Тот, кто видит

      Я сидела на заднем дворе RSHA, покуривая сигаретку и стряхивая пепел на пол. Был обед, но я отказывалась что-то есть. Сигарета горела криво, оставляя горький след во рту, но я всё равно жадно тянулась к ней. Лишь бы не думать о том, что еще недавно пронеслось перед глазами в папке, где страницы пахли сыростью и смертью. В здании кто-то гремел, ругался, шоркал ногами и гоготал — обычный будний день. На третьем этаже в самом конце окошко было заманчиво приоткрыто и тоненькая шторочка трепыхалась снаружи. Апрель в Берлине выдался жарковатым. Во всех смыслах. Перед глазами стояли страницы из той папки: фотографии, таблицы, диаграммы. Детские лица, застывшие в неподвижных черно-белых кадрах. Я чувствовала как эти дети стали частью меня, внутри догорали их тонкие, беспомощные крики, отражаясь колкой болью за грудиной. И вдруг пронзила мысль: «Я сама стала их палачом». Не руками, не шприцем, не приказом, а тем, что молчала. Тем, что передала документы. Я уже не могу отмахнуться от ужаса: сколько бы я ни пыталась оправдать себя, я преступница. Я делала это намеренно. Я зло, которому нет обратного пути. Я заражена паразитами бесчеловечного жестокого режима. Они сжирают меня, мелкие толстые личинки, а внутри все рушится, трепещет и рвется по швам. Я паршиво себя чувствую. Мои руки покрыты грязью, которую не смоют никакие воды. Все усилия, вся кажущаяся храбрость — лишь маска. Внутри же пустота, тяжесть и вечная вина. И в этой тьме зародился вопрос: может быть, так и должно быть? Может быть, это и есть мой путь — падение, из которого нет возврата? Я тяжело вздохнула, вышвырнула сигарету и сгорбилась. На лице — маска уныния, тяжелая и серая, как будто вылитая из свинца. Я отпугивала этим всех вокруг и была рада, что никто не осмелится связаться с этим… Из-за угла показалась полная фигура, которая завидев меня стала двигаться быстрее. Это был бригадефюрер, плывший вразвалку и тяжело, с сытой улыбкой. — Началось, блять. — сматерилась я по-русски, рассеянно доставая вторую сигарету. — Вы снова курите во время обеда? Не кушали? — прозвучал голос рядом. Шаги Нойманна были уверенные, неспешные, как будто всё вокруг принадлежало ему. Он подошёл и присел рядом, подстроившись и также осматривая здание вместе со мной, словно мы просто случайно оказались в одном месте. — Спасибо, я не хочу. Я посмотрела на Карла и отсела, развернувшись к нему спиной демонстративно. Веки еле-еле поднимались от какого-то невероятного бессилия, мне хотелось покоя и забвения с этой сигареткой на пару, но Карл нарушил все мои планы и подсел ближе. — Знаете, обершвестер, иногда вы напоминаете мне солдата на передовой. Такой же упрямый взгляд, когда пытаетесь спрятать усталость. Я молчала и не поворачивалась. Сигарета дрожала между пальцами, я смотрела на серый дым, растворяющийся в воздухе. Подкатывала тошнота. — Ну что ж, фройляйн Нойманн… Справились с музыкальной партией. Даже, пожалуй, лучше, чем я ожидал. Ваша исполнительность вполне достойна протоколов Рейха. А вот смелость… Она, разумеется, в них не прописана. Но и отрицать её я не могу. Вы настоящий боец. — Благодарю. — равнодушно бросила я. Я действовала Нойманну на нервы своей отстраненностью. Он не мог меня разговорить, но давить тоже не хотел. Он испепелял мою спину своим пытливым взглядом, ждал пока я ослаблю сопротивление и соглашусь с ним заговорить лицо в лицо. — Что вы думаете по поводу этого всего? — Я не хочу об этом говорить. — отрезала я жестко и встала со скамьи, двинувшись вперед с желанием срочно прекратить этот разговор. Карл поднял на меня глаза, улыбнулся с наслаждением и выставил мне наперерез ногу в вычищенном сапоге. Он ждал пока этот молчаливый сигнал повиновения заставит меня отказаться от ухода. Он смакует с властным наслаждением мою растерянность. Я споткнулась и застыла. Его улыбка не исчезала и он ждал, ждал, когда я сама пойму, что не уйду. Я с изнеможением снова присела на скамейку, с пустыми глазами глядя перед собой. Мне нужно было свести контакт с Карлом к минимуму. — Вы выглядите уставшей и потрясенной. Вы так редко улыбаетесь, даже жаль. — Господин бригадефюрер, больше такого не повторится. — пролепетала я, заставляя себя разомкнуть губы. Он чуть склонил голову набок, а в уголках губ появилась почти незаметная усмешка. — Ах, но именно это и повторяется, фройляйн Нойманн. Снова и снова. Война забирает ваше лицо быстрее, чем ваши годы. Я потерла ладони между собой и посмотрела с горькой усмешкой Нойманну в глаза: — Лицо? Господин Нойманн, разве вы думаете, что это единственное, что война забрала у меня? Каждый день новая утрата. — Знаете, я не могу остановить эту освободительную войну для всего мира. Но я бы мог остановить эту войну для вас. Только для вас. Я резко вскинула на него глаза и в них мелькнуло неверие, страх и злость одновременно. Карл незаметно рассматривал мою ладонь и даже слегка потянулся к ней, стараясь накрыть своей. Перехватив своим вниманием этот игривый маневр, я убрала руки за спину. Освободительная война… Что он вообще говорит? Для меня она не несёт освобождения, а наоборот, приносит страх, потерю, насилие и моральное давление. Люди гибнут, уничтожается невинное, а моя собственная жизнь постоянно под угрозой. Любая «свобода», о которой мог бы говорить Карл, для меня всего лишь иллюзия, потому что власть, с которой он в сговоре, держит меня в ловушке. — Видите ли, господин бригадефюрер, какая незадача! Вы говорите об освободительной войне, а она для меня захватническая. Как-то у нас с вами не получается! Не нужно останавливать войну для меня. Это будет несправедливо. Несправедливо по отношению к солдатам, погибающим на поле боя. Несправедливо по отношению к тому горю, которое терпят матери и семьи. И вообще несправедливо, что вы можете говорить о войне так, будто она игрушка, которую можно включить или выключить для кого-то одного. Война — это не одно, это множество. Нации можно менять местами, но та же логика, ошибочная и бесчеловечная, останется. Карл взглянул на меня и выпрямился. В его взгляде читалась не только усталость, но и моя собственная тревога, мое бессилие перед тем ужасом, что я несла с собой по его повелению. Он не стрелял, не отправлял в газовые камеры и не душил в печах Освенцима, но все равно успел меня изуродовать так, что не осталось живого места. — Наверное, я пережал вас в миссии, раз вы так говорите. Перестарался, передавил. — Нет, все в порядке, вы просто были собой, господин Нойманн. И я очень ценю вашу искренность. Карл чуть сжал губы, будто стараясь сдержать внутренний порыв — смесь раздражения, удивления и странного, болезненного восхищения. Его взгляд был пронзительно-внимательный, как будто пытался прочесть меня насквозь, понять, где кончается моя решимость и начинается отчаяние. — Тогда что же вы хотите в награду? Просите у меня чего пожелаете. Разумеется, в разумных пределах. Я глянула на него мельком и закрыла глаза, припадая к спинке скамейки. — Один билет в Россию и… велосипед. — Это все? Вы хотите уехать на велосипеде в Россию? — засмеялся Карл, поправляя складки на форме. — Наверное. Но у меня это вряд ли получится. Я привстала и без лишних слов пошла вперед, только бросила вслед: — Можно менять нации местами, но логика останется та же — ошибочная и бесчеловечная. — Если вы не хотите все, получите ничего, — проговорил Карл обыденно, прищурился и я заметила, как в его глазах заиграла какая-то колкая месть. Тогда я не придала этим словам значения, ровно удалилась, чтобы поработать после небольшого перерыва. Но я еще не знала что значит это «ничего» в его понимании. Моя неосторожная дерзость пришлась Карлу не по вкусу. Я никогда раньше не видела, как он злобно изгибает в улыбке губы и в этом было что-то дьявольское, затаенное и жестокое. Конечно, я догадывалась, что Карл лоялен ко мне по своим причинам, но сейчас от него внезапно пошел незнакомый раньше холод, который меня несколько тревожил. Раньше его взгляд был внимательным, иногда даже чуть ироничным, но живым. Кажется, он видел во мне человека. Теперь же в его глазах появилась отстранённость и сухой официоз. Мои слова про тот хлеб, который он ест, задели его глубже, чем я могла предположить, и теперь он словно ждал нового повода, чтобы поставить меня на место. Я ловила на себе его вежливый, насмешливый взгляд. Привыкла к сдержанным комплиментам и уже начинала слышать в них не холодную дисциплину, а проблеск человеческого чувства. Но я совершила фатальную ошибку: я перестала видеть в Карле эсэсовца, нациста и врага. Я по своей неосторожности смотрела на него как на мужчину, а не как на зверя в форме долгое время. И настал момент, когда иллюзия треснула. Карл изменился — резко, без предупреждения. В его голосе вдруг исчезло тепло и с каждым днем появлялись льдинки. Вся эта миссия и собственная бравада так вскружили мне голову, что я забыла о том, что я всего лишь девочка, которая решила, что может обмануть войну, может управлять чудовищем. Но чудовище напомнило мне: оно всегда остаётся чудовищем.       Я задержалась у новостной панели ровно на минуту среди других офицеров. В углу коридора, у доски с приказами, висит свежий листок. Между торжественным отчётом о визите Гиммлера и сухим распоряжением о новом порядке доступа к архиву была короткая заметка:

«В архивном отделе RSHA произошёл недостойный инцидент: одна из сотрудниц, не сумев совладать с собой, допустила возмутительное поведение при работе с документами. Администрация напоминает о дисциплине, требуемой от каждого члена учреждения».

Я прячусь за спинами прохожих, стараясь остаться незамеченной. Все внутри переворачивается. Толпа вокруг читает, кто-то хмыкает, кто-то усмехается, и никто прямо не называет имени, но слухи расходятся моментально. Меня захлестывает необъяснимое смятение; я стою между больших фигур в углу, пытаясь собраться. В двери неспеша проходит Карл, о чем-то балагурит со знакомым офицером с интересом, пожимая его руку. Раньше Карл был зорче и мог разглядеть меня в самых потаенных местах, но сейчас даже не обратил внимание, словно нарочно показывая, что все решено. Офицер активно жестикулировал перед доской объявлений, указав на нужный листок с опасной и ироничной надписью. Нойманн спрятал улыбку, внимательно всмотрелся, наклонив голову в смятении. Он не мог выбрать, как же правильно отреагировать на это смелое заявление, шарил глазами по стенам и обдумывал, в то время как офицер что-то шептал ему на ухо и смеялся. Незаметно нахмурившись, Карл отвел глаза и прошел дальше. А потом, почти случайно, его взгляд встретился с моим. Я затаила дыхание, спрятавшись за группой офицеров, но сейчас Карлу нужно было меня достать из этого укрытия как никогда. Его глаза прищурились в едва уловимой усмешке — смесь любопытства и холодного интереса. Не было страсти или гнева, только точный, ледяной анализ ситуации. — Фройляйн Нойманн, прошу пройти в мой кабинет. Я почувствовала, как внутренняя дрожь пробежала по спине. Не успела я собрать мысли, как он уже уверенно двинулся дальше, оставляя за собой ощущение, что каждое моё движение теперь под его наблюдением. Карл сидел за столом, аккуратно подшивая бумаги в кожаную папку. Его лицо было всё то же: спокойное, почти каменное, но во взгляде не было ни тепла, ни снисхождения. Я вошла и остановилась, не решаясь закрыть за собой дверь. Он не поднял головы сразу, позволил мне постоять в неловкой тишине. — Садитесь, обершвестер. — холодно произнёс Карл, наконец отрывая взгляд от страниц. Я невольно подчинилась, села на край стула. Взгляд Карла был чужим и ни тени прежней вежливой мягкости не проскользнуло в нем ни на секунду. Он раскрыл папку, вытащил несколько листов и положил на стол перед собой. — На вас поступили докладные. Нарушение дисциплины. Подозрительные контакты. Поведение, несовместимое с должностью. — он говорил без выражения, зачитывая сухие фразы и глядя поверх очков. Он не назвал имени автора и в этом было что-то ещё страшнее. Я догадывалась, кто мог это накалякать, но все еще была в сомнениях, жалась в спинку стула, подергивая плечами. Бригадефюрер больше не смотрел на меня, не искал взглядом моего внимания, не просил поиграть с ним в забавные игры на витиеватые фразы с загадкой. Он читал строки с таким проникновенным желанием, словно оттуда густо стекала моя вина, а он собирал её и лакомился. — Мало ли, кто хочет выслужиться, написать что-то, очернить. — отрезала я, украдкой рассматривая мелкие буквы в докладных и решительно не понимая, что там написано. — Вы что-то хотите объяснить? — он поднял глаза. — Я не понимаю. — Не понимаете? Я помог вам войти сюда. Все, что было, произошло по моей инициативе чтобы помочь вам, вплоть до выключенного света. Доверие, как вы знаете, даётся редко. И ещё реже — сохраняется. — Я знаю и верю. И всё равно это не отменяет того, что я видела и что преодолела. — Вы слишком уверены в себе. Слишком часто позволяете себе не быть на своём месте. И это опасно. — наконец Карл поднял глаза и приспустил очки на нос. Каждое слово ударяло сильнее, чем кинжал. Острые, беспощадные слова меня отравляли. Я открыла рот, чтобы оправдаться, но голос предательски дрогнул. Карл не дал договорить: — Скажите мне только одно: вы понимаете, в каком положении оказались? Если то, что здесь написано, подтвердится, вы будете уничтожены. Но я дам вам время. Ровно столько, сколько мне нужно, чтобы проверить. Его голос не оставлял сомнений: это не предложение. Это приговор, отложенный на завтра. Нет той зыбкой игры, в которую я позволила себе втянуться. Я осталась перед ним маленькой девочкой, а он зверь, который сам выбрал добычу. Земля ушла из-под ног, а Карл с недовольством махнул рукой в жесте, приказывающем мне немедленно удалиться. Его тонкий и колкий сарказм, недружелюбная оценка моих действий — всё это оставило ощущение одиночества и беззащитности. Каждый взгляд в сторону Карла теперь был как шаг по краю пропасти: я понимала, что больше нет милости, больше нет снисхождения.       Я вошла в кабинет делопроизводства и застыла у стола. На аккуратной стопке бумаг лежал одинокий конверт, его бумага была плотной на вид, а почерк едва различимый, игривый. Я узнала его сразу.

«В баре в семь. Не опаздывай, эсесовская штучка. Прикупил новый красивый ножик. Опоздаешь — опробую».

Игнац. Его стиль, который всегда выводил меня из равновесия: едко, вызывающе, с ноткой угрозы, но одновременно странно маняще. Внутри меня сразу вспыхнула тревога, смешанная с ощущением опасной игры. Я почти о нем забыла, потому что он, кажется, завел интрижку на стороне после клуба тем злополучным вечером. Он меня избегал последние дни и косился, наполняя мое сердце ужасом. Но Игнац был слишком коварным и внезапным, чтобы сбрасывать его со счетов. Я опустила конверт на стол, пальцы слегка дрожали. Мысли летели в бешеном темпе: почему именно сегодня? Что он замышляет? И смогу ли я справиться с тем, что неизбежно начнется в семь вечера? Вечер опустился тяжёлым бархатом над городом, окрашивая дома в тусклые золотые и синие тона. По пустынным улицам я шла одна, ощущая, как каждый шаг отзывается глухим эхом в груди. Ветер шуршал в ветвях, по дороге с грохотом сновали машины. Карл отвернулся. Я выполнила всё, что он просил, и больше того — нашла то, что он ждал. Но милости его я больше не чувствовала. Только холодная строгость и равнодушие, будто я — лишь инструмент, завершивший свою работу. Я ускорила шаг, поежившись, и закурила. В голове прокручивались все эти лица, все эти имена, всё то, что я видела в документах, и чувство вины все так же сжимало грудь. Мир вокруг стал тусклым, цвета потускнели, как будто сама жизнь притупилась.       Бар показался мне приютом, хотя понимание, что здесь меня ждёт только ещё больше испытаний, не покидало. Сердце билось тревожно, а мысли скользили между страхом, усталостью и жгучей пустотой. Перескочив через дорогу, я увидела знакомый бар, в котором я впервые увидела Гельмута. Странный, подозрительный выбор для Игнаца. Я медленно толкнула дверь. Сквозь теплый полумрак ударил запах — кофе, пот, легкий дым сигарет. За столиком у окна сидел Игнац. Он поднял глаза, когда я вошла, и я заметила, что его взгляд был едким, будто проверяющим, насколько я уничтожена и растоптана. Нужно ли добить или все-таки оставить? Игнац ел что-то пышущее жаром и вкусное, а я весь день снова перебивалась сигаретами. Хотелось есть до жути, но для меня на краю столика примостился уже остывший кофе. Нойманн слегка наклонился вперёд и протянул мне чашку, словно это был жест заботы. Игнац хотел показать, что не забыл обо мне, но ничего приятного в этом жесте в виде стакана не было. Я с неприязнью отставила чашку и устало взглянула на Игнаца, не удосужившегося прикупить невесте после работы что-то съестного. — Паулин, как хорошо что ты пришла. Я хотел бы тебя поздравить. — Игнац что-то с усердием пережевывал и запивал пивом из крупной кружки. Я присела на край стула напротив Игнаца, положила ладони на стол и недоверчиво произнесла: — С чем..? Игнац вскинул указательный палец, показывая, что ему нужно пару секунд, чтобы дожевать. Приосанившись и тронув уголки губ салфеткой с манерностью, он проглотил, поглаживая серебряные пуговички на мундире. — Да с тем, что ты сосешь член моего брата уже который день. Нравится тебе, да? Подсасываешь у него в кабинете за милость? Быстро вы спелись, голубки. Что вы замышляете против меня? Я встрепенулась, подпрыгнула на месте от такого заявления. Внутри сразу вспыхивает пожар. Это даже не обида, а смесь ярости и стыда. — Ты что себе позволяешь? Заткнись, Игнац! Не смей произносить его имя рядом со мной. Ты ничего не понимаешь! Тебе кажется, что все вокруг что-то замышляют против тебя! Всегда! — Ты слишком рано скинула своего Игнаца со счетов. Ты слишком увлеклась и я тебе спешу напомнить: я не выбыл из игры. И твое мерзкое увиливание за моим старшим братом слишком явное. Значит, простой ефрейтор тебя уже не интересует. Тебе такого важного подавай! Конечно, такая власть, а ты как всегда купилась на его регалии бригадефюрера. Красиво, ничего не скажешь. А ты, оказывается, еще омерзительнее, чем я думал. — Замолчи! Я не принадлежу ни тебе, ни твоему брату! Не смей говорить со мной, как с уличной девкой! — Давай, давай, защищай своего любовника! Все не так просто, моя Паулин. Оглянись вокруг. Что ты видишь? Бар? Но почему именно этот бар? Ты позволяешь мне в твоих глазах быть ниже рангом. Но учти, я не дам тебе выскользнуть. Ты моя. Даже если тебе придётся ползти на коленях. Игнац привстал, ударил кулаком по столу, покраснел и затрясся от злобы. Его переклинило снова, лицо исказилось до какого-то нервного припадка так, что он перестал быть похожим на себя. Красные пятна выступили на его белесых щеках, глаза налились безумным блеском, губы дернулись в судорожной гримасе. Казалось, он вот-вот потеряет контроль окончательно. Я вжалась в спинку стула и мне стало страшно. До ломоты в груди, до холодка под кожей. Но в этот раз что-то внутри не позволило опустить взгляд, как прежде. Во мне прорвалась зажатая до сих пор смелость: я не уступлю. Я буду бороться и не покорюсь. Он заплатит за каждое строптивое отстранение, за каждый пристальный взгляд из тени. Игнац осел и выдохнул. Потом снова скрестил руки, слегка наклонился вперёд, и в его голосе скользнула тихая ехидность: — Некоторые люди весьма наблюдательны, даже когда думают, что остаются в стороне. Но есть и те, кто подсказывает, направляет. Случайности? Иногда нет. Люди, которых называют друзьями, могут помогать даже на расстоянии. Не замечая, что всё уже решено. Я уронила голову на ладони и с трудом сглотнула. Мое воспаленное сознание отказывалось обрабатывать эти словесные игры. Я заметила, как взгляд Игнаца слегка задержался на дверях, словно невидимая тень присутствия кого-то ещё висела в воздухе. Лёгкая дрожь пробежала по спине. Нойманн говорил загадочно, но я понимала: кто-то рядом с ним, кто-то в сговоре. — Все это так трогательно, Игнац. Или просто мечтаешь, чтобы тебя заметили так же, как его? Как же ты боишься, что Карл предпочтет меня тебе… Может, потому что он мужчина, а ты всего лишь озлобленный мальчишка? Если ты хочешь меня уничтожить, делай это прямо. Не смей поливать меня грязью, прячась за своей ревностью. Игнац ответил мне не сразу, выдержал паузу для эффекта неожиданности. Он слегка откинулся на спинку стула, глаза его прищурились, а губы вытянулись в тонкую линию, почти улыбку. Ядовитая насмешка. Он знал, что я уже не вымаливала у него прощения и не оправдывалась. Просто смотрела сквозь него мёртвым, отрешённым взглядом. Игнац не любил когда что-то во мне не так, как он бы хотел. Его пальцы нервно постучали по краю стола, словно он сдерживает себя от резкого движения. Челюсти напряглись, жилка на виске предательски дрогнула. — Мой брат — прекрасный исполнитель и работник, но он ничего не соображает в женщинах. Наверное, он уже все мозги проел про жалобы на тебя? Случайная встреча одного превращается в полезную подсказку для другого. Гельмут умеет слушать. И умеет говорить вовремя. Хороший друг. Такой не подведёт и он действительно выжал из этой случайной встречи здесь то, что мне было нужно. Попросил его немного «позаботиться» о тебе в RSHA, ведь у моего брата много задач, да и с женщинами у него не получается. Бумаги уже идут наверх из его рук и вскоре о тебе заговорят совсем в других кабинетах. Это мой козырь в рукаве. Я ощутила, как теряю равновесие, сидя на стуле. Меня пригибало к земле от какой-то рваной, бешенной боли внутри. Эти слова обрушились как удар. — Так вы все вместе против меня? Суки! — Не пытайся противостоять. Эсесовская шлюха. Подстилка. Я схватила в ярости чашку с остывшим кофе и плеснула содержимое на Игнаца. Он тут же подскочил, стряхивая густые темно-коричневые пятна с формы, ругался матом и шипел, скалясь как настоящее животное. Стул с грохотом упал на кафельный пол. Несколько человек в кафе обернулись, но тут же отвели глаза. Слишком явная была угроза в его движениях, слишком опасно было вмешиваться. Игнац, стиснув зубы, шагнул ко мне. Его пальцы, растопыренные в разные стороны и ещё влажные от пролитого кофе, впились мне в волосы. Он дёрнул так резко, что я вскрикнула. Тонко, пронзительно, почти по-детски. — Ты посмела?! Ты, русская дрянь, решила плюнуть мне в лицо?! Ты думаешь, со мной так можно? Таких как ты нужно уничтожать! Untermensch!!! Он рванул мою голову сильнее на себя и я почувствовала резкую боль на коже головы, будто ножом полоснули вдоль черепа. В кулаке Игнаца остался клочок тёмных волос. Он смотрел на него с какой-то звериной яростью, как будто это был трофей и грозно дышал сквозь сжатые зубы. Внезапно подошёл бармен, поставил руки между нами и строго сказал: — Эй! Успокойтесь! В моём заведении не устраивают драки! Игнац замер на мгновение, напряжение в его лице не спало, но его руки опустились. Я использовала эту паузу. Слёзы катились по щекам, дыхание сбивалось, ноги дрожали, но я рванула прочь, минуя столы и стулья, перепрыгивая через сумки и коробки с посудой. Люди в баре останавливались, поворачивались, шёпотом обсуждали произошедшее. Кто-то прикрывал глаза, кто-то удивлённо приподнимал брови, но никто не осмеливался вмешаться, кроме бармена. Столкновения, крики и запах кофе оставались позади, а я выбежала на улицу, задыхаясь.       Я бежала прочь не помня себя от боли и страха. Расталкивала людей, прерываясь на рыдания, гнала свои ноги быстрее и быстрее. Шагая по пустынной дороге, я чувствовала себя разбитой. Все приносило только боль. Я шла, не зная, куда идти, теряя себя в этом потоке отчаяния и злости. Сердце рвалось на части от предательства, одиночества и боли — всё, чему я верила, к чему стремилась, ради чего шла, рушилось. Впереди не было ни света, ни надежды — только холодная ночь и осознание: я осталась совсем одна. Каждый играл в свою игру — но все эти игры были против меня. Каждый шаг отдавался болью и гулким эхом предательства. Я думала об Игнаце, как он играл со мной, как каждый его взгляд и каждое слово были ядовитыми ударами. Он знал, как меня вывести из себя, как подчинить своей злой прихоти, а я позволяла себе быть терпеливой, невозмутимой и доверчивой. Теперь это оказалось ловушкой. Гельмут. Я видела его странный интерес, хитрое присутствие везде, где мне было опасно. Каждое его движение, каждая жесткая ухмылка и компрометирующая близость — они собирались против меня, плели паутину, из которой нет выхода. Карл. Он тот, кто должен был быть наставником и покровителем. Но он отвернулся. Его равнодушие резало сильнее, чем удары Игнаца. Я почувствовала, что даже тот, кто давал мне цель и смысл, стал чужим, непостижимым, неподвижным камнем власти и судьи. Я была одна. Полностью одна. Мои решения, моя смелость, моя вера в то, что можно спасти хоть кого-то — всё обернулось против меня. Слёзы перешли в завывающее рыдание. Каждая капля — это маленькая смерть надежды, маленькая точка, где рушилось моё доверие к людям. Всё, что казалось значимым, растворилось в предательстве, в боли, в ужасе. Я ехала на виллу дрожащая и истерзанная, и ощущала, что в этом мире для меня нет места. Ни покоя, ни защиты, ни спасения. Одно «ни». Но я еще не знала, что венец зла против меня уже начал свой путь. Трое проложили ему прямую дорожку еще тогда, когда она была сильно извилистой. Заскочив в холл виллы, я наткнулась на Марту. Она застыла с растерянно протянутыми руками, собираясь что-то спросить. Впервые я толкнула ее с такой жестокой силой, что она покачнулась на своих тонких ногах и упала на стул. Мне было безразлично это понимание и участие. Я хотела ранить ее хотя бы таким резким толчком, чтобы она видела, что я могу защитить себя. Я могу защитить себя от всех, кто коснется меня. Я стала одним центром страха и паники, что кто-то сможет причинить мне боли больше, чем уже есть. Я стала злом для себя самой.       С того момента прошло несколько дней. Несколько мучительных дней, наполненных молчанием и отрицанием моего существования Нойманнами, где обиженная Марта с испугом проверяла каждое мое движение перед тем как что-то спросить. А иногда просто обходила стороной. Меня все забыли, стерли без интереса, бросили и ушли жить свою жизнь. Оставалось только наблюдать за ней, сидя в тревоге. Я сидела в кресле, чуть наклонившись вперёд и смотрела на часы. Было четыре утра, приоткрытые сухие губы констатировали окончание ночи. Я искала облегчения этим утром. Не удовольствия и не страсти. Мне нужно было сбросить с себя невыносимую тяжесть. Отвлечься, забыться хоть на миг и придать скатившемуся в тупое бесчувствие телу ощущений. Я остановила свой потухший взгляд на деревянном стуле с вытянутыми в незамысловатой форме вертикальными перекладинами. Я долго не решалась подойти и опробовать его, сидела обняв колени на кровати. Потом медленно встала, подошла к стулу и погладила рукой форму. Я села боком, задрав подол ночной рубашки. Угол стула прижался ко мне точно, как надо. Проводив им плавно взад-вперед, я раскрывала им ноющую плоть, а потом задерживалась возле пульсирующего входа, умолявшего наконец прекратить эту манящую игру. Плотнее зажав угол бёдрами, я чуть приподнялась и начала двигаться, плавно вводя нужную часть стула внутрь. Всё происходило быстро и беспокойно. Голова склонилась набок, волосы упали на лицо. Где-то в груди билась глухая тоска. Я дрожала, сжимала челюсти, с яростью усиливая фрикции. Ощущения нарастали, тело покраснело от напряжения, дыхание стало хриплым. Я вцепилась в деревянные подлокотники. Грудь тяжело вздымалась. Слёзы покатились по щекам. Когда захлестнула волна оргазма, приятная судорога свела низ живота и ноги. Я громко, протяжно вскрикнула. Все еще медленно двигаясь в спазме, я подалась вперёд, упёрлась лбом в край стола и застыла. Вокруг одна тишина. Тяжёлая. Глухая. Шаги за дверью. Стук. — Фройляйн Нойманн? И снова стыд. Обжигающий. Молчаливый. Безысходный.       Я медленно вышла из комнаты, утомленная собственным телом. Нойманн-младший храпел как медведь в своей комнате, из которой доносился стойкий запах женских духов и тихое посапывание. Спустившись вниз, на темную кухню, я искала в шкафу запасы спиртного, но так ничего и не нашла. Приходилось давить свою ужасную травму одними сигаретами и сидеть на стуле возле открытого окна. Прохладный ветерок уносил дым за окно, где-то в дереве стрекотала цикада и заканчивавшаяся ночь казалась волшебной. За окном уже который день стоял подарок Карла — дорогущий велосипед марки Diamant. Все это время я не притрагивалась к нему, не зная, подарок это или просто последнее предупреждение о том, что нойманновское терпение на исходе.       Пока вилла спала, я в одних шортах и майке тихо выкатила подаренный велосипед и присев на него, мигом умчалась в сторону небольшого лесочка. Солнце еще не встало, а от дороги веяло прохладной сыростью. Деревья расступались передо мной, а трава, поблескивая крупными прозрачными каплями, едва шевелилась от движения. Колеса приятно стучали о мелкие камушки, подрагивая, а я отпускала руль и балансировала по воздуху. Из-за большого ствола показался небольшой пруд. Кинув велосипед без интереса, так, что у него еще долго крутилось колесо, я в каком-то детском восторге сорвала с себя всю одежду, бросила к велосипеду и голая кинулась в воду, вереща во весь голос от колющей прохлады, стиснувшей тело. Беззаботно нырнув с головой, я ощутила, как вода плотно обволокла волосы, потом голову, и в ней появилась бодрящая легкость. Туман плотной пеленой окутывал заросли деревьев и камышей, в которых возились жабы с тучей комаров. Пахло тиной и прохладной сыростью. Проплыв дальше в плотных волнах, я нырнула на самое дно, зачерпнув песок руками. Вода тяжело скользила по телу, словно хотела удержать в своей глубине. Я сделала несколько уверенных гребков вверх и тёмная гладь разошлась кругами, отражая молочный свет тумана. Я легла на спину в воду, раскинув руки, пытаясь удержаться на поверхности. Над головой мелькнула тень: в зарослях с шумом сорвалась с ветки птица. Пруд оживал возле меня: лёгкое жужжание насекомых, редкие плески рыбы, дыхание ветра, пробирающееся сквозь камыши. Расслабившись, ощутила, как ухожу под воду, тут же забарахталась всем телом и рассмеялась своей неуклюжести. Плаванье — не моя сильная сторона, хотя в сорок первом на флоте мне приходилось плотно этим заниматься. Вода обнимала меня плотным, почти материнским теплом. В каждом движении чувствовалась забытая свобода, как будто тело снова вспомнило, что оно живое, гибкое, сильное. Мир исчез: только тишина, покой и туман. Вынырнув и покрутив головой в разные стороны, так что волосы отбросили приставшую воду одним упругим толчком, я вылезла из воды, бросившись на остывшую за ночь траву. Она была мягкая, чуть щекочущая кожу. Я распласталась по зеленому ковру под деревом, чувствуя, как все, что здесь — только для меня. Потягиваясь с самым невероятным удовольствием, я закурила сигарету и улыбнулась, касаясь руками места между ног, начиная ласкать себя плавными движениями. Мне хотелось застрелиться или залезть в петлю — и лучшее время для этого было сейчас, ведь я расслабленная и довольная, не думающая ни о чем. Так хотелось распрощаться с жизнью, пока я в блаженстве… Если бы у меня был Luger, я бы это с удовольствием сделала, но пока мне приходилось уничтожать только свои легкие очередной сигаретой. Чувствительность от монотонных движений руками между ног притупилась и я убрала их со вздохом из-за того, что больше нечего ожидать от стараний усладить мое желание близости. Солнце лениво поднималось над горизонтом, становясь ярче. Распутав сырые волосы пальцами, я подняла велосипед и выставила его на дорожку. Нужно было выезжать, потому что впереди последний день на работе в RSHA и Игнац, которому явно не по душе придется моя самовольная вылазка среди раннего утра. Карл оформил нужные бумаги для отправку нас в Россию на завтра. Я уже собрала половину своих вещей в большой чемодан и готова была заниматься этим вечность, если бы не нудная смена в Управлении. Больше никаких миссий и секретов, никаких страданий и мучений ради чего-то непонятного и образного, а только моя Родина, хотя и очерненная фашистами. Мне придется держать язык за зубами, чтобы мое воровское берлинское прошлое не всплыло наружу. Такова была моя участь и я, наученная страху, ненависти и жестокости к себе, готова была нести все эти уроки с гордостью. На полпути назад, все также расставив руки в стороны в баловстве, я внезапно не удержалась и упала кубарем на дорогу. Из поцарапанной коленки брызнула кровь, заныла нога и мне пришлось проваляться в пыльной колее добрых минут десять, пока я не нашла в себе силы встать и не скулить. Проклятый велосипед лежал мокрый в траве и светился железом на солнце, как будто ему не было дела до моего страшного увечья. Я подошла, ударила его по тугому колесу в отместку и хмыкнула. Кое-как добравшись до дороги, откуда была видна вилла, я услышала рев мотора. Остановившись посреди кустов, я украдкой заглянула вперед и заметила неспешно подъезжающий черный Mercedes. Ничего необычного, ведь Карл мог приехать, чтобы забрать меня на работу, но это было подозрительно рано. Боязливо подъехав еще ближе и юркнув за кусты, я заметила, что к вилле подъезжала не та машина, которая был у Карла. Mercedes 770 был роскошным бронированным седаном, предназначенным для высокопоставленных лиц. Он почти был похож на танк с колесами. Его кузов был чёрным, с хромированными деталями, массивными колёсами и затемнёнными окнами. Машина выглядела внушительно и неприступно, отражая статус и власть своего владельца. Вытянувшись на носочках до предела и подминая тонкие молодые ветви, чтобы открыть обзор, я замечаю на переднем крыле автомобиля красный штандарт Рейхспротектора, а на номере — SS-3. Водитель в униформе SS сидел за рулём, рядом был еще кто-то, а на заднем сиденье был сам белобрысый господин Гейдрих, который иногда поглядывал в окно. Я вытянулась сильнее, так мне хотелось посмотреть на эту парадную машину, но допустила неосторожность: на мгновение я заметила, как обергруппенфюрер повернулся в сторону кустов и присмотрелся со своей холодной наблюдательностью. Секунда – и я резко дернулась, юркнула под плотный куст, оставляя только шевеление веток над головой. Листья зашуршали, веточки скрипнули, а сердце сжалось еще сильнее — я едва не задохнулась от напряжения. Сидя на холодной земле и приминая длинную траву под собой, я решила, что мое зеленое убежище будет сохранять меня еще часа полтора-два, пока Гейдрих не уедет со своей внезапной инспекцией. Страх окутал меня: холодный, острый, неотвратимый. Я быстро вспомнила все, что натворила в RSHA: документы, папки, интриги, бегство от Гельмута, предательство Игнаца, обиженный Карл… И теперь, в это мгновение, один только взгляд Гейдриха заставил сердце биться еще быстрее. Но вместе с ужасом пришло странное возбуждение: мурашки, которые пробежали по спине, отдавая легкой дрожью в пальцах и шее, стали почти приятными. Опасность, близость к провалу, риск быть замеченной — все это давало мне странное чувство живости, редкой полноты ощущений. Я всем нужна, у всех есть какие-то счеты со мной. Каждый вдох под этой волной ужаса был болезненно-сладким. Я никогда не была так жива, так полностью погружена в ощущения, и эта игра с опасностью давала странную сладость, трепет и жажду столкнуться с самой тьмой.

Что со мной происходит? Желание тьмы и есть вся моя жизнь?

      Нет, я буду здесь сидеть. Сорвав в кулак листья, я снова потянулась развести прячущие меня ветви с каким-то дурманящим желанием все это наблюдать. Ужас съедал меня, интерес манил, а глаза сами собой тянулись посмотреть на этот эсесовский театральный прием. Дверь медленно отворилась и из машины вышел Рейнхард Гейдрих — стройный, высокий, с прямой осанкой, безукоризненно одетый в серую форму SS. Рядом, почти незаметно, стоял Карл Нойманн, Карлушка, как я его прозвала. Чуткий и внимательный, он словно верный гейдриховский пёс, который всегда рядом, готовый отразить любую опасность. В моём воображении это прозвучало почти смешно. Я снова скрылась в кустах, устроилась поудобнее и решила продолжать сидеть. Я не решалась шевельнуться — лучше наблюдать, лучше оставаться невидимой, даже если это означает томительное ожидание. Внезапно я ощутила, как коленка снова густо закровила — маленькая, но резкая боль, напомнившая о падении. Сжав зубы, я осторожно подтянула ногу и поняла: нужно действовать. Я беззвучно выскользнула из кустов, держа велосипед одной рукой. Я была очень рада, вспомнив, что вилла Карла была оснащена задней дверью. Когда Карл и Игнац были в Мюнхене, я пыталась взломать двери спицей, чтобы выскользнуть, но меня остановили. Я не знала, открыт он или нет, но не было совершенно никакой разницы, потому что зайти через основной — означало отдать себя на съедение этим псам. Добравшись до конца двора, я аккуратно поставила велосипед у стены, проверяя, чтобы никто не наблюдал. Коленка снова закровила, боль жгла, но я стиснула зубы и шагнула к заднему входу виллы. Дверь была слегка приоткрыта — благодатное упущение, будто сама судьба подсказывала мне путь. Я тихо толкнула дверь, стараясь не издавать ни звука, и скользнула внутрь. Всполошенная приездом Гейдриха вилла гудела: заспанный Игнац бубнел, выпроваживая свою «ночную бабочку»; Марта пищала, грохала посудой, суетливо ставила чайник; где-то Карл шаркал сапогами, переговариваясь с шефом тихонько. Я прислушивалась ко всему этому в изумлении и радовалась этой глупой суете. Сняв ботинки с ног, чтобы не издавать лишних звуков, я на цыпочках мелким шагом поднялась на второй этаж и остановилась, навострив слух и вытянув шею. Гейдрих сидел в темном кресле, почти неподвижный, как скульптура из мрамора. Был виден только кусок его длинного острого носа и аккуратно уложенные пепельные волосы, которые аж блестели от солнца. Хотелось приложиться к этой голове так, чтобы его мозги брызнули на стену, но я только подрагивала за стенкой и старалась тише дышать. Марта суетилась рядом, как последняя дура, с улыбочкой, аккуратно перекладывала салфетки и подносила Гейдриху кофе, пока тот тихо переговаривался с Карлом. Нойманн-старший стоял чуть поодаль, строгий и внимательный, пристально следя за каждым движением своего начальника. Игнац, сидел ссутулившись, но уже при форме, пытался быстро сообразить что происходит. Я сжала в ладонях ботинки и продолжала смотреть. Я видела, как Гейдрих медленно поднимает руку, приказывая или указывая, — и все разом закивали, даже Марта. Сколько я намеревалась здесь стоять, нельзя было сказать. И вдруг Гейдрих чуть повернул голову в сторону лестницы. Его глаза, холодные, серые, будто скользнули наверх. Долгий миг: взгляд точно пронзил пустоту. — Порядок должен быть, — произнёс он сухо, будто подводя черту под какой-то мыслью. — Я не люблю сюрпризов в доме офицеров. Всё должно быть прозрачно. Я резко присела, почти прижавшись к полу. Колени больно ударились, корочка беспощадно разодралась, выступила кровь, но я не издала ни звука. Нужно было что-то делать с этой раной сейчас же, пока меня не нашли. Я рванула в уборную, прикрыла дверь, заперла щеколду и, затаив дыхание, судорожно достала из миниатюрной кружечки маленький пузырёк. К моему сожалению, внутри все засохло и мне не удалось воспользоваться зеленкой. Я чертыхнулась. Мои страдания прекратил голос, тот самый, холодно-ровный, властный: — Марта, — голос Карла был слышен совсем близко. — Будьте так любезны, проверьте её комнату. Тщательно. Я замерла. — И… — Карл сделал паузу, словно обдумывая, — загляните в уборную. Она могла спрятаться там. Быстрее. Я зажала щеколду в уборную как последнюю защиту, не намереваясь пускать даже Марту. Маленькие спешные шаги становились все ближе, пока наконец дверь уборной требовательно не дернулась. Марта поняла, что там кто-то есть, но чисто по-женски не осмеливалась меня потревожить. На первом этаже кто-то начал ходить и ей пришлось коротко и тихо постучаться. — Фройляйн Нойманн? Вы тут? Я зажмурилась и сильнее впилась в щеколду пальцами. Марта потянула ручку двери на меня и я не ожидала от нее такой силы. Я знала, что если не открою, Марта будет стоять здесь, тихо ждать, и это ожидание раздавит меня еще сильнее. — Да… — выдохнула я еле слышно. Щеколда щёлкнула и дверь мягко подалась внутрь. Марта осторожно шагнула в тесное помещение уборной, прижимая к себе руки. Она будто боялась напугать меня одним своим движением. — Фройляйн Нойманн… — её голос был тихим, почти материнским. — Что с вами? Я стояла возле раковины вся пыльная, с перепутанными мокрыми волосами и разодранной коленкой. Марта быстро подошла ко мне, осмотрела с ног до головы и прикрыла рот ладонью. Я понимала, чего мне стоит выйти в таком виде. Я торопливо схватила её за запястье и дрожащим голосом прошептала: — Пожалуйста, Марта, не сейчас. Не говори никому, прошу тебя! Я просто упала с велосипеда. Ты можешь дать зелёнку? И расчёску, хоть какую-нибудь… Марта нахмурилась, опустила глаза и посмотрела в зеркало. — Зелёнка… на первом этаже, в шкафчике. Я думаю, это слишком опасно. Господам это может не понравиться. — Чёрт… — тихо выдохнула я и закрыла глаза в смятении. Марта огляделась. Взгляд ее задержался на высоком окне в углу, а затем скользнул на полку под старой скатертью, где лежала аккуратная деревянная коробочка с сургучной печатью. — Погодите здесь, фройляйн Нойманн, я попробую… — тихо сказала Марта, двигаясь на цыпочках, стараясь не задеть звенящие склянки на полках. Она осторожно сняла скатерть и поддела пальцами крышку. Склянки с йодом лежали рядом, аккуратно устроенные в углублении. — Отлично… — выдохнула я, когда Марта принесла баночку. — Главное, чтобы хоть немного остановило кровь… Марта склонилась к шепотом: — Нам повезло, что я тут нашла. Если бы пришлось спускаться ниже, нас бы заметили. У вас все будет хорошо, фройляйн Нойманн. Вы очень сильная. Только стоит немного потерпеть. У вас получится. Марта аккуратно присела рядом со мной на край ванны, держа мою коленку в своих теплых руках. Она была удивительно нежной: лёгкое прикосновение, мягкий голос и ласковое тепло, обволакивающее и светлое. Рука Марты двигалась уверенно, смазывая поврежденное место, бережно прижимая салфетку к сочащейся ранке. — Марта, иди сюда! Почему ты так долго? — гаркнул Карл в приказном тоне с первого этажа. От неожиданного крика руки у Марты дрогнули, оставляя на моей коленке кривую дорожку, обмазав в неловкости себе большой палец. Она засуетилась, ища, куда бы пристроить склянку и прощаясь со мной одним только взмахом ресниц. — Извините, мне нужно идти. Господин Карл не любит ждать. — она сунула мне расческу в руки. Марта спешно удалялась к лестнице, оставив меня один на один с этим едким ужасом, расческой и теплом рук на коже. Чувствуя покалывание в руках от переживаний, я расчесала еще влажные волосы, пытаясь придать им надлежащий вид. При этом я старательно слушала происходящее на первом этаже, чуть приоткрыв дверь уборной. Гейдрих осматривал Марту с улыбкой и каким-то удовлетворенным восхищением, следил за ее движениями и прищуривался. — Интересно, какой новый сюрприз вы нам готовите? — он кивнул на замазанный средством палец и улыбнулся. Марта принялась за посуду, ровно отвечая: — Все в порядке, фройляйн Паулин имеет некоторые затруднения, но скоро она будет. — Любопытно. Кому же из вас досталась такая невеста? Послышался мерзкий голос Игнаца с усмешкой: — Моя невеста. Наверное, торчит в уборной битый час. — У вашей невесты проблемы со здоровьем? — Нет. Просто переутомление. Слишком много смен в Управлении. — вмешался Карл. Он говорил спокойно, но слишком быстро. — Ммм. Понимаю. — пауза и тишина. — Она часто так… уединяется? В уборной? Карл ответил не сразу. — Она чувствительна. Нервы, женщина. Гейдрих усмехнулся едва уловимо: — Не переживает ли она, что я приехал? Надеюсь, никто не считает меня экзаменатором. Мне бы очень этого не хотелось. Я стиснула зубы и прошла вниз, приближаясь к первой ступеньке лестницы. Гейдрих уже чувствовал. Он не обвинял, но уже копал. Его фразы были как иглы, тонкие, изысканно вежливые, но какие-то отравляющие. Карл снова попытался взять ситуацию под контроль: — Конечно нет. Вы всегда желанный гость, обергруппенфюрер. — Да, Карл. Мы же подождем нашу заблудшую невесту, не так ли? — тихо повторил Гейдрих и даже позволил себе улыбнуться, поднимая чашку с кофе. Я остановилась на верхней ступеньке, пытаясь унять свое страшное сердцебиение. Чуть склонившись на перилах, увидела: Карл спокойно сидел, Игнац ерзал, а Гейдрих — внимательно наблюдал. Возле входа моя уверенность была равна нулю, я прижалась к стенке, пытаясь слиться с тенью. Я задержалась ещё на мгновение, будто надеясь, что время смилостивится. Но вдруг раздался голос, сухой и насмешливый: — Госпожа Нойманн! Ну что же вы там стоите? Пора выйти из-за стены. Или вы предпочитаете, чтобы я сам подошёл? — произнёс Гейдрих, чуть прищурившись, уже заметив мой силуэт с помощью легкого наклона своего крепкого тела в сторону. И в этом обращении не было доброжелательности, только издёвка, подтачивающая волю, и та особая власть, перед которой невозможно скрыться. Но я застряла в коридоре виллы только потому что была всё ещё в лёгких шортиках и майке, которые я не успела переодеть. Немного успокоив дыхание и выругавшись, я вышла на цыпочках из своего неудавшегося укрытия и прошла прямо в центр событий. Карл потрясенно осмотрел меня сверху вниз и густо покраснел, Игнац отсел от Гейдриха и едко прыснул смешком себе в плечо, а сам обергруппенфюрер только едва заметно повел губами и сузил глаза. У меня не было сил устоять перед этими холодными глазами, которые пилили меня вдоль и поперек. Слишком короткие шорты и майка кажутся неприлично лёгкими перед этим тяжелым взглядом. Я поежилась и попыталась стянуть шорты чуть пониже чтобы прикрыть бедра. Жар прилил к лицу. Я поняла: он смотрит. И это уже не просто взгляд, а оценивающее, проникающее внимание, не оставлявшее никакой возможности укрыться. Пугающее ощущение, что именно эта моя беспомощность нравится ему больше, чем любая «сильная» версия меня самой. Хотелось провалиться сквозь землю. Сидя напротив Гейдриха, я старалась дышать ровно, положив руки на колени, чтобы прикрыть ссадину. Внутри всё дрожало от страшного предчувствия. Он пришёл не ради отчёта. Он пришёл за мной. Гейдрих сидел, осматривая меня в своей привычной царственной позе с приподнятым подбородком и положив ногу на ногу, чуть подергивая при этом носком своего блестящего сапога. Дальше он начал спокойно, почти доброжелательно. — Фройляйн Нойманн, скажите, как продвигается адаптация к условиям нашей системы? — Хорошо. Я стараюсь быть полезной. — Это отлично. О вас положительно отзывается сотрудница из отдела делопроизводства Рихтер. — он улыбнулся. — Но, как вы знаете, одной пользы мало. Нужна чистота намерений. Молчание. Я побледнела и сглотнула, чувствуя как по спине стекает капля пота. — Я посмотрел ваши перемещения. Кто рекомендовал вам перевод из лазарета? Кто предложил смену корпуса из Charité в Управление? — Это было распоряжение господина Карла… — я оборвала себя. — Бригадефюрер Нойманн? — уточнил он и в голосе впервые засквозил металл. — Вы слишком часто называете его по имени и находитесь с ним рядом. Это сбивает с толку. Гейдрих немного покачнулся на стуле, поправив на левом запястье элегантные часики с тоненьким ремешком. — Любопытно. Мне доложили, что в архивах Charité и Института недавно появлялись посторонние лица. Представляете, даже среди медицинского персонала нашлись те, кто проявил нездоровый интерес к старым документам. — Меня направляли в разные инстанции со списками на проверку сотрудников, работавших ранее. У меня большой фронт работы, господин. Он сделал паузу и чуть улыбнулся уголками губ: — Скажите, Обершвестер, разве медицинская работа в госпитале не занимала вас полностью? Чтобы ещё искать в архивах старые пыльные папки? Вы же приписаны к Красному Кресту? — Да, именно так, — глухо отозвалась я, не поднимая глаз. Шеф говорил с подчеркнутой надменностью и каким-то равнодушием. Он откинулся в кресле и взял со стола сигарету. Поднёс к губам своими длинными «паучьими» пальцами, зажёг. Взгляд его ни на секунду не отрывался от меня. — А как вы думаете, фройляйн Нойманн, что может заставить человека вникать в материалы, предназначенные лишь для немногих? Слово «немногих» прозвучало как скрытая угроза, как обозначение круга избранных, в который я не входила. — Наверное, только осознание, что эти материалы важны для самого государства. И, может быть, желание доказать свою преданность. — Вы ведь у нас и так преданная сотрудница, — добавил он уже почти ласково и очень обворожительно улыбнулся, задержавшись своими глазками на мне. — Я уверен, вам нет нужды искать ответы там, где их быть не должно. Гейдрих еще раз посмотрел на меня своими стеклянными глазами. Он немного дернул бровями, которых почти не было видно. Они были тонкие и прозрачные. — Бригадефюрер, мне сообщили об утечке. Документы, касающиеся программы исчезли. Я хочу знать — как. И кто. Вы отвечаете за их хранение. Гейдрих смотрит на Карла с требовательной строгостью. Карл не моргнул, застыл как каменный: — Это серьёзно. Кто-то действовал осторожно. Мы работаем только с проверенными людьми. — Проверенными? Не думаю, что вы столь наивны. Люди меняются, Карл. Под давлением или из сентиментальности. — Последняя сверка была три дня назад. Они были. Хранились в зашифрованной секции в архиве. — спокойно, но с напряжением говорит Карл. — Это мне известно. Меня интересует, кто ещё имел доступ. И кто последний работал с делом. — Обершвестер Нойманн. Она имела допуск четвёртой категории по моему распоряжению. Работала с архивом в течение двух часов. Была одна. Затем перерыв в журнале. После — пусто. Карл громко позвал Марту и приказал принести портфель из машины. Та учтиво, бросив все кухонные дела, тут же отправилась за дверь. Пока между нами устраивается гнетущее молчание, которое очень нравится шефу, Карл изредка бросает на меня взгляды. В них смешалась целая буря — сожаление и жестокость. Почему он снова вмешался? Ведь это опасно даже для него. Неужели я всего лишь пешка в его игре с Гейдрихом? Но тогда почему его взгляд приносит облегчение? Почему я чувствую, что он со мной в этом узле? Это ужасно — искать защиту у того, кто верен Рейху до последней капли крови. Марта впопыхах кинула портфель на стол. Карл, не теряя ни секунды, расстегнул его и принялся шарить внутри. Он достал архивный реестр и очень скоро предложил шефу нужную страницу. Тень Марты легла Гейдриху на высокие скулы, отчего он казался еще страшнее. — Вы дали допуск четвёртой категории медсестре? Карл выдерживает в напряжении строгий взгляд Рейнхарда. — Она не просто медсестра. Она прошла проверку, я лично… — Вы лично! Слушайте, Карл, вы давно на службе. Но почему-то, с некоторых пор, всё больше решений вы принимаете слишком свободно. Как будто у вас есть убеждения, а не только приказы. Он берёт реестр снова, смотрит и бросает его обратно на стол. — Мое личное поручение для вас: найдите того, кто взял то, что ему не принадлежит. Найдите нужные бумаги. Или я их найду сам. Не заставляйте меня разочаровываться в моем решении наградить вас званием бригадефюрера. У вас на это три дня, дальше мне нужно будет отправиться в Прагу. Карл незаметно вздрагивает, в треморе начиная перебирать складки формы и регалии на левой стороне груди. — Я начну расследование лично. Доступ к этим материалам имел ограниченный круг лиц. Гейдрих смотрит прямо Карлу в глаза. Ему не нужны слова, ведь этот внимательный зверь уже что-то понял. Его интуиция острее ножа. — Начните, — наконец произносит Рейнхард, снова глядя на меня. — А я пока займусь делом из Судетской области от Паулин Нойманн. Пока нет оснований считать вас неблагонадёжной. Но вы не прозрачны, фройляйн. Это беспокоит. Карл ерзает на стуле, неловко прикусывая сигарету зубами и бледнеет под клубом дыма: — Она одна из лучших. Спокойная, сдержанная, лояльная. — Это мы и проверим. Но я не очень вам верю. Отныне, Карл, я смотрю вам через плечо. Будьте внимательны. — тихо отвечает Гейдрих и, точно желая за что-то зацепиться, проходится глазами по Марте, подставляющей ароматный пирог.       Гейдрих, по всей видимости, любил колечки. На его пальчиках с крупными ногтями все время красовалось несколько. Я, желая отвлечься, вспомнила что в клубе у него было обручальное и белесое полупрозрачное, а сейчас на правой руке вместо обручального красовалось почетное кольцо Totenkopfring. Шеф допивает свой кофе и обращается к Карлу с прохладой: — У вас был задержан пересыльный эшелон с девятью детьми. Три фамилии не соответствуют спискам. Почему? Карл рапортует сухо, с официозом, положив свои полные руки на стол. — Мы перепроверяем данные. Местные документы в беспорядке. Уверен, завтра всё будет на своих местах. — Завтра слишком поздно. Не кормите меня «завтраками». — нервно отвечает шеф, поправив волосы. Он резко кривит свои полные губы в строжайшем недовольстве и медленно поворачивается, окидывая взглядом Игнаца. Тот словно ожидал когда Рейнхард удосужится выделить ему чуточку своего знатного внимания и заискивающе похлопал глазами. — А вы тот самый доблестный ефрейтор Вермахта? Я вас хорошо помню. Нойманн-младший с трудом сдерживается от своих пламенных речей и резких движений. — Да, я хотел бы вступить в ряды SS. Служить под вашим началом. Очень бы хотел! Подавал рапорт, все как положено. — выпалил он, прижимая к себе тарелку для пирога и поглядывая с жадностью на блюдо. Карл опять одергивает за рукав своего неугомонного брата. Этот цирк снова начинается, но шеф обязательно вынесет вердикт: остановит или продолжит. — Игнац, угомонись сейчас же. — У вас талант просить не вовремя, ефрейтор. — вяло усмехнулся Гейдрих, склонив голову на бок. — Я не нуждаюсь в людях, которые просят. Я беру тех, кто доказывает. — Но я могу! Я предан делу! Я сделал всё, что вы хотели бы! И уже сделал… — злостно сверля глазами меня, Игнац поставил с сильным стуком тарелку на стол так, что приборы на скатерти дрогнули вместе с пирогом. — Уверен, вы умеете быть преданным и в мире есть место, где вас по-настоящему ценят. Но вы не тот, кого я ищу. Гейдрих учтиво кивает и разворачивается к Карлу, который едва успел успокоиться. — Я хочу посмотреть вашу медчасть. И комнату, где содержались дети в Charité. А также всех, кто был к ним допущен.       Гейдрих сидел ещё мгновение, будто задерживаясь в кресле специально. Потом он резко откинулся на спинку, поставил ладонь на подлокотник и поднялся. Поправил перчатку, чуть дёрнул край кителя, словно проверял, всё ли сидит идеально. Его маленькие глазки остановились на мне еще раз. Контрольный. Гейдрих не улыбнулся, только выдал легкое движение головы. Я свела брови и демонстративно отвернулась. Наконец, шеф нажал на ручку двери, ещё раз кивнул Марте, и вышел. За его спиной осталась тишина, но напряжение висело в воздухе, как невидимая нить, связывающая всех присутствующих с его уходом.       Карл сидел в смятении, все еще не зная, какое решение принять и будет ли оно правильным. Игнац фыркнул, потер ладони между собой и набросился на пирог, а я тихо и тяжело выдохнула. Рейнхард был крайне неприятный человек, гнетущий, с маниакальной дотошностью и хищной злобой. Я была полностью уверена, что в нем нет ничего хорошего. После ухода Гейдриха воздух в комнате будто стал тяжелее. Даже свет казался тусклее. Было чувство, что шеф оставил за собой след, липкий, холодный, и все мы сидели, как будто наевшись мыла. Никто не говорил, потому что любое слово звучало бы лишним, словно мы боялись, что эхо дойдёт и до него.       Я медленно подняла голову, чтобы встретить его взгляд — единственное, что имело значение сейчас. Теперь Нойманн — единственная преграда между мной и неминуемой угрозой. Не Гейдрих вынесет приговор, а тот, кому передали поручение. И в этом было что-то ещё страшнее: Гейдрих был как буря, мгновенный удар молнии, а Карл — холодный, методичный палач, умеющий ждать, наблюдать, записывать каждую деталь. Бригадефюрер встречает мой взгляд, выждав паузу. Встречает со строгим бесстрашием, как человек, которому доверили чужую судьбу. Я не знала, выдаст ли он меня или защитит. С чего у меня появилось два этих варианта тоже не знала, щелкая костяшками пальцев и отводя взгляд на секунды. Я никак не могла понять почему кроме злости я видела в его глазах что-то похожее на жалость. Опасную, унижающую жалость, которая только подчёркивала пропасть между нами. Личные счеты со мной? Возможно, потому что жалость играла в его глазах от жестокой до какой-то искренней. Он даже пожал губами. Бригадефюрер повернулся ко мне так же спокойно, как минуту назад отвечал начальнику. — Кажется, судьба вас бережёт, обершвестер. Но теперь, хочется вам или нет, только от меня зависит, сколько ещё это продлится. Его слова растворились в чавканье Игнаца, хождении Марты вокруг с посудой как будто это вовсе ничего не значило. В его власти моя возможность остаться человеком. В груди рванулось что-то отчаянное: «Скажи ему, попроси! Может быть, он единственный, кто сможет меня вытащить». Мне хотелось схватиться за этот мимолётный огонёк надежды, ткнуться в него, как в спасительный маяк, умолять Нойманна-старшего на коленях. Но почти сразу сердце сжалось. Карл — часть системы и все его амбиции — это лишь подчинение воли шефа. Он никогда не предаст службу ради меня, сколько бы ни было у него со мной личных счетов. Во всем этом рождается и жгучий стыд, и злость на себя. Я ненавижу себя за то, что хотела просить о спасении у этого зверя. А отъезд в Россию придется отменить.