл нас дальше, где уже понемногу собирались люди. Игнац держит меня под руку, но я ощущаю, что на самом деле иду одна. Пол был застлан восточными коврами, а на стенах красовались портреты знатных мужчин с серебряными бакенбардами. В воздухе витал терпкий аромат табака и коньяка, намек на какой-то парфюм. Было слышно потрескивание большого камина. Мужчины в форме и дорогих костюмах ведут негромкие беседы. У них таинственно чёрные галстуки, начищенные сапоги, поблёскивающие ордена. Кто-то играет в шахматы, кто-то курит, листая папку с гравюрами. Чопорные, нарочито вежливые и хищные — все выверено до мелочей. Все здесь будто сцена из другого времени. Высокие потолки. Молочного цвета стены, расписанные золотыми пальметтами. Потолочные розетки, из которых словно падает свет, хрустальные лампы тяжело свисающие вниз, отбрасывая блики на мраморный пол. В углах стоят высокие напольные зеркала, обрамлённые чёрным деревом, так, что входящие кажутся тенями самих себя. Из-за полуприкрытых дверей доносится звук фортепиано. Играют приглушённо, лениво. В глубине холла виден гардероб, где пожилой слуга в чёрной униформе с серебряными пуговицами безмолвно кивает и подаёт жетоны. Всё предельно тихо, будто здесь никто не смеет повышать голос. В зеркале мое отражение непривычно утончённое, строгое, с тщательно уложенными волосами, сдержанным макияжем, в платье.

Кто это? Я? Или кто-то, кем мне нужно стать, чтобы выжить?

Игнац сжимает мою руку, крепко, как будто делает предупреждение. Но я уже не чувствую этого. Карл, не замедляя шага, бросает нам обоим через плечо: — Дорогие гости, место встречи на третьем этаже. Проходите через курительный зал, ведь все уже собираются. Но господин шеф ещё не прибыл. И всё здание замирает в этой фразе, будто оно само знает: всё по-настоящему начнётся только тогда, когда войдёт он. Наш столик находился в боковой части зала, у одной из арок, где освещение было мягким и теплым. Стол был круглый, на троих, с тяжёлой белоснежной скатертью и серебром, отполированным до зеркального блеска. На нём уже стояли бокалы для игристого и белого вина, два прибора для закуски и горячего. В центре стола была невысокая композиция из белых роз и лаванды. Карл приближался к нашему столику, воодушевленный и живой. Игнац крутил в пальцах тонкую ножку бокала, с недоверием разглядывая столовые приборы в ожидании разгара торжества. Нойманн-старший занял свое место, положил ладони на колени и заговорил своим низким громовым голосом: — Столько всего произошло, что мы даже не успели познакомиться, прекрасная фройляйн! Прошу меня простить за это неудобство. Давайте исправим положение, ведь вы уже почти часть нашей семьи Нойманнов. Меня зовут Карл Нойманн, я оберштурмбаннфюрер SS, жизнь моя ничем не примечательна и в биографии, наверное, напишут: «Хорошо работал и не очень радостно жил». Позвольте услышать от вас пару слов, буду очень признателен. Желания любезничать с Карлом у меня совершенно не было, так же как и желания посвящать его в детали моей биографии. Держаться на расстоянии как можно дольше и это все, что я хотела от сегодняшнего вечера. Я только собралась ответить Нойманну-старшему, как Игнац заговорил в немного надменном, уничижительном тоне: — Старшая медицинская сестра, Паулин Нойманн. Моя невеста. Работала по секретным заданиям в Красном кресте. Надежна и крайне полезна. — Как замечательно! Таких людей действительно трудно найти в наше время, но я бы хотел, чтобы фройляйн Паулин не молчала, а сама ответила на мои вопросы, Игнац. Я предпочитаю, чтобы такие красивые девушки разговаривали со мной сами. Игнац фыркнул и немного покачался на стуле, оглядывая снующих туда-сюда людей в служебной форме. Карл приблизился к нему, положив руку на плечо и, оправив как-то по-отечески его погончики на форме, проговорил глухо: — Господин, простите за просьбу… Вы ведь человек с безупречным вкусом, верно? У Игнаца от такой случайной похвалы заблестели глаза и он слегка улыбнулся, запрокинув голову: — У нас, господин Нойманн, австрийцев, по-другому не бывает. Вы сейчас об этом жалеете или собираетесь восхищаться? Нойманн-старший улыбнулся неспешно, медленно выпрямляясь на стуле. Под его глазами обозначились мелкие морщинки и весь его вид показывал, что Нойманн расслаблен, но предусмотрителен. Этим вечером он произвел фурор своей наигранной доброжелательностью. Несмотря на свой лишний вес, сегодня Карл был изящен. — Восхищаюсь. Но и нуждаюсь. Скоро подадут чудесное мясо, но у нас совершенно неподходящие приборы. В таком месте это недопустимо. — Карл повернулся назад, с театральным раздражением посмотрел на официанта. — Увы, сегодня у них суета. Не могли бы вы лично? У вас, Игнац Нойманн, прелестный вкус на серебро, вам его можно доверять, а мне, боюсь, выдадут ложку для десерта. Нахмурившийся Игнац не мог понять: польщен он или находится в бешенстве. Покусав губы и испепелив меня ненавидящим взглядом, он спросил: — Вы хотите, чтобы я выбрал приборы? — Кто, как не вы, Игнац, справится лучше? Знающий человек. Да и мы с фройляйн не умрём от скуки, просто поболтаем о музыке, о скрипке, вы ведь её всё равно не выносите. Как известно, Игнац не так прост, как могло бы показаться. Он закинул ногу на ногу, сложил руки на груди и сухо ответил на все эти попытки вытеснить себя: — Так пошлите мою невесту. Как говорится… "церковь, дети, кухня"? Женщинам свойственно в этом иметь знание, а я солдат. Обычный ефрейтор Вермахта, даже не SS. Или у нас новые порядки? Я не поднимала глаза, но ощущала, как прожигает меня едкий взгляд Игнаца. Держа удар и стоя на своем, Карл был вежлив и вызывающе спокоен: — Видите ли, я бы с удовольствием, но фройляйн Нойманн, при всём уважении, не вызовет у них должного трепета. А вы другое дело. Солдат Вермахта, воевавший, получивший эту красную ленту на грудь. Вам и отдадут лучшее серебро. Как Карл был хитер! Ловко подкараулив его слабости, он тонко играл на них, задевал, называя Нойманна на «вы», приписывая ему боевой успех и знание серебра. Он видел его насквозь. Игнац эту наживку заглотил, но все еще хмурился. — Значит, я теперь не только доблестный солдат Вермахта, а еще и официант? — Доблестный солдат это правда. А официант нет. Вы — спаситель вечернего ужина. И наш эстетический авторитет. Пожалуйста. Игнац нехотя встал, но перед этим больно наступил мне на ногу своим начищенным до блеска сапогом и покрутил пяткой, завершая месть. Карл обладал удивительно сильным психологическим давлением на него, но осуществлял это мягко и с особой заботой. Нойманн-младший сжимает челюсти, разворачивается и уходит, дергаясь от нервной злобы. Карл с блаженной улыбкой наблюдает, как Игнац отправляется между столов за посудой, сжимает кулаки, но идет. Еще секунда и Нойманн-старший полностью погружается в интерес ко мне, липкий и загоняющий в настоящую клетку. — Вот умница. Моя горячая голова… Я души не чаю в этом мальчишке. Раз уж вы вхожи в наше семейство, я полагаю будет правильным сказать вам о том, что у меня должна была быть сестра. Но у нашей матери, Гертруды Нойманн, были сложности при беременности и в итоге она потеряла ребенка. Прошло одиннадцать лет и однажды я узнал, что у меня будет брат. Как же я этого ждал, вы себе не можете представить! Я очень хорошо знаю Игнаца, поэтому мне доставляет столько удовольствия укрощать его. Игнац не любит долгой вежливости. Устает мальчишка, надо бежать, все хватать и крушить. — он гладит подбородок рукой и жадно изучает мое лицо. Его безобразный взгляд все жирнее, насыщеннее, непонятнее, льнет к моим губам, краешку носа, к случайно упавшему локону на плече. Он проверяет меня на прочность, как мужчина. Мы сидели очень близко и с каждым мгновением это расстояние пугало все сильнее. В глубине зала едва слышно заиграла живая музыка, целый камерный ансамбль, и Карл насторожился, замер и вслушался. Шеф любит живую музыку. Как известно было мне, он хорошо играл на скрипке. — Прекрасное исполнение, не находите? — Карл кивнул в сторону ансамбля, играющего в глубине зала. Он выделил интонацией слово «исполнение» и я сразу пришла в готовность. — Очень… точная техника. Чувствуется рука старого мастера. Наверное, он уже не в первый раз играет. Его любят. — ответила я, осторожно разглядывая золотую кайму на своей салфетке. Карл слегка улыбнулся, не глядя на меня. Опасные ассоциации омрачали этот вечер. — Такие партитуры редко встречаются. Весь архив — почти недоступен. Особенно если вы не знаете, где искать. Я опустила взгляд и мой голос едва донесся до Карла: — А если знаю? Карл отпил глоток вина и поставил бокал точно на место. — Тогда нужна не техника. Нужна чуткость. И человек, который раньше уже исполнял подобное…— Нойманн сделал паузу, поднял взгляд и мягко добавил: — Кто-то, кто уже держал ноты в руках. Или хотя бы… знал дирижёра. Мое сердце забилось сильнее. Саша. Это о нем. Я точно знала. Саша был тем, кто «держал ноты». Возможно — даже сам «писал музыку». Я тихо спросила: — Эти ноты… они все там? Карл наклонился чуть ближе. Его голос зазвучал напряжённее: — Почти. Но одну важную страницу вырвали. Я подозреваю, она у того самого музыканта. А чтобы её вернуть… нужно быть осторожной. Очень. Главный дирижер очень строг и сам неплохо играет. Я посмотрела на него: быстро, почти испуганно. — А если меня услышат? Карл не изменился в лице, только заметно сжал между пальцами бокал. — Тогда вы больше не сможете слушать музыку. Никогда. Карл замолчал, любезно улыбнулся и посмотрел вдаль коридора с тягостным ожиданием. Музыка продолжала играть, как ни в чём не бывало. Всё вокруг, золотое и беспечное, не подозревало, какую мелодию мы обсуждали здесь. Мелодия страха, бессовестности взрослых и ужасающего детского несчастья. Я заметила, что Игнац в углу бесстыдно ошивался с какой-то русоволосой девушкой в мехах. Та заманчиво кидала на него косые взгляды, буквально облизывая глазами, и видимо, была без ума от рассказов ефрейтора Вермахта, молотившего русскую дрянь. Игнац крутился, осматривал ее с крайне похабным интересом, светил своей красной лентой и лип к ней, как муха на мед, совершенно забыв о серебре. Попятившись, он укусил ее за мочку уха. Я смотрела на это с досадой, испустив пару вздохов. И тут, некстати, поднялось мое растоптанное доверие. Внезапный щипок за самое уязвимое — женское самолюбие. Берлинские счастливые женщины с улыбками и теплыми поцелуями на щеках расцветают и парят в воздухе. Счастливые женщины катают коляски с малышами, а в бутылочках у них теплое молоко. У Игнаца на самом деле есть интерес, мужской, азартный, но мимо меня. Он всегда рядом, но его нет. Настолько жестоко, что это сейчас ударило меня наотмашь. Он смеётся. Он умеет смеяться и так легко, так по-настоящему. Смотрит на неё не отрываясь, а в глазах — искра. Он — мужчина, он живой, он смотрит на неё как на женщину. А я сижу чуть в стороне, как мебель. Как дура, блажь, предмет! Как пустое место с именем. Я его невеста, но формально, по нужде. Я ведь тоже женщина и мне двадцать. Во мне нет для него ничего, что стоит желания. Я — инструмент и фигура в этой игре. Иногда мне кажется, что я могла бы закричать и никто не обернётся. Я могла бы исчезнуть и, быть может, его жизнь стала бы проще. Недостижимый, холодный, занятый другими. Интересно, а я вообще когда-нибудь была любимой? По-настоящему любимой? Или я — всегда просто удобная, нужная, используемая? Сашка. Александр Осипенко… Я навсегда проклята этим равнодушием. Кукла. Карл не терял ни минуты: завидев мое смятение от того, что Игнац интересуется не мной, положил мне свою тяжелую руку на ладонь и легко сжал ее, поглаживая большим пальцем. В глазах защипало, я быстро проморгалась. Нойманн-старший был еще хитрее, злее и извилистее, чем младший. С ним надо держать руку на пульсе, поэтому я резко одернула свою ладонь. Карлу понравилась эта дерзость и он дал знак, что готов продолжать наш план. Игнац вернулся к нам спустя минуту своего паскудного скитания. Будто ничего не произошло, он улыбнулся, сел на стул и принялся надменно цедить вино. Вечер в этой преисподней продолжался ни смотря ни на что. Гул голосов, бряканье стекла, смешки и шепот. И вдруг всё замерло. Гул голосов стих, а музыка оборвалась на полутакте. Кто-то из офицеров привстал, как будто уже знал. Кто-то только почувствовал, как воздух изменился — стал холоднее, плотнее, как перед грозой. Двери отворились и в дверях появился он. Шеф. Он прошёл по залу как по сцене. Высокий и статный, на вид ему было около тридцати восьми. В выверенно сидящем сером мундире, с блестящими узкими сапогами. Светлые волосы гладко зачёсаны назад. Лицо у него было холодное, сосредоточенное, почти пугающе спокойное. Он даже не смотрел по сторонам. Только едва заметный кивок в ответ на вскидывающиеся в приветствии руки. — Heil, Herr Obergruppenführer! — раздалось с разных сторон, хором, но приглушённо, с оттенком благоговейного страха. Он остановился в центре, оглядел зал, как дирижёр перед началом симфонии. Карл слегка склонил голову, в знак приветствия. Игнац вытянулся и затрепетал, а я смотрела спокойно. Сначала мне было стыдно. Это был тот самый городской сумасшедший, который поздно вечером говорил мне какие-то слова. Только сейчас я узнала что это, оказывается, тот, кому я прижгла лоб сигаретой на газете. Это тот человек, который носит это безобразное газетное имя — Рейнхард Гейдрих. Он прошёл вдоль зала, не глядя в лица, но все чувствовали на себе его взгляд. Он слегка наклонил голову в сторону нескольких генералов. Гейдрих прошёл к своему столику — небольшому, но расположенному в самом выгодном углу, у окна, откуда просматривался почти весь зал. За столиком сидели трое: высокопоставленный офицер из абвера, кто-то из канцелярии, и молодой нервный тип с портфелем. Гейдрих сказал что-то негромко, но тонко-колюще, отчего тот вздрогнул и смешливо закашлялся. Шеф наслаждался собственной значимостью. Потом последовало несколько коротких диалогов, вежливо-холодных, но с нотками сарказма, которые понимали только посвящённые. За Гейдрихом следовали не менее колоритные и известные люди, такие как Шелленберг, элегантный, сдержанный, с циничной полуулыбкой, и Кальтенбруннер, грубый, массивный, словно сам воздух начинает дрожать, когда он приближается. Они садятся за отдельный стол, который стоит далеко от нас. Стол накрыт идеально, а на белоснежной скатерти — графины, узкие бокалы, пепельницы, резные серебряные подставки. — Вечер обещает быть интересным. — тихо бросает Шелленберг, глядя куда-то поверх толпы. — Если только никто не испортит его лишними вопросами. — нервно отвечает Кальтенбруннер и что-то вынимает из внутреннего кармана, будто проверяет. Гейдрих только молчал, учтиво улыбаясь. Я наблюдала за ними издалека с глухим, затаенным страхом и любопытством. Игнац посматривает на них с восхищением и некоторой ревностью, а Карл, протерев рот салфеткой и отложив приборы, медленно привстает и касается меня и Игнаца руками. — Прошу прощения, мне нужно поприветствовать старого знакомого. Надеюсь, что вы не сильно заскучаете в мое отсутствие. Нойманн-старший одарил нас своей притворной улыбкой, от которой уже воспалялись глаза, и шагнул прочь. Его фигура быстро затерялась в людском потоке. Через пару минут я увидела его у дальнего края зала, у высокого окна. Он говорил с Гейдрихом. Рейнхард стоял спиной к залу, слегка наклонившись к Карлу. Его силуэт выделялся даже на фоне других офицеров: он словно был выше, резче, темнее. Люди вблизи замерли, как по команде, никто не перебивал, не врывался. Пространство расступилось вокруг него, будто сам воздух обтекал этого человека. Карл держался сдержанно, даже подчеркнуто непринуждённо, но я сразу заметила: он не просто докладывал. Он как будто что-то предлагал. Что-то говорил с лёгким наклоном головы, с редкими движениями рук, почти ласково и всё это время Рейнхард молчал. Не кивал, не перебивал, а только смотрел. Его глаза, ледяные, бесцветные, с полуприкрытыми веками, казались сканирующими, почти нечеловеческими. Затем он сделал маленькое движение подбородком, почти незаметное. Карл чуть отступил назад, кивнул. Я, конечно, не знала, о чём они говорили, но сейчас решалось что-то важное. Игнац, который приосанился и сидел с крайне важным видом, уже доедал свой кусок на изящной тарелке с росписью. Ему так нравилось быть частью этой важной встречи, даже несмотря на свое звание и низкий статус. Никогда не поздно для Нойманна-младшего быть Нойманном, даже если ему это сегодня не слишком дозволено. — Если на свете есть более интересующий меня вопрос чем тот, о чем сейчас беседует с шефом мой старший брат, то я вообще отказываюсь задавать вопросы. — Я думаю, твой брат знает, о чем говорит и что говорить. Игнац поднес к себе бокал, прикрыл глаза и сделал глоток. Сейчас я заметила, что у него все это время были светлые ресницы. Он совсем не обращал на меня никакого внимания, а смотрел туда, на тот самый стол из троих человек и насыщался этим видом, мечтая о своем злющем плане обойти брата и попросить место на службе SS. — Я смотрю, у тебя было время с ним поближе познакомиться? Ты и вопросы ему подготовила, да, моя Паулин? Не думай, что если Карл мой брат и имеет такое звание, то он сжалится перед тобой и не перережет тебе глотку. Тебе вообще нельзя думать, потому что такие люди со своими мыслями не должны становиться препятствием для нас. Я спокойно проглотила заурядные оскорбления и доела с тарелки угощение. Все было красиво, но снова безвкусно. — Ты думаешь, они еще долго будут там? — спросил Игнац, прожигая меня своим хитрым взглядом. Я пожала плечами и опустила голову. Все это начинало постепенно утомлять. Не было сил бороться со злом, которое сидит рядом, которое постоянно улыбается мне и которое пришло сюда совсем недавно. Казалось, что все ждали шефа, ведь он для каждого был кем-то: кому-то другом, кому-то врагом, кому-то соратником и единомышленником, а кому-то даже любовником. Он был неизбежен, остер и беспощаден. Это было настоящее зло, молотящее евреев направо и налево. Он устроил диктатуру в Богемии и Моравии, и от этого ноги становились ватными, а по спине пробегала дрожь. Страшный без компромиссов, без промедления жестокосердный и двойственно коварный — этого человека побаивался сам Гитлер. В пасти этого хищника умереть было страшно, а если я до сих пор что-то чувствую, значит живу. И, чтобы окончательно не раствориться в этом ужасе, я должна подпитать себя хотя бы этим. Безумная идея поиграть со смертью в прятки или проще — приблизиться к этому животному. — Ты знаешь, Паулин, больше всего в этом мире я не люблю подачки. Выбирать самому через муки и страдания, чтобы знать наверняка, что это мое и мне подходит. Собственничество, а не злостное похищение. Ведь никогда не скрыться от того, что тебе действительно принадлежит по судьбе, не так ли? — рядом со мной снова заговорил Нойманн, прожевывая кусок. — Также как и никогда не быть настоящим с тем, что тебе никогда не принадлежало. — ответила я сдержанно, еще раз испытывая Нойманна. Это было рискованно сейчас и могло вызвать много лишнего внимания, но Игнац тоже все просчитывал. Он положил мне руку на бедро и больно впился ногтями в кожу. Этим он довел наш диалог до конца и подавил едкую улыбку от наслаждения моей болью. Никакого звука, только закушенная изнутри щека, потому что на этот раз было действительно больно. Карл вернулся вразвалку от столика Гейдриха с тем самым выражением на лице, которое всегда заставляло меня насторожиться: мягкая полуулыбка, вежливый блеск глаз. — Он в прекрасном расположении духа! Очень хотелось бы, чтобы мои дорогие гости, члены моей семьи, разделили с ним эту радость. — бросил Карл, выпрямляясь, будто сбросил с плеч тень от одного из самых опасных людей Рейха. Он не присел, а встал напротив меня и, не сводя взгляда, добавил мягко: — Фройляйн Нойманн… Вы танцуете? Игнац посмотрел на Карла с неожиданной злобой: — Она устала, сегодня был долгий день. Карл повернулся к нему спокойно, почти с игривым удивлением. — Ах, мой милый брат, я и не знал, что вы стали её хормейстером. Я все же думаю, что вам нужно читать больше книг. У вас совершенно плохая память, а Советский союз ее окончательно испортил. Я же упоминал, что предпочитаю, чтобы девушки сами со мной разговаривали? Или попросим у Йозефа Менгеле очередной опыт по пришиванию чужих ртов? — Я просто напомнил, что у неё работа. Вы же сами, дорогой брат, настаивали на дисциплине. Моя дисциплина, как ее жениха, не дать вам танцевать больше пяти минут. — проговорил Игнац, сжав челюсти. Как же я устала от препираний этих обоих дураков… Вечер был ужасен и еще ужаснее было то, что эти надменные индюки раздувались и ругались между собой, делили меня, как маленькие дети одеяло. — Я с вами потанцую, господин! Слишком устала сидеть. Игнац, я думаю ты достаточно часто рядом со мной, поэтому эти несколько минут не сыграют важной роли. Медленный вальс наполняет зал. Музыка будто затягивает воздух, делая его мягче. Люди кружились парами, и Карл, всё такой же обаятельный, галантно склонился ко мне: — Фройляйн Нойманн, разрешите? — его голос мягкий, почти нежный. Я протягиваю руку. Мы начинаем танец. Карл ведёт уверенно, аккуратно, оставляя расстояние, но иногда чуть ближе, чем нужно. Свое неприятие нужно было превозмочь любыми способами, хотя сделать это было трудно. Я выворачивалась, не поддавалась, опускала глаза и всячески и гасила малейшие попытки сближения от Нойманна-старшего. Но этот загадочный зверь не спешил на меня давить, а принимал все как есть. Нойманн-старший бесстыже изучал мое лицо, целился прямо на губы. Такая неосторожность вскоре мне наскучила: — Господин… вы что-то потеряли на моем лице? Вам помочь найти? — Думаю, я потерял покой. В вашем лице его как раз много. Вы очень хорошо держитесь, хотя вам непросто.       Музыка затихала, а я чувствовала, как рука Карла ослабла. И не потому что он устал. Он это тоже почувствовал. Напряжение сгустилось. Повернувшись, я увидела, как Гейдрих идёт в нашу сторону. Он двигался не торопясь. Высокий, прямой, в идеально сидящем мундире, с лицом, будто высеченным из камня. Холодный свет люстры подчеркивал бледность кожи и чёткие черты. За ним шли два офицера младшего ранга, один из которых что-то быстро шептал, но Гейдрих не слушал. Карл незаметно отстранился от меня и, встав рядом, быстро поправил китель. Игнац подскочил как подстреленный, нервно пошевелился и покраснел. — Добрый вечер, мои господа, фройляйн. Голос Гейдриха был мягким, почти вкрадчивым. Он едва улыбался, расслабленно, но притворно. Он кивнул Карлу коротко, не без признания. Затем он кивнул Игнацу, отчего тот заметался в восхищении и был похож на абсолютного идиота. На мне он задержал свой взгляд. Карл моментально подвинул стул. — Рейхспротектор, позвольте предложить вам место. Как раз освободилось. — Благодарю. — сухо отозвался Гейдрих и сел, не поправляя форму. На секунду я полностью растерялась и задержала дыхание. Забраться под стол, убежать, напиться, закричать, кинуться на него? Нет, я положила ладони на колени и опустила глаза. Впервые я не могла вынести пристальный зрительный контакт просто потому что я испугалась. Меня захлестнула волна леденящего ужаса, и я была бессильна перед ней. Это был не Игнац, это был не Карл, это было что-то чрезвычайно черное и неизвестное, глубокое и дремучее. Я чувствовала, что каждое мое движение было замечено, каждый мой взгляд был прочитан. Гейдрих почти не говорил, но его присутствие было жарким и беспощадным. — У вас превосходный вкус, оберштурмбаннфюрер Нойманн. — вдруг произнёс он, глядя в бокал, но явно имея в виду не вино. Карл кивнул, чуть улыбнувшись. — Благодарю, господин обергруппенфюрер. Вы позволите представить моих спутников? Гейдрих кивнул едва заметно, оглядел нас с пронзительным и оценивающим вниманием: — Вы всегда в хорошей компании, оберштурмбаннфюрер Нойманн. Я слушаю. — Мой младший брат и помощник, Игнац Нойманн. Потрясающий человек: верен военному делу, клятве фюреру и отлично справляется со своими задачами. А это его невеста, фройляйн Паулин Нойманн, обершвестер и помощница по архивной части в нашем медицинском отделе. Она у нас новый работник и подает большие надежды. Шеф переводит взгляд на меня. Мне пришлось принять этот вызов, поэтому я разглядывала его украдкой в эти считанные секунды.       У него было бледное лицо и фарфоровая, почти белая кожа, на которой можно было заметить морщины и редкие веснушки. Само лицо у шефа было длинное. Челюсть немного вытянута, подбородок твёрдый. Нос прямой, тонкий и длинный, с лёгким изгибом у переносицы. Губы у него были полные, голос не громкий — запоминающийся высокий фальцет. Глаза у него были светло-серые, почти прозрачные. Они были удивительно маленькими, узенькими щелочками, глубоко посажены и сверху прикрыты толстым веком так, что не было видно ресниц. В этих глазах не было тепла, только логика, скрытая агрессия и нечто почти механическое. Волосы у Гейдриха были светло-пепельные, аккуратно зачёсаны назад с пробором. Лоб был высокий, чуть выпуклый, с гладкой кожей. — Архивы, говорите… Значит, вы работаете с бумагами? — шеф обгладывает меня взглядом, а сам кладет ладонь на стол. Руки у него гладкие, с длинными пальцами и круглыми большими ногтями. Он женат и, похоже, действительно, причастен к музыке. — Только с упорядоченными материалами, господин обергруппенфюрер. Мои задачи — исключительно технические. — мой голос чуть дрожал, но я изо всех сил старалась держаться ровно, чтобы этот жестокий человек не приписал мне каких-либо слабостей заранее. — У вас интересный акцент. Никогда такого раньше не встречал. Будьте любезны, ответьте на вопрос: откуда вы родом? В самый неподходящий момент я стушевалась и отвела глаза. Сейчас это было опасно и могло вызывать подозрения. Шеф был слишком давящий и наступающий, неизбежный и колючий настолько, что мне не оставалось даже шанса побыть уязвимой. — У вас какие-то проблемы со знанием своего адреса? — Гейдрих легко постучал пальцами по столу и положил ногу на ногу. Он был крайне заинтересован. — Нет, господин обергруппенфюрер, я просто много выпила. Судетская область. После присоединения области добровольно поступила в Красный крест. — Ах, конечно… Вино в этом клубе действительно опаснее, чем британские бомбардировки. Гейдрих неприятно долго смотрел на меня своими не менее неприятными маленькими глазками, а затем продолжил с доброжелательностью: — Все прекрасно, кроме женского алкоголизма и забывчивости. И вот в чем дело: люди просто так не забывают адрес, фройляйн. Люди забывают что-то внезапно, когда боятся сказать правду. Вы ведь меня не боитесь, так? Еще одна хищная, но совершенно элегантная улыбка шефа. Он был очень галантен и начал охоту на мои дрожащие коленочки. Двадцатилетняя девочка и тридцативосьмилетний генерал-лейтенант. Очень колоритно! Видимо, его единственное любимое блюдо — это чужие слабости и страх, который он пожирал с величайшим аппетитом. — Я ничего не забывала, обергруппенфюрер. Просто язык заплетается, ведь я не каждый день за столом с Вами. — проговорила я быстро, стараясь быть спокойной. — Ах вот как! — Гейдрих откинулся на спинку стула, воровато прищурившись, — значит, я заставляю вас волноваться? Вы же сказали, что выпили слишком много. А теперь у вас язык заплетается. Всё это очень человеческие слабости, фройляйн. — Слабости есть у всех, господин Гейдрих. А я вдобавок женщина. Рейнхард немного наклонил голову и продолжил: — Женщина — это не оправдание, фройляйн. Это обстоятельство. Именно поэтому слабость в женщине столь опасна. Я почувствовала, как мои руки слегка задрожали от этих слов. Он не говорил напрямую, но всё в его тоне, в осанке, в настороженной мягкости намекало что он обо всем догадывается. — Я стараюсь держать себя в рамках. Особенно в такой компании. — выговорила я. — Смею заметить, вы очень легко парируете. Минуту назад у вас заплетался язык от алкоголя, а теперь вы отлично держитесь. Превосходно! Самодисциплина — вещь редкая. Ваш спутник Карл сказал что вы медсестра. Вы очень уверены в себе. Вас учили дисциплине? — Да, с детства. — Где именно — в Карлсбаде или же Райхенберге? Я на минуту замираю, переваривая новые для меня слова. Паузы смертельны. У него не дрогнет рука убить меня за ложь. — В… Райхенберге. — Любопытно. И все же, ваш акцент указывает на восточные области, и далеко не Судетскую область. Скорее, советская зона влияния. А вы верите в судьбу? — Я не знаю. — еле слышно произнесла я. — А я верю. Потому что только судьба могла привести меня в этот зал, в этот вечер. К вам. И когда судьба показывает тебе кого-то, кто умеет избегать неприятностей лучше других, её нельзя игнорировать. — Я не понимаю. — У меня закружилась голова и я мысленно отступила. Шеф был устроен сложнее, чем я предполагала. — Это вы и должны были сказать. Простите, я, кажется, вас утомил. Вы ведь эмоциональны, фройляйн? Вам тяжело скрывать, когда вы лжёте? — Что, простите? — я потерла щеки ладонями, приводя себя в чувство и кинула в шефа раздраженный взгляд. Гейдрих снова приосанился и стал наблюдать за мной с задумчивостью: — Иногда у меня складывается впечатление, что люди не просто пьянеют настолько, что у них заплетается язык. Это всего лишь уловка, чтобы спрятать улики. С усилием я опять ему ответила: — Я не прячу ничего, обергруппенфюрер. И ничто меня не тревожит, кроме, может быть, Вашего взгляда. — Значит, всё-таки, я пугаю Вас? Я промолчала и отвернулась. Это казалось невыносимым мучением. Шеф устроил мне допрос, вывернул наизнанку, не давал уходить и избегать его. Это был бег в загоне: хищник преследовал меня, и единственным укрытием была пустая клетка, в которой он же и загрызет меня, если я запоздаю. — Хорошо. Страх - это язык, который я понимаю куда лучше любого акцента. Но не бойтесь, фройляйн, если Вы с нами, бояться нечего. — Конечно, не сомневайтесь во мне, господин Гейдрих. Наконец шеф выпрямляется и заканчивает эти словесные баталии. Можно выдохнуть, но последнее слово за ним, за человеком с железным сердцем: — Вы слишком молоды, чтобы быть равнодушной. Но, думаю, время всё расставит по местам. Удачи вам, фройляйн Нойманн. Ваша карьера может быть очень интересной. Гейдрих улыбается мне и смотрит на следующего подопытного. Это был Игнац, который в целом был не против и не мог понять, почему сам шеф RSHA так много времени уделил простой замухрышке из Ленинграда. Нойманну-младшему не терпелось заполучить свой лакомый кусочек внимания шефа для того, чтобы не чувствовать себя забытым и униженным. Поэтому Игнац начал говорить без промедления, резко и четко, с едва различимой гордостью за свое бесстрашие: — Господин обергруппенфюрер, разрешите выразить уважение. И, возможно, вопрос. Я служу преданно, и если представится возможность, хотел бы подать прошение о вступлении в ряды SS. Святая непогрешимость… Рядом с Гейдрихом Игнац казался всего лишь заискивающим мальчишкой с надеждой в голосе. Мне это нравилось. Хоть где-то шеф доставлял мне удовольствие. Карл, усмехнувшись, перебил: — О, ефрейтор, боюсь, вы слегка спешите. Такие вещи требуют не только желания, но и доверия, вы же понимаете! Игнац пошел по головам и уже не мог остановиться. Он с раздражением фыркал и старался казаться больше в своей злобе, нажимал на Карла: — Я считаю, что доказал свою преданность Рейху! Я с тридцать девятого года служу! Я дисциплинирован, проверен, и… Гейдрих перебивает Игнаца тихо и спокойно, почти кротко, но в этом спокойствии столько одурманивающей власти, что на секунду замолчали оба. — Одного желания недостаточно. В SS отбирают не только по форме, но и по содержанию. Мы ищем структуру, а не пылкость. Игнац немного успокоился после таких заявлений шефа, разомкнул зубы и обмяк. Перейти границу это все что он хотел, но на этом Игнац явно не собирался останавливаться. Карл мягко улыбнулся всем сидящим за столом и едва коснулся плеча брата. Этот жест был как приказ поумерить свой пыл, который Нойманн младший совершенно не воспринял на свой счет. — Видите, дорогой мой, не всё измеряется количеством рапортов и выправкой. Иногда достаточно просто подождать. Или остаться на своём месте. — благодушно проурчал Карл. Рейнхард вздохнул и посмотрел на Игнаца исподлобья. В его глазах было всего лишь безразличие: — Ваше усердие отмечено. Но я не раздаю знаки различия за амбиции. Тут Игнац взвился. Гейдрих имел ледяную сдержанность в любых вопросах, поэтому Нойманну-младшему было тяжело себя сдержать. Он несколько приподнялся со стула, поставил указательный палец на скатерть и готов был жарко громко провозгласить свою преданность: — Простите, но мне казалось, что в рядах SS ценят решительность и волю к службе, а не затяжное ожидание и расплывчатые формулы! Карл начинал нервничать, но не подавал виду, только немного подергивал плечами. Сдержанность этих душегубов была ледяной. Вся их нерастраченная энергия находила выход лишь в одном — в конвейерном убийстве. Немного дернув Игнаца за край формы, он взглядом попросил его присесть на место, а сам спокойно заявил: — Ах, Игнац, вы как юноша, который стучится в кабинет отца не спросив, а вдруг у того важное дело! Время и место, друг мой, имеют свое значение, в конце концов. А ещё люди, которым вы доверяете своё прошение. — Мне не нужны посредники, дорогой брат! Я сам знаю, чего достоин! Господин обергруппенфюрер, если позволите… Я… Гейдрих смотрел на эту сцену с каким-то блаженным спокойствием и насмешкой. Создавалось впечатление, что мы всего лишь блошки, копошащиеся между собой своими маленькими тонкими лапками, а он серьезный научный работник, ведущий эксперимент. Это было очень интересно. У Гейдриха не было напыщенности и он вполне был открыт, галантен и медлителен, он даже натянул на себя не по размеру все человеческое, но к шефу нельзя было приблизиться просто так. Это все мнимая любезность, за которой таится кровожадное чудовище. Проницательный до кончиков пальцев, он следил за каждым изменением и делал какие-то собственные выводы, поэтому чаще молчал, а если и говорил, то четко. — Вы хотите служить и это хорошо. Но знаете ли вы, господин, что служение в SS это не почёт. Это необходимость быть стальным и в одиночестве. SS не для того, чтобы кто-то вас видел, Игнац. А для того, чтобы вы были незаметны. И незаменимы, если это будет нужно.— ровный и бесстрастный голос шефа снова прозвучал между нами. — Вот именно. Вы ещё слишком заметны, мой юный друг. Особенно когда рядом женщина. Ваша кричащая молодость вам не просто так дана. — сказал Карл почти весело, стараясь разрядить напряжение между нами. Игнац поморщился в злобе и кинул на меня ненавидящий взгляд. Противостоять двоим высокопоставленным офицерам — даже если среди них твой брат — задача не из легких. Держать оборону ему не хватало ума и ловкости, поэтому он отвернулся как обиженный мальчик: — Вы несправедливы. — Несправедливость не всегда приятна. Но она очень точна. Присылайте мне рапорт. Через него всё остальное. Доброй ночи, дорогие господа. Благодарю, что составили мне компанию в этот прекраснейший вечер. — сказал шеф ровно, будто поставил точку. Ему больше не хотелось говорить. Гейдрих медленно встал, бросил последний взгляд на Карла. Он прошел к другому столику, где сидели двое мужчин и две дамы в темно-красных платьях. Мы сидели молча пару минут и думали каждый о своем. Игнац еще нервничал и злился, машинально беря в руки столовые приборы и бросая их обратно на стол, Карл тщательно скрывал свою усталость после борьбы за достойный вид своих гостей, а я была в тяжелом замешательстве, которое шеф поселил в меня раз и навсегда. — Ты с ума сошёл, Игнац? Зачем ты вообще полез туда? Думаешь, шеф тебе обязан? — внезапно повысил дрожащий голос Карл. Игнац встал с места, ударил кулаком по столу, отчего посуда нервно зазвенела, а стол с треском покосился. Он был в таком бешенстве, что мог снести весь этот вечер за один раз, совершенно не жалея об этом. Гейдрих стал последней каплей его терпения, Нойманн-младший выгнулся, как испуганная кошка, и закричал: — А что, мне вечно ждать, пока ты разрешишь?! Я не мальчишка и хочу служить, хочу большего, большего, понимаешь ты? Игнац почти ревел, его грудь вздымалась как от долгого бега, весь он был перекошен от гнева, а Карл слушал и смотрел на все это с раздражением. — Служить? В SS? Ты хоть понимаешь, куда ты рвёшься? Это не орден для честолюбивых. Это безвыходная мясорубка, брат. Я боюсь, что ты не переживёшь даже первую проверку. Потому что горячая голова - это приговор. — Ты что себе позволяешь, Карл? Ты специально всё испортил? Какой ты, оказывается, беспощадный и готов пожертвовать своим братом! Где-то я для тебя маленький и ты меня жалеешь, а где-то ты готов меня уничтожить! Я наконец получил возможность, а ты влез, как всегда, со своей вонючей покровительственной маской! —Я спас тебя от того, чтобы ты сам себе подписал приговор. — Карл напрягся. — Чушь! Он заслушал меня, ты видел?! Я всё делал правильно! А ты, как и всегда, подмял всё под себя. Потому что боишься, что я буду выше тебя! Вот как! — Бояться тебя? Ты всё ещё ребёнок с манией величия, Игнац. Хочешь в SS? Чтобы тебя кто-то наконец признал? Ты готов продать всё и даже себя. Нойманн-младший кинулся на Карла с кулаками: — Замолчи, слышишь?! Я добьюсь своего. Я стану кем захочу, даже если для этого придётся перешагнуть через тебя! Карл приостановил брата одним движением руки и в упор посмотрел на него, пытаясь сломить своим внезапным презрением: — Я готов смотреть на то, как ты перешагнешь через меня целую вечность. Только не споткнись о собственную глупость, брат. Игнац поворачивается ко мне и резко замахивается. Привычный жест агрессии ко мне совершенно не напугал меня, но внутри что-то дернулось в тревоге. Голову сдавили тиски и я ощутила, как в висках застучал пульс. — Посмотри на неё! Какая она жалкая! И ты, конечно, думаешь, что если она жалкая, то значит особенная! А я вот что тебе скажу, брат: она ничем не лучше нас. Просто использует тебя, как и всех. Карл закипел и кинул Нойманна один прикосновением ладони обратно на стул. — Ещё одно слово о фройляйн и я забуду, что ты мой брат. Мне хотелось прижаться к Карлу, чтобы закрыться от всей этой бесовской кутерьмы. Сейчас это уже не казалось мне убийством. Становилось жарко, пекло кожу и раскалывалась голова. Меня разобрали по косточкам, разбили, растоптали и напугали, отчего я совершенно не могла прийти в себя. Я не чувствовала пальцев, а вокруг все заходило ходуном в каком-то сумрачном припадке. Гейдрих повернулся на наши крики, но смотрел на бесноватого Игнаца с таким душераздирающим интересом, как будто был рад что мы после его ухода рассорились. Голова слегка закружилась, а к горлу подступил комок. Не успев моргнуть, я приставила руку ко рту, готовая ко всему на свете и даже к такому ответу собственного тела. Только спустя миг я ощутила горячее, медленное скольжение от носа к верхней губе. Сердце вдруг часто забилось и я почувствовала, что меня разоблачили.       Где-то суетился Карл, пытаясь привести меня в чувство, но все было смазано. Игнац проявил ко мне лишь небольшой интерес и старался не подходить ближе чтобы не запачкаться. Все вокруг было потрясено этой сценой, но только не я. Мое тело предало меня, выдало мое волнение когда нужно было держаться вопреки всему.