Тот, кто видит

(Из моего дневника). Паулин Нойманн, невеста Игнаца Нойманна. Записи ведутся на немецком. 27 марта, Берлин «Я знаю, что он читает это. И пусть. Внутри меня — холод и пустота, словно зимний лес, в котором даже ветер боится шевелиться. Я научилась прятать страх под улыбкой, научилась любить ненависть и ждать, когда она станет силой. Вся эта игра — лишь маска, и Гейдрих видит меня насквозь. Или думает, что видит. Он боится меня, так же, как и я его. Его власть — тюрьма, в которой хочется раствориться, но это и кандалы, которые режут кожу. Карл — другая история. В его глазах есть что-то человеческое, что я жажду, но не могу ухватить. Он словно свет, который пугает, потому что ослепляет. И всё же я завишу от этого света, хотя знаю, что он может сжечь. Я больше не ищу спасения. 30 марта, вилла «Страх больше не держит меня в цепях. Он стал частью меня, как тень, что никогда не покидает спину. Гейдрих не просто страх. Он — холод, что не греет и режет сильнее ножа. Карл играет свою игру. Игнац холоден. Тоже в чем-то замешан.» 31 марта, вилла Резкий контраст: на соседней странице карикатурный набросок, словно карандашом сделанная насмешка: Гейдрих в образе страшного ежика с очками и тонкими усиками. Подпись: «Король тьмы и штангенциркуля». Рядом: Карл — высокий, с надменным выражением лица, на воротнике которого нарисована маленькая улыбающаяся свастика. Подпись: «Мастер комплиментов и стратегий. ВОНЮЧКА. (подчеркнуто). Впридачу короткие комиксы: серия маленьких панелей, где я изображена как хитрая мышка, бегущая от двух котов, Гейдриха и Карла, оба которых постоянно пытаются меня поймать. В углу Игнац. Похоже, бедняга ноет и сидит на Гиммлере. 1 апреля, Берлин «Любить и бояться — как пить чай с ядом. Горько, но привычно.» «Если бы Карл был пирожком в булочной на Unter den Linden, он был бы очень сладким, но слишком пряным, чтобы съесть его без осторожности.» Я сидела в комнате виллы в нижнем белье и хохотала, пожевывая конфеты. В комнате стоял аромат свежей земли и зелени: Марта уже приехала после страшного дня и тихо поливала горшки с цветами у окна, не спеша. Моя непринужденность была нервной и перекошенной — маска никак не хотела садиться на место, хоть я и отчаянно пыталась её надеть. Серьезные записи дневника — словно застывшая боль с едкой иронией, выходившей злостно — последней искрой истасканной души. Тонкая игра с юмором и одновременно с тревогой. Я тонула в страхе и ужасе, упиваясь им в этих записях. Слова, которые я так старалась написать, ускользали, растворяясь в бездне тревоги. Внутри всё словно стыло и тянуло вниз. Вчера я почти ничего не ела, курила Reval с остервенением и даже выпила.       Документы не найдены. Значит, я не справилась. Плыву в холодной воде, без сил, без надежды. Каждая минута в этой комнате — почти удар, гвоздь, забитый в самое сердце. Я с мрачностью посмотрела в окно и с тревогой ждала пока кто-нибудь приедет, начнет допытывать, узнавать, распиливать на кусочки своими хищными глазами. Я так привыкла к этим нападкам, что ждала их каждый раз, не совсем отдавая себе отчет. Лихорадочное подозрение и ожидание удара преследовали меня постоянно. От этого, кажется, в теле и появилась с недавних пор эта ломота. Страх. Страх, липкий и острый, пробирался в каждый уголок души. Все эти смешные рисунки — тонкая маска, покрывающая глубокую рану. Я вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Я боюсь снова, но это не просто страх — я запуталась в нём, в этом горьком, как желчь, чувстве. Теперь меня терзали обстоятельства намного крупнее: я не знала как признаться Карлу в том, что документы были не найдены, а еще я боялась, что он все-таки посмеет затянуть возле моего горла петлю покрепче и отправит в RSHA.       После смены в Charité я была на вилле за городом, сидя в своей комнате, вся содрогаясь. День подходил к концу, но семейство Нойманнов неожиданно встрепенулось: мои глаза следили, как по коридору быстро проходит Карл в перчатках, с папкой под мышкой и в какой-то непривычной, ледяной сосредоточенности. За ним, чуть сбоку и с вечным налётом насмешки на лице, Игнац, кидает на меня злостные молнии из своих сероватых глаз. Он даже подставил мне подножку, с издевкой похохотав, когда я пыталась спросить что происходит. Они куда-то уезжали, срочно и без меня, метушились, переговаривались, не обращая на меня никакого внимания. Игнац надевал сапоги, Карл уже застёгивал китель, отдавал распоряжения шофёру. Опять. Я опять не нужна: не как помощница, не как связная, не как «особая» женщина. Просто обуза, которую удобно оставить под замком. Мою грудь сжала тупая обида, горечь от унижения. Еще недавно я была под тисками пристального внимания и важности, а сегодня меня никто не замечал. Кажется, для Нойманнов унижать других — дело чести и обыденности. В этом искусстве они давно превзошли самих себя. Карл стоял у высокого окна возле гардероба, в идеально выглаженном мундире, пристегивая ножны к поясу. С улицы доносилось хрусткое шуршание шин — водитель подгонял чёрный автомобиль. Время поджимало, нужно было торопиться на рейс. — Готовы мне отчитаться по поводу выданного вам задания? — не обернувшись, спросил Карл. Сейчас он говорил точно как со своим подчиненным, безлично и грозно. — Да… — ответила я, чувствуя, как в горле поднимается сухой ком. Он повернулся и я заметила в его глазах стальное нетерпение. — Мне необходимо знать. — сказал он ровно. — Вы нашли нужные партитуры о которых мы с вами беседовали? Я замолчала, остановилась и сжалась всем телом. Всего один шаг и я в пропасти с переломанными костями и выдранным нутром. Игра с огнем становилась все опаснее, ведь Карл знал что будет жарко тогда, когда даже еще не было тепло. Мне нужно врать тому, кто знает все мои мысли наперед потому сам их создает. Мне нужно было врать тому, кто придумал саму возможность лгать. — Они были утеряны. — сказала я тихо. — Я только обнаружила пустую папку. Видимо, кто-то опередил меня. Я оставила заявку в библиотеке, чтобы получить копии из другого фонда. Карл подошёл ближе ко мне и смотрел не мигая. — Запишите это мне в отчет. — резко сказал он. — Сейчас же. Мне нужен краткий отчёт. Укажите даты, место, на чьё имя был доступ. Любая деталь будет важна. — Конечно, — быстро кивнула я. — сейчас. Я понеслась в свою комнату, села за стол и дрожащими руками взяла ручку. Стыд и страх уже накрывали меня с головой, но я летела строчками по бумаге, не позволяя себе остановиться. Я писала, что долго искала документы в плохо отсортированном архиве. Я писала, что нужная папка действительно есть, но документы в ней не были найдены, а только всего лишь пометка одним следом «архивное дело №22-R, 17 февраля 1942», которое я видела в другой части архива, в подвальной. Перечитав это еще раз, с тревогой, я достала из шкафа случайную папку, взятую еще в Charité, и, чтобы отвести подозрения, подложила ее к своему объяснению вместо нужной. Карл молча взял лист и папку. Его правая рука аккуратно придерживала листок с папкой, а пальцами левой он стряхивал пепел в небольшое блюдце, стоявшее на антресоли. Его лицо оставалось каменным, даже когда он остановился на одной из страниц и дольше обычного задержал взгляд. По окончанию чтения этого жалкого оправдания, Карл ничего не сказал, он просто медленно сложил отчёт, аккуратно выровнял его по краям. Нойманн старший медленно поднял на меня свои глаза и докурил сигарету, придавив ее и скинув в блюдце. Никакого упрека, обвинения не было в этом прямом взгляде. Как и прощения за то, что я своим враньем позволила ему догадаться обо всем. Нойманн сам любит раскрывать тайны, а я ему поддалась… Бригадефюрер все понял, но заставил меня мучаться от своего безмолвного разоблачения. Карл продолжает смотреть. Он склоняет голову чуть набок, как будто вглядывается в меня. Я ощущаю себя на сцене, под софитом, перед пустым залом, где в темноте сидит только один зритель и он точно знает все мои страхи, кошмары и лучшие чувства на свете. Я решаю улыбнуться ему только губами, но получилось в этот раз плохо. — Игнац ждёт в машине. Мы вернёмся через два дня. Ведите себя разумно, фройляйн Нойманн. Карл сунул мне листок со справкой о том, что все два дня я проведу взаперти. Charité будет знать с его воли, что у меня специальный внештатный отпуск по медицинским и административным причинам, оформленный через структуру SS. Бригадефюрер ушёл, не оглянувшись. Дверь закрылась перед моим лицом с тихим щелчком. Карл и Игнац уехали в Мюнхен на два дня, по срочному распоряжению начальства. Игнац, одержимый властью надо мной, просил у Карла чтобы я тоже поехала с ним, но тот мягко и настойчиво отказал, сославшись на сугубо служебный характер поездки, где мне, медсестре, не было места. Карл говорит, что поездка в Мюнхен — это высокоуровневая встреча, куда не положено брать медперсонал, а я всего лишь Обершвестер. В кавычках, разумеется, но кавычки эти стоили мне очень дорого. Игнац, в свою очередь, вызван был в качестве помощника, но с условием, что вернется быстро. К моей радости Карл иногда принимал верные решения, что постепенно уверяло меня в его огромной властной силе. Но самое главное мне, конечно, не сказали. В вилле я оставалась наедине с пустотой — девочка, вынашивающая гиблый план Карла. Теперь речь шла не просто о присмотре за бытом до приезда Нойманнов. Это была возможность. Возможность использовать выпавшую свободу для себя и против них, задействовать весь запас хитрости, на который только был способен мой разум. Но природа моего запретного желания выбраться из воды сухой была под контролем Карла. Тишина оказалась намного страшнее, чем все ранее сказанные слова. Вереница преследующих взглядов и случайных столкновений не оставляла меня в эти дни.       Марта внезапно куда-то исчезла. Вместе с ней исчез покой и даже мнимое благополучие. В пустом доме стало гулко и страшно. Колючие стены. Тени за углом. Шорохи. И, как заезженная пластинка, — тишина. Комната Игнаца была подозрительно «закрыта на ремонт», оттуда просачивались в более позднее время шипящие звуки, особенно когда включался свет. Иногда казалось, что кто-то там ходил по ночам, но я знала, что дверь была прочно заперта. В моей комнате можно было услышать резкий одиночный щелчок откуда-то сверху. Кто-то, видимо, продолжал убирать тщательно дом кроме меня, ведь с утра исчезала грязная посуда, но я никогда не видела этих людей. Никогда не слышала чужих шагов внутри, точно дом жил своей волей: мёртвой, автоматической, бесчеловечной. На выходе из виллы был поставлен телефон, такая едкая и хищная уловка, которой я могла бы воспользоваться. Но телефон не звонил. Я схватила в руки плащ и быстро спустилась вниз по ступенькам. Тело настойчиво требовало бара и Гельмута без остановки. Но на выходе мой пыл поумерили строгим «Halt!». У Нойманна старшего были свои планы.       В 07:00 обычно был подъём, а резкий, тянущий жилы звук будильника не оставлял шансов. Под окном методично и испытующе медленно копошится садовник, неслучайно появившийся здесь. Он был высокий, с волосатыми руками и страшным взглядом исподлобья. Садовник бывал здесь утром и вечером, в остальные моменты были одни и те же наблюдатели, приезжавшие на машине Марты и сменявшиеся каждые два часа. Карл говорил, что один из них — управляющий виллой пока он в отъезде, но страшное чувство преследующих меня глаз не покидало. Шторы в моей комнате должны быть распахнуты, ведь садовнику это почему-то очень важно. Если они окажутся закрытыми, под окнами начинается зловещая возня, а в комнате Игнаца что-то щелкает. Тогда я покрываюсь мурашками от ощущения неизвестности и безнадежности и распахиваю обе шторы одним сильным рывком. Обычно через десять минут мне нужно умываться. В ванной — тщательно проверенная аптечка и приборы для ухода за собой. Еду мне доставляет местная кухня RSHA с помощью одного из наблюдателей, строго в упаковке с печатью. Никакого контакта с огнем или колюще-режущими предметами, ведь у меня нет права готовить еду и разогревать. Вся посуда деревянная, с толстыми стенками, а кружка эмалированная. Они предугадали даже мои попытки нанести увечья надзирателям и обошли это грамотно. После завтрака управляющий виллой просит меня выполнить уборку под присмотром, якобы для сведений Карлу. Тряпки, ведро, пыль — часть ритуала и моей виртуозной охраны. У меня есть время на чтение после уборки по отдельному списку разрешённой литературы. Зачастую здесь были медицинские справочники, протоколы, уставы. В полдень мне положен обед. Приносит его другой человек, пока управляющий виллой тихо сидит рядом и пытается своим взглядом поглотить меня. В магазин выходить нельзя, доставляется все прямо в виллу, тихо, скромно. Контакт глазами с надзирателями — табу. Я не могу выйти без разрешения, поэтому прогулка по местности продолжается в сопровождении управляющего, а из угла два раза появляется садовник: первый — когда я выхожу, второй — когда иду обратно. Он обычно подметает дорожки от пыли и налетевших листьев с иголками. Возвращение происходит точно по времени и ни секундой позже, а после мое белье забирает женщина в сером халате. Молчаливые призраки переглядываются между собой, но никогда не открывают ртов. Мне нужно описать в блокноте, как прошёл день. Карл просил делать это чётко: слова, настроение, мысли. Под вечер приносят ужин в том же пакете и с той же подписью, а после наступает свободное время. Свободное, конечно, но с условиями. Нельзя писать и рисовать. Можно послушать радио, но только на определенной частоте под названием Grossdeutscher Rundfunk. Под вечер моя комната должна быть открытой, и в ней должен гореть свет. Свет должен гореть в каждой комнате. За стенкой, в комнате Игнаца, начинает щелкать, а у меня все больше прогрессирует головная боль от напряжения. Я ощущаю себя безвольной и слабой. Подавленной. Больной. Еще эта вода на прикроватном столике со странным вкусом, после глотка которой внезапно накатывает слабость... Виски начинает пилить тупая боль. Перед сном я смотрюсь в зеркало. Под окном кто-то копошится, напоминая мне, что нужно укладываться в постель. Свет выключается автоматически.       Вдруг становится ясно: не важно, кто был рядом раньше. Я теперь принадлежу системе. Она теперь добралась и до виллы. Они теперь добрались до моего покоя и самого сокровенного. У меня нет ни дома, ни свободы, ни даже права на безвестность. Всё, что я делаю, под взглядом. Даже дыхание кажется выданным на временное хранение. В этом городе нет стен, которые не слышат. И даже если Карл с Игнацем не рядом они внутри. В распоряжениях, в чужих улыбках. В тени каждой двери, в звуке каждого шороха. Ногти за день были все искусаны и поковыряны. Присев за край кровати, я вцепилась пальцами в деревянное основание и ощутила, что едва держусь, чтобы не сойти с ума. Приподнятые плечи, которые никак невозможно расслабить. Кажется, еда сегодня была несвежей и у меня болел живот. Я была отключена сознанием от всех чувств: радости, страха, боли, нужды, надежды. Абсолютное бесчувствие. Жизнь продолжала утекать из тела, заменяясь на будоражащий страх.       Сегодня за окном внезапно заурчал двигатель уже знакомого Mercedes. Карл ехал вместе с Игнацем поздно вечером, рассекая пыль. Темнело теперь позже, но и сейчас автомобиль был едва виден. А мне хотелось чтобы все это была одна сплошная иллюзия. Неожиданное воссоединение семьи Нойманнов было некстати, потому что они вернулись на день раньше. Скорее всего, это была провокация из ряда любимых для этих адских братьев. С поверхностным дыханием я медленно отползла от окна — села под подоконник, прижала ноги, зажмурилась. Хотелось спрятаться, ведь я точно знала, что Карл уже не будет так молчалив со мной как в прошлый раз. Слышно было как машина все ближе подъезжает к вилле, а потом послышались голоса. Замок входной двери внизу предательски щелкнул, а люди, которые все это время были возле меня, так же таинственно исчезли, как и появились. Марта уже приветливо хлопотала по хозяйству, принимая вещи своих господ, и накрывала на стол. Я нехотя приблизилась к двери и прошла несколько шагов, замерла, представив как опять мне придется смотреть в эти глаза, слушать речи и отбиваться от злостного бригадефюрера. Теперь он от меня не отстанет. Кухня со своим теплым светом ожидала только меня. Выглянув несмело из-за угла, я увидела Игнаца. Сидит, раскинувшись на стуле, как хозяин. Он явно всем доволен. Его взгляд как всегда пронзающий, ледяной, с той привычной издёвкой, от которой у меня в груди сжимается что-то холодное. Я ещё не успела присесть за стол или что-то сказать, а уже ощущаю себя грязной. Игнац ухмыльнулся, оглядев меня сверху вниз, а губы у него двинулись. — Ах вот ты где. Добрый вечер, моя славная невеста. Героиня рейха, пришла, наконец. Не заблудилась в объятиях своих коллег по вилле? — Не люблю обниматься с незнакомцами. У меня же есть мой славный жених, не так ли? — сухо отвечаю ему я и присаживаюсь рядом. Нойманн-младший, удостоверившись, что его брат что-то обсуждает со своим адъютантом на входе, решает пустить яда и фыркает от смеха: — Конечно. Ложь все еще не самая твоя лучшая сторона, а учишься ты крайне медленно. Не перепутала имена сегодня, Паулин? Или ты теперь и Карла называешь «мой любимчик»? Я ощетинилась и пихнула Игнаца коленкой. — Заткнись! Игнац продолжает издеваться надо мной: может быть, за усталость в глазах, за то, как я держусь за сиденье стула руками, будто боясь упасть, за мою нарочитую смелость и напор — эти мои выдуманные доспехи. Он всегда со мной чтобы подавлять мою волю. — Я знаю тебя больше, Паулин. Я всё помню. Как ты дрожишь от отвращения, как ты плачешь ночами потому что ты всего лишь вещь. Это всё было и будет. Со мной ты невеста, а с ним подстилка. Даже если это просто слова, но они имеют разный вес. Подумай об этом. Внезапно за спиной слышатся шаги. Воздух неуловимо меняется потому что входит Карл. Лёгкий наклон головы чтобы поприветствовать меня: — Добрый вечер, фройляйн Нойманн. Очень рад вас видеть. Надеюсь, что в мое отсутствие о вас позаботились должным образом. В покровительственной позе он присаживается на свой стул и продолжает на нас смотреть, приглашая продолжить разговор. Но в этом взгляде только лед и жестокость к распущенному языку Игнаца. Нойманн младший откидывается назад, плечи сжимаются, а я ощущаю как его напряжение от одного взгляда брата сникает. Его ядовитая злоба отступает и Игнац больше не хозяин положения. Карл теперь хозяин.       А я между ними, но впервые за долгое время мне не страшно, что Карл рядом. С ним легче. Опасно, но легче. Карл всегда предвестник приговора для меня: то Гейдрих, то Charité … Он как палач, которому не нужно торопиться: он всё равно найдёт тебя. И ты уже не можешь дышать. Что это? В голове трещит. Мысли как будто выгорают от яркости этой странной вспышки, которая опустилась в живот. Он поднимет свои глаза на меня. Не отвертеться. Я чувствовала, как у меня внутри сдвигается нечто важное. Земля уходила из-под ног, а привычная логика рушилась. Он спас меня от вопросов шефа, когда сказал что я обершвестер-новенькая; он спас меня от этих страшных надзирателей своим приездом; он спас меня от нападок Игнаца сейчас. Это странное благородие… Сколько же я уже должна заплатить чтобы рассчитаться? С ним можно снова дышать и идти без промедлений. Без него оставалась только дыра. Дыра, в которой пропадает время, где нет ничего, кроме битвы за жизнь, а единственным сильным чувством остается ужас. Я даже не выносила мысль, что он исчезнет, что его не будет. Лучше он будет рядом: пусть сожжёт, разоблачит, прикажет стереть мое имя. Я сломалась с хрустом под этим отречением, спокойным, полным и бесчувственным. — Брат, с фройляйн достаточно таких разговоров. Я напоминаю вам, что мужчина во многом определяет свое отношение к женщине. — Я только хотел поговорить, — обернулся Игнац. — Ты ошибся домом с такими фразами. Это не свинарник. И ты здесь не надсмотрщик. Паулин — служащая рейха. Она под моим личным покровительством. В следующий раз поднимешь на неё голос и поедешь в Neuengamme. Без объяснений, дорогой брат. Я подберу для тебя роль там. Понимаешь? — спокойно продолжил Карл, но с каждым новым словом стучал указательным пальцем по столу все сильнее. Игнац несколько осунулся и на время потерял самоуверенность. Пару минут посидеть с заносчиво приподнятой головой и сведенными бровями — часть его образа. Но это не может длиться долго и такая бравада сменяется злостным прищуром и опущенными уголками губ. Он снова повержен, даже в таких мелочах. Страшно было даже себе представить какое пламя полыхало в этом жестком сердце каждый раз, когда Карл осаживал Игнаца. Ужас охватывал от того, сколько могло сгореть в этом огне. Скоро этот огонь опалит и меня… — Погода в Берлине сегодня замечательная, хоть и немного ветрено. Люблю теплый ветер. Обершвестер Нойманн, после ужина, если вы не возражаете, прогуляемся немного в парке. Есть пара вопросов по поводу документации. Мне придется выехать чуть раньше, вас доставит к нужному месту Марта. Игнац отнял взгляд от тарелки и с ненавистью прошелся им по моему лицу. Если бы он мог, то притоптал бы меня на месте, но только улыбнулся уголком губ и заявил с хитрой интонацией: — Я сопровождаю её по городу. У нас инструкции. Карл улыбнулся и игриво ответил брату: Карл обернулся к нему с лёгкой полуулыбкой, в которой чувствовалась железная вежливость и безапелляционность. — Инструкции для тех, кому не доверяют. Или кому нечего сказать самостоятельно. — Я всегда должен быть с ней. Ты запретил отправляться с ней на какое-то секретное задание в медицинский штаб, а сейчас что? — сказал Игнац, глядя в упор. — Нет, ефрейтор. Это будет частная беседа. Вы свободны до завтрашнего утра. В Мюнхене было великолепно, спасибо. Можете отдохнуть. Игнац поднял на него взгляд, полный неприязни и унижения, но ослушаться не посмел. Карл смотрел на него спокойно, как будто ему было абсолютно всё равно, насколько этот приказ заденет его личные чувства. — Это приказ? — буркнул разозленный Игнац сквозь зубы. — Нет, совет. Но, если потребуется, будет и приказ.       Карл повернулся ко мне с галантной улыбкой. Я изобразила особую признательность, спрятав руки, а про себя поморщилась. Он встал, неуклюже двинув животом стол; посудный звон прозвучал в ответ. Бригадефюрер отложил салфетку, поблагодарил Марту за ужин. Задержав на мне взгляд, Карл направился к себе. Слышно было, как он долго копошился наверху, а потом в комнате Игнаца что-то знакомо зашипело и тут же скрипнуло с грохотом. «Ремонт» окончен. Карл вышел в штатском, и его вид был поразительно строг: графитовое шерстяное пальто, из-под которого виднелись жилет и элегантная рубашка, темная фетровая шляпа, черные кожаные ботинки. Марта стояла рядом с адъютантом на пороге у выхода и о чем-то весело разговаривала. Нойманн старший засунул руки в карманы и вышел. Через минуту черный Mercedes умчал в сторону Берлина. Сидя в машине, мчащейся в сторону Берлина, я чувствую, как одинокая слеза стекает с ресницы и останавливается под глазом. Они не понимают, как мне больно, но продолжают причинять боль. Им кажется, что это все обыденность и норма, но меня разрывает на куски. Для них мои слабости это просто каприз. Я нервничаю, а они спокойны. Они намного сильнее меня во всем, но я им нужна чтобы стать еще сильнее. Они сметают все на своем пути, а я всегда виновата в каждом их промахе. Рана кровоточит так сильно, что я не могу держаться. Столько ножевых в спине, что меня покидают силы. Мир вот-вот рухнет и это бедствие сразу сметет меня первую. Мне невыносимо быть в этих кандалах власти и меня уже не отогреть. Все, что было со мной, с Полиной Артемьевой, теперь только шрам на сердце и тяжелый отзвук. Я ненавижу себя за слабости.       Карл уже ждал меня на скамейке аллеи, покуривая и читая газету. Я долго не решалась подойти, но все же сделала это через силу. Карл отложил газету, едва заметив меня, и встрепенулся, словно очнувшись от долгого сна. Казалось, он двусмысленно наслаждался нашим уединением в этом тихом парке. Кромешные мурашки побежали по спине. Ничего не говоря, он предложил мне пройтись вглубь парка прямым жестом ладони. Парк тянулся вдоль чётко выложенной плиткой аллеи, уходящей между аккуратными кронами. Вокруг приглушённая зелень кустов, подстриженные ветви. Сухая, чёткая красота немецкого порядка. Я шла чуть позади Карла. Я чувствовала, как напряжённая тишина между нами пружинила в воздухе. Он не говорил ни слова, и это нервировало. Было в его молчании что-то слишком выверенное, как будто он давал мне время. На что? Наконец, когда мы свернули на мостик возле пруда, он остановился. — Здесь тише и безопаснее, — негромко сказал Карл, не глядя на меня. — Вы весь вечер молчали за столом. Вас беспокоит поведение моего брата Игнаца? Я не ответила сразу. — Это не ваше дело, бригадефюрер. — Наоборот, мое. Если вы работаете со мной. Я отвечаю за ваше спокойствие, — его голос остался ровным, почти мягким. — За свое спокойствие отвечу, что я абсолютно спокойна. Карл тихо посмеялся и поправил шляпу. Он осматривал меня медленно и, всякий раз, когда я смотрела на него, наши взгляды пересекались. Фу. — Позвольте мне предложить вам чашку горячего кофе. Тут неподалёку киоск. Это будет не допрос, а короткая беседа. Только вы и я. Согласны? Я кивнула, перепуганная до чертей. Я должна делать все, что он скажет, иначе Берлин для меня навсегда закончится. Только злые намерения и ни капли послабления. Словно со стальным стержнем в спине я четко следовала за Карлом, а пейзажи расплывались в глазах от напряжения. — Мюнхен просто замечательный город. Мне даже удалось там отдохнуть несмотря на наше совещание. Не хотели бы съездить вместе с нами в следующий раз? Я замялась, отвела глаза и инстинктивно сжала колени: — Я подумаю. — Думайте, пока есть время. А у меня же в Мюнхене было время ознакомиться с предоставленным вами отчетом о проделанной работе и папкой, найденной, я так полагаю, в архивах Charité. Честно, мне хочется плакать. Я встрепенулась и посмотрела на него с испугом. — Почему? Карл хмыкнул себе под нос и взял в руки ту самую папку. Он смотрел на меня неотрывно и крутил ее в ладонях, как доказательство, а потом с холодом в голосе заявил: — Потому что я не знаю, что я сделал для вас плохого. Я всегда отдаю себе отчет в своих действиях. Это профессиональное — я давно служу в SS. Но я никак не могу вспомнить, чтобы сделал что-то плохое лично вам. По-моему, я благоволю вам во многом и помогаю. А чем ответили вы мне? Очень обидно, знаете ли. Я замерла, оглушенная его гневом. Это было имитацией искренности, но Карл делал это со вкусом и посмел задеть остатки моего человеческого. — Вы пишете в своем отчете про дело 22-R, так? Странно. У нас эвакуация этих материалов была 16 февраля. И я собственноручно вносил это в реестр… Обидно, когда человек считает, что ты настолько слеп. Особенно, когда ты дал ему всё, чтобы он мог смотреть. Вы говорите, что эта папка из того самого места, где должны были быть документы. Знаете, что странно? Здесь нет даже намёка, что её кто-то открывал последние месяцы. Видите слой пыли вот здесь, у сгиба? — он дует на край и пыль слетает, и от папки не видно ни единого недавнего прикосновения. Карл поднимает на меня взгляд снова: — Вы ведь даже не пытались. Зачем тогда эта игра? Вы написали в своем отчете, что были в архиве и в подвальном помещении, так? В Charité работают очень пунктуальные люди. Вы не спускались в подвальные архивы, а журнале при Институте гигиены записано, что вы в архивах провели всего 3 минуты. Это разоблачение, такое тонкое, разобранное по частицам, застало меня врасплох. Меня точно раздели догола и рассматривали сейчас вот так, безоружную и несчастную. Он предусмотрел все наперед, а я оказалась далеко позади его хитрого мышления. Когда Карл произносил вещи, которые я сама придумала, у меня внутри что-то хрустнуло — не громко, а как треск тонкого льда под ногами, когда понимаешь, что вот-вот уйдёшь под воду. Меня разобрали по частям, невидимо, но так точно и методично, что казалось, Карл вытаскивает из меня каждую деталь и рассматривает под холодным светом, не моргая. В висках пульсировала горячая кровь, а внутри какое-то мерзкое, липкое чувство: стыд и какое-то почти детское желание исчезнуть, спрятать лицо в ладонях, как тогда, когда в детстве ловили на лжи. Но теперь это было не детство, а сидение напротив человека, который мог уничтожить одним словом. Я рассматривала носки своих туфель и трепетала, ожидая удара. Карл смотрел на меня без улыбки, медленно вращая стакан кофе в ладонях. Молчание растянулось настолько, что я почти слышала, как в ушах стучит пульс. — Скажите, зачем вы мне солгали? Я сглотнула. Мне нужна была еще одна попытка подобрать слова, но мысли путались. — Я не нашла то, что вы просите. Я знала, что вы ждёте, но я опоздала. Документы уже перехвачены до меня и отправлены в RSHA по особому распоряжению. Я решила солгать, чтобы не разочаровать вас, господин бригадефюрер. — прошептала я, поджимая губы. Карл не отводил взгляда. В его лице не было ни явного гнева, ни прощения, только бездонная, тяжёлая тишина. — Значит, вы решили, что я поверю в красивые сказки больше, чем в правду? — произнес он медленно. — Я боялась, что вы сделаете что-то. Он чуть подался вперёд и тихо, с заговорческим тоном произнес: — Вы плохо меня знаете, Паулин. Я на многое способен. И если вы думаете, что ложь убережёт вас — это ошибка. Но раз вы так со мной поступаете, то скажу прямо: моя протекция вас не бесплатная и стоит очень дорого. У вас будет ещё один шанс. Последний. В RSHA. Там вы не сможете позволить себе путаницу. Ни в делах, ни в себе. Только здесь кроме нас двоих в партитурах очень заинтересован главный дирижер. Вам придется работать с олицетворением немецкого культа мужественности, как внешне, так и внутренне. Его система — армейская, с безропотным подчинением и мечтами о талантах армейского толка. Талантливый в своем холодном дирижировании, он ищет таких же жестоких, беспринципных убийц, как и он сам. Я встрепенулась, будто меня ошпарили кипятком. Внутри всё сжалось. Перед глазами возникали обрывки образов из клуба: приглушённый голос, манерность и жесткий профиль человека, не признающего иной добродетели, кроме эффективности. Легенды о том, что творилось после его допросов, были пугающе правдоподобны. — Звучит как что-то вдохновляющее. Значит, в Charité я работала под ним, а теперь с ним? Не слишком ли близко? Карл откинулся на спинку скамьи, как будто весь этот разговор его утомил, и достал из папки тонкий, аккуратно сложенный лист. — Вот. Это копия вашей характеристики из Charité. Видите? Почерк заведующей, подпись. — он протянул, не приближаясь, листок. Я аккуратно взяла его и опустила глаза. Там, в аккуратных строчках, между стандартными фразами, вдруг выделялось ярко:

«Обершвестер Паулин Нойманн проявляла избыточный интерес к материалам, не входящим в круг её обязанностей, включая доступ к запечатанным коллекциям и архивам, касающимся нетипичных клинических экспериментов. Прошу учесть при дальнейшем распределении.»

— Любопытно, не правда ли? Это ведь уже не я написал. Все еще напоминаю, что я не сделал вам ничего плохого. — голос Карла был тихим, ровным, но от этого только хуже. — Какая мразь это сделала… — прошипела я, чуть сминая листок в руках. Он выдержал паузу, позволяя смыслу осесть в моей голове и прочно закрепиться. — Мразь или не мразь, но попала точно и четко. Я могу сделать так, что эта бумага исчезнет. Никто не вспомнит. Никто не станет копаться. Я подняла на него взгляд, полный неуверенности и страха. Карл чуть наклонился вперёд. Я ощутила как его дыхание обожгло мне щеку и приказало мне, как щенку: «К ноге». Он почти касался моего уха своими губами, дразняще, то сокращая дистанцию, то увеличивая. — Но если вы не оправдаете доверия… Тогда мне придётся вспомнить, что у вас есть там семья. Их судьба зависит от того, насколько вы будете мне полезны. Его рука спокойно скользнула к лежащей рядом газете. На первой полосе — крупный заголовок о наступлении на Ленинград. Он не стал разворачивать, просто постучал пальцем по слову «Ленинград». В груди у меня что-то оборвалось. Я смотрела на его палец, на серые газетные буквы, и пыталась понять — угроза это или уже обещание. Секунду назад я думала, что боюсь только за себя. Теперь я поняла, что бояться придётся за всех. Ладони стали влажными. Пальцы, будто чужие, лежали на стакане уже выпитого кофе, и я боялась пошевелиться, чтобы не выдать дрожь. Внутри жгло: и неловкость, и унижение, и разъедающее понимание, что он видел меня насквозь всё это время, просто ждал момента, чтобы подцепить и вытянуть наружу всё, что я пыталась спрятать. В его взгляде была лишь тихая, тяжёлая уверенность охотника, держащего добычу уже в капкане. Я опустила голову, чувствуя, как стыд и страх переплетаются в животе в тугой комок. Сердце билось в горле так, что говорить было почти больно. Мои колени предательски дрогнули и я накрыла своими руками ладони Карла с мольбой во взгляде: — Я сделаю все, что вы скажете. Карл откинулся на спинку скамьи, отложил газету и произнёс почти лениво: — Вот это уже разговор. В 7:30 я буду ждать вас у виллы. Не опаздывайте. Нойманн-старший бросил на меня предупреждающий взгляд и поправил шляпу. Ночной теплый туман густо обвивал ветви деревьев, скрывая их в мягкой дымке. Парковая аллея казалась безжизненной и чуждой. Я смотрела под ноги, не осмеливаясь поднять взгляд. Карл шел рядом, молчаливый и собранный, его лицо скрывалось в глубокой тени под полями шляпы. Между нами не было слов, только тишина, густая и давящая, словно плотный занавес, отделявший нас от мира. Подойдя к краю парка, где дорога расширялась, Карл вдруг остановился. Его взгляд, холодный и сосредоточенный, пробежал по пустому туману. Не поднимая головы, он медленно кивнул ожидавшей Марте, открыл дверь машины и сказал рычащим шепотом: — Садитесь, фройляйн Нойманн.       Я села, чувствуя, как холод кресла проникает в спину, заставляя ещё сильнее сжиматься в себе. Карл захлопнул дверь и молча отвернулся. Его фигура растворялась в плотном тумане, медленно превращаясь в нечто призрачное и недосягаемое. Я ощущала, как его шаги стихают, пока Карл не исчез совсем, словно его никогда и не было. Внутри машины стало безмолвно и глухо, лишь тихий звук мотора и далёкий гул города проникали в мое сознание. Я сжала руки на коленях. Сердце билось неровно — в предчувствии неизбежного. Opel мчалась по городским дорогам, вытаскивая меня из размышлений толчками от неровной дороги. Марта ловко управляла машиной, и в зеркало сверху я видела, какой сосредоточенной и даже жесткой она была. Машина медленно свернула с главной улицы и остановилась у ворот виллы. Вечерние сумерки окутывали дом, делая его силуэт мрачным и немым. Марта повернулась ко мне, её лицо было испуганным и озабоченным, но промолчала. Почему-то мне показалось, что она все слышала и эти видом изобразила скорбь по еще не пропавшей душе. Я отмахнулась от Марты, спустя время понимая, что ничего не сказала. Тревога и страх плавно перекочевали в странные телесные ощущения. Упав лицом в подушку и перепачкав постель парковой грязью с обуви, я почувствовало как гудело тело. Оно было такое тяжелое, непослушное и безобразно скулящее. Я нащупала в кармане пальто пачку сигарет, но не было сил достать их и совершить привычный обряд успокоения. Чувства опять устроили в моем воспаленном мозгу демонстрацию и вышагивали, довольные собой, по самым его больным уголкам. Я не могла ничего поделать в этом плену. Каждое движение теперь под пристальным наблюдением. Каждый шаг это игра на выживание. Карл — строгий страж, чьё предупреждение напоминало о безжалостных правилах, отступать от которых нельзя. «Будь осторожна. Не ошибайся. Ни на шаг в сторону.» — звучали эти слова эхом в моей душе.       Я дрогнула, прикусила губу, стараясь удержать дрожь. Раскинутое в мертвой позе тело, кажется, действительно постепенно прекращало подавать признаки жизни. Туман за окном сгущался, погружая в серую бездну ночи, где не было ни света, ни спасения — только холод и бесконечное ожидание. Пролежав полчаса в слезливом бреду, я поднялась, приминая простынь каблуками туфель. Сухость во рту и беспощадная изжога, бесконечные спутники этой ночи, напомнили мне, что я опять ничего не ела полдня. Веки нехотя поднимались чтобы посмотреть на часы. Мне хотелось выйти прямо сейчас и спать под штаб-квартирой Управления, вот такой вот взлохмаченной и дикой. Рука потянула ко рту сигаретку. Силы победили и я затянулась, медленно скидывая туфли на пол. Внутри полнейшая эвакуация важного: злыдни не должны были увидеть что-то яркое, сладкое и девичье во мне. Я пыталась найти спасение в мелочах: в сигаретной затяжке, в покое с закрытой в комнату дверью, в темноте. Но откупиться от надвигающегося ада невозможно ничем. Контролировать я могла только то, чтобы не уронить подожженную сигарету на пол и не устроить пожар. Как иронично: кто-то же уронил в мою душу тоже самое и устроил пожар! Да, душа, не успевшая спастись, задохнулась. Я ухмыльнулась и посмотрела на ярко-рыжий кончик сигареты между пальцев. Подступила тошнота и резь в животе. Одни гадские чувства и ничего святого. Я взглянула на темный угол комнаты, где тени сгущались в нечёткие фигуры — то ли кошмары, то ли призраки — которые не давали покоя. Я подскочила к углу с яростью и кинулась, а потом, опомнившись, стояла и неморгающим взглядом осматривала его. Игра ночи с воспаленным разумом… Я грохнулась навзничь.       Принесенное из кухни в комнату радио горланит немецкий марш в открытое окно. Я сижу перед зеркалом и вбиваю в свое посиневшее лицо пудру так, что трещат кости. Я крашу губы помадой в кулаке, приводя себя в человеческий вид. Я распушаю локоны на встречу смерти. Марта тихонько постучалась в дверь моей комнаты, но я все равно встрепенулась. Она прошла медленно в комнату, с подготовленной одеждой. Мир будет рушиться, а Марта будет улыбаться. Я буду умирать, а Марта будет улыбаться. У нее ничего не остается как улыбаться этой простой, немного натянутой улыбкой. — Доброе утро, фройляйн Нойманн. Ваша форма готова. Господин Нойманн ждет вас во дворе. Она положила форму на край помятой кровати и беззвучно удалилась. Я не сразу решилась осмотреть в какой броне мне придется теперь работать, только зажмурилась и наощупь прошлась к кровати. Аккуратная униформа была строгой, подчёркивала дисциплину и официальный статус. Был пиджак, темно-серый, плотный, с эмблемами структуры на лацкане. Юбка, которая сидела на мне с подчеркнутой строгостью, была тяжелая, немного приталенная, черного цвета и ниже колена. Аккуратная белая блузка с воротником и миниатюрная пилотка с Reichsadler эмблемой в виде посеребренного орла, которую я старательно закрепила шпильками на голове. Темные туфли на небольшом каблуке стояли возле кровати, практичные и строгие, без намека на какие-либо изыски. Узкий черный пояс, с пряжкой посередине, завершил всю эту убийственную композицию, в которой я обессиленно смотрела в зеркало. Зло взяло меня в плотный замок этой грубой одежды, материя врастала под кожу, причиняя невыносимую боль. Я застёгивала пуговицы медленно, почти болезненно ощущая каждый щелчок, как новый виток затягивающейся петли. В зеркале отражалась женщина, которую я уже едва узнавала: гладко зачёсанные волосы, ни намёка на усталость или слабость в чертах — только холодная, подчёркнутая аккуратность, требуемая у RSHA. Из меня выжмут все соки и от моего тела останется только сосуд, в котором еще будет теплиться какая-то бесконечно манящая их частица жизни. Я собрала в кулак последние остатки силы и сделала шаг вперёд. Внутри тлела тихая, едва заметная искра. Надежда, что эта игра когда-нибудь закончится. На выходе из виллы я закурила, постепенно выравнивая дыхание в клубах дыма. Мысль о том, что за дверью ждёт Карл — холодный, требовательный взгляд, безжалостный и проникающий насквозь, заставляла кровь стыть в жилах. Перед выходом я сделала глубокий вдох, медленно, с трудом, словно стараясь заполнить пустоту внутри. Но с каждым вдохом я лишь утопаю глубже. Внизу, у чёрного Mercedes Карл уже ждал. Часы на стене показывали ровно 7:30. Его фигура была безупречна: мундир сидел как влитой, чёрная кожаная перчатка легко сжимала папку. Рядом с ним стоял его долговязый брат Игнац, любезно беседовавший с адъютантом Карла, но не удостоивший меня вниманием. Нойманн-старший поднял взгляд и задержал его на мне, все также бесцеремонно, как бестолковый мальчишка, пробующий новое. Его глаза блестели тихой решимостью и оценивающим вниманием. — Доброе утро, фройляйн Паулин Нойманн. Вы выглядите очень… официально. Сегодня, Паулин, вы зарегистрируетесь. Вы будете глазами и ушами в очень узком кругу. Жеманно поведя плечами в сторону воодушевленного Карла, я докурила сигарету и присела в машину. — У меня нет… — начала было я, но осеклась под его взглядом. — Нет? — он чуть приподнял бровь. — У вас нет выбора, если вы это хотели сказать. Внутри автомобиля пахло кожей, табаком и чем-то резким. Двигатель урчал ровно, город за окнами ещё не проснулся окончательно. Игнац пах своим пленительным бергамотом и ехал с нами — он трудился в военной канцелярии, выполняя там мелкую административную работенку. Как знающий русский язык на хорошем уровне, он переводил досье, сортировал их и сопровождал заключенных. Боевая слава, служба в доблестных родах войск все еще были недосягаемыми. Я сидела рядом с ним, ощущала как он источает ко мне ненависть, выросшую до необъяснимых размеров после принятия меня в ряды службы Карла. Отстраненный и еще более мрачный, Нойманн-младший разглядывал проплывающие мимо панорамы улиц. Моя миссия в этом зловещем месте была оформлена как делопроизводительница с допуском и мне положены были документы: пропуск с перечнем доступных зон и материалов и удостоверение личности. Карл оформил все с блестящей скоростью и чистотой так, чтобы я и на секунду не усомнилась, что без него я — ничто. Он будет держать меня на поводке сколько ему будет угодно, потому что перейти в другой отдел, пожаловаться или уволиться без него я не могу. Он дал мне возможность и отнимет с таким же успехом. Как это ни страшно было себе признать, но с ним было лучше. Присутствие Карла давало ощущение структуры. Хищной, безжалостной, но структуры. Психика, натянутая как трос, начала скручиваться в узлы. Карл — точно центр тяжести моего мира: враг, спаситель и уродливый палач. Машина, наконец, остановилась и резко дернулась вперед. Адъютант вышел первым, приоткрывая дверь Карлу, который вывалился из сидения как грузный мешок с песком. Едва адъютант кинулся чтобы открыть дверь мне, Нойманн-старший его остановил открытой ладонью. Открывание дверей передо мной было его привилегией, его удовольствием, и он оказался удивительно ревнив к столь мелкому праву.       Здание RSHA представляло собой комплекс нескольких соединённых строений и возвышалось, словно гигантский монолит, вырезанный из серого камня. Строгий стиль без декора — никакого намека на сентиментальность. Массивный фасад с ровными рядами окон был безжизненным и чужим. Перед входом были строгие, обтёсанные до идеальной симметрии ступени, широкие и высокие, так что подниматься приходилось чуть усилием, будто сама архитектура проверяла решимость. Черный флаг с серебряной молнией SS лениво колыхался на ветру, но от этой невозмутимости по спине пробегали мурашки. Здание было холодящее душу до самых ее пят и все это создавало впечатление мощной, официальной и угрожающей структуры. Пройдя за Карлом несколько шагов, я увидела что на фасаде написано «RSHA», кошмарное сочетание букв, которое истребляло людей и отбивало желание оправдывать злодеев хоть как-нибудь. Внешний вид отражал идею безликого, массового механизма подавления: только строгие линии, внушительная форма и холодный камень. Эти нелюди, сидящие здесь, не достойны никакого прощения. Перед зданием стояла охрана, ведь всё было рассчитано на поддержание атмосферы власти и страха. Двое эсесовцев вытянулись в струну и вскинули руки в приветствии бригадефюрера, он же ответил им ленивым жестом — и принялся шарить в кармане в поисках документа. Мне нужно было сделать то же самое, но внезапно мое внимание привлек солдат слева. Он был подозрительно знаком, но я все еще не могла узнать его. Солдат стоял и смотрел немигающим взглядом прямо, как его сосед, но за секунду в нём что-то изменилось. Наши глаза встретились и взгляды жадно сцепились: это был Гельмут. Совпадение не оставило никого из нас равнодушным. Я покраснела, а губы Гельмута дрогнули в короткой, почти незаметной усмешке, но от тут же сдержался и убрал все признаки жизни с лица. — Ваши документы, фройляйн. — произнёс он, словно пробуя слова на вкус. Пальцы чуть дрогнули, когда я передавала пропуск и удостоверение. Гельмут взял их, медленно провёл взглядом по строкам, потом поднял глаза на меня. — Интересно. Не помню, чтобы вы, Паулин… Нойманн числились в нашем штате. — протянул Гельмут. Карл, не меняя выражения лица, слегка подался вперёд. — Лично одобрено мной. Сегодня мы не обсуждаем детали. — сухо сказал он, указав на лист с печатью. Гельмут выпрямился, пытаясь подавить усмешку, и перевел глаза на Карла. Я почувствовала, как кровь прилила к щекам еще сильнее; это предательское тепло только усилило мой стыд. Он заметил, как я покраснела, и в секунду, когда я прошла мимо него, наслаждался этим смущением. — Проходите. — сказал Гельмут ровно, но уголки губ чуть приподнялись. Я не ответила и скользнула с опущенными глазами за Карлом, услышав как Гельмут засмеялся с прихрюкиванием в нос. В груди у меня стоял неприятный ком: смесь страха, унижения и странного ощущения, что он теперь владеет частью моей тайны просто потому что видел, как я потерялась. Карл распрямился, выпятил живот, с наслаждением окидывая взглядом холл. Это лишь доказывало: он был рад быть частью этой грязи и охотно хлебал её с причмокиванием. Вестибюль был помпезным: вход оформляли массивные дубовые или каменные двери, сложные молдинги и широкие ступени. Стены и полы были облицованы тёмным мрамором, а цвета вокруг были густыми, тревожными и глубокими. Здесь не было места случайным предметам или деталям: каждый стол, каждый гостевой стульчик и диван, каждый шкаф стояли там, где должны были стоять. Массивные люстры из металла и стекла, свисавшие с высоких потолков, казались крошечными точками. Арочные большие окна, выходящие на внутренние дворы, создавали гнетущее ощущение строгости и порядка. Хотелось сразу упасть в ноги какому-то невидимому, властному существу, которое все это создало и поддерживало сатанинский мрак. Мне чудилось, что из каждой тени за мной следят, вовсе не люди, а само здание, которое умеет запоминать лица, запахи, голоса. Сердце билось медленно, но сильно, словно подстраиваясь под ритм этого места. Каждая деталь, от тишины до идеальной чистоты, казалась не признаком порядка, а предупреждением: любой, кто сюда входит, уже часть системы, даже если он думает, что пришёл ненадолго. Карл проводил меня дальше по холлу. Рабочий день начинался неспешно, но люди прибывали. Здание было трехэтажное и пока мы добрались до нужного кабинета, я ощутила, что натерла ноги до мокрых щиплющих ранок. Карл шел впереди, рассказывая мне какой-то псевдонаучный нацистский бред, который я даже не переводила на русский. Я понимала, что самое страшное это найти здесь зримую причину своего муторного страха. На третьем этаже, где Карл немного перевел дух, а я незаметно сняла туфли, пытаясь усадить ногу в них более удобно, находился всего один темный коридор с деревянными дверями. Здесь суеты было меньше, будто мы достигли самого средоточия власти, а в самом конце, в защищённом и обособленном секторе коридора, виднелась ещё одна закрытая дверь. Дверь его кабинета видно издалека. Не такая, как у других, чуть выше, массивнее. Тёмный дуб блестит от полировки, латунная табличка на уровне глаз:

«SS-Obergruppenführer Reinhard Heydrich»

Выше — маленький серебристый орёл рейха с распластанными крыльями, в когтях у него венок со свастикой. Металл холодно поблёскивает в электрическом свете, словно наблюдает за каждым. Я припала на подоконник, чувствуя волну какого-то искусственного испуга и усталости. — Когда придет шеф? Карл встрепенулся и впопыхах отодвинул от горла воротник с галстуком: — В этом есть какая-то важность? Я не слежу за его жизнью, мне гораздо интереснее своя. Я промолчала и проследовала дальше. Кабинет Карла был без таблички и находился не так близко к шефу. Я выдохнула. В кабинете пахло жарким спертым воздухом, сигаретным дымом и парфюмом. На большом лакированном столе помимо бумаг и папок, валялись конфетные фантики. Он тут же их смел в мусорное ведро, неловко улыбнувшись и открыл тяжелые шторы. Легкий утренний свет нагрянул в помещение, и прямые лучи солнца ударили в пыльный воздух. Кабинет был большим, но не уютным: квадратная планировка, с высоким потолком и двумя узкими окнами. Перед столом была большая стена, возле которой были два огромных скрещенных между собой флага: один с руническими молниями SS, черный, а другой красный, со свастикой. Они были настолько огромные, что казалось, перерубили бы деревянный массивный стол, если бы упали на него. Сбоку от флагов висел портрет Гиммлера и внушительных размеров карта Европы с отмеченными булавками и натянутыми между ними нитями. Некоторые тянулись через всю карту — от Берлина к Ленинграду, к Парижу, к Копенгагену. Я почувствовала неприятное жжение в груди, когда заметила булавку, вонзенную в район родного города.       Нойманн был мастером деталей. На письменной доске для бумаг лежали тонкие перчатки из чёрной замши. Видно, он пользовался ими, когда работал с определёнными документами, не для защиты рук, а чтобы не оставить следов. Чуть в стороне, на отдельной подставке, стоял чёрный штемпельный прибор с поворотным механизмом дат. В углу у стены был высокий шкаф со стеклянными дверцами. Там, кроме папок, стояли книги: Гёте, Шопенгауэр, томик Фридриха Ницше и пара технических справочников. На полке ниже был альбом с видами Мюнхена, словно Карл хранил там кусок своей личной, скрытой жизни. На краю стола небрежно стояла тонкая стеклянная пепельница, но в ней лежали не только окурки: в одной ячейке аккуратно сложен обрывок визитной карточки, в другой поблескивал крошечный металлический значок с орлом, без булавки. Здесь все было искусственное, поразительное и впечатляющее. Единственной живой вещью была рамочка на столе с фотографией: на ней рядом был мальчуган лет семи, улыбчивый и беззубый, с конфетой во рту, а рядом серьезный юноша с чуть сердитым взглядом куда-то вдаль. Они обнимались, положив руки друг другу на плечи и сидели под каким-то кустом на лавочке. Рамочка стояла особняком, словно мизерное вкрапление человеческого тепла, чистая и блестящая. Карл поковырялся в папках, доставая оттуда несколько исписанных бумаг, надел очки и внимательно всмотрелся. Он присел на резной стул, облокотился на спинку и чуть крякнул — и в этот миг стал похож на грозного царя-вершителя, от которого не спрячешься. Он бросил на меня короткий взгляд, будто просто проверил, не потерялась ли я, и протянул руку к тонкому шнурку, свисающему у дверного косяка. Тихий звон. В глубине коридора послышались быстрые, отточенные шаги. Дверь приоткрылась, и в комнату вошла женщина лет тридцати с аккуратно уложенными светлыми волосами, в идеально выглаженной тёмной юбке и пиджаке, с серебристой булавкой в петлице. В руках — тонкая папка, обтянутая бежевой тканью. — Фройляйн Келльнер, ко мне. Живо. — Карл произнёс её имя ровно, но с оттенком холодного приказа. Взгляд секретаря скользнул по мне, оценивающий, почти брезгливый, и тут же вернулся к Карлу. В этом взгляде мне чудилось что-то большее, чем просто служебный интерес. — Документы готовы, господин бригадефюрер, — сказала секретарша, протянув папку. Карл кивнул, но вместо того, чтобы сразу взять её, сделал шаг ближе ко мне, махнув рукой на секретаря. — Фройляйн Нойманн, вам здесь неуютно? — резво поинтересовался Карл с колючей насмешкой, приспустив с носа очки. Он опять сократил между нами дистанцию и от этого внутри все горело и замирало. На его территории были его правила и сейчас было опасно подстраивать их под себя. — Можно сказать, я здесь всего лишь гость. — Гость, но кто же позволяет гостю не чувствовать себя комфортно и желанно? — улыбнулся он. Я отошла пару шагов назад, выставила перед собой ладони защищающим жестом, очерчивая невидимую границу: — Желанной? Я здесь не для того, чтобы быть желанной. Комфорт для слабых. Мне достаточно того, что я не разбита. Серебряное колечко Игнаца на безымянном пальце блеснуло от очередного луча и я подковырнула его большим пальцем в свою защиту. Карл уловил эту изящную игру и отстранился, выдыхая. Его взгляд был строгим и мягким — будто он читал мои мысли, и ему нравилось то, что он видел. Я ощущаю, как внутри что-то сжимается: страх, растерянность, притяжение. — Слабость? Нет, фройляйн, я бы назвал это бунтом. Бунт — дело дорогое и вы будете платить за него. — Контроль — это цепи, а не свобода. — Свобода это редкий подарок и иногда её цена принять эти цепи. — он наклоняется чуть ближе, едва касаясь краем пальцев моей руки. Я бросаю Нойманну вызов: — Интересно, какова ваша цена? Может быть, дешевле, чем вы думаете. — Ваша цена — прозрачность. Вы обязаны быть видимой. Я вздрагиваю от лёгкого касания, но не отступаю. Прикосновения словно капля горячего воска на моей коже: так больно и маняще одновременно. Я чувствую, как его дыхание слегка касается моей шеи, но держу лицо неподвижным. — Что именно вы от меня хотите? — Как всегда одно небольшое одолжение. Нарисуйте на чулках шов. Чёрный, яркий, чтобы я мог следить, куда вы идёте и откуда возвращаетесь. Я окинула Карла холодным раздражением, а затем решила принять эту игру и продолжила иронично усмехнувшись: — Шов на чулках? Это звучит почти эротично, если подумать. Внутри всё ворочается: нежность, холод, власть и беспомощность. Я знаю, что это не просто приказ, а игра, в которую я втянута глубже, чем могу понять. Унизительная, странно интимная просьба… Карл сделал все, чтобы взять меня, не касаясь. Я сажусь на край стула, приподнимаю юбку чуть выше колена. Рука тянется назад, к икре, и медленно проводит линию вверх, тонкую, чёткую, как настоящая шовная строчка. Карандаш тихо скребёт по коже. Я стараюсь вести ровно, но пальцы дрожат. Я ловлю его взгляд — обжигающий и властный, в котором таится нечто большее, чем холод. И вдруг я замечаю это: лёгкое напряжение в его теле, почти незаметное, но такое отчётливое. Его дыхание становится глубже, грудь едва приподнимается. Мгновение. Его глаза быстро опускаются, и он ловко, словно это всего лишь игра складками, слегка поправляет одежду. Сердце замерло вместе с этим скрытым взрывом в комнате. Не было ни слова, ни движения только тишина, наполненная этим молчаливым признанием. Я сжимаю карандаш крепче, рисуя последние штрихи. Власть и уязвимость переплетаются в этом мгновении. В моей душе тревога и странное наслаждение от этой душевной грязи. — Пусть этот шов будет нашим секретом. Карл улыбается и в этой улыбке есть вся власть мира и хрупкость желания. Он наклоняется чуть ближе, его дыхание касается моего уха: — Нашим и моим.