Тот, кто видит

      Карл сидел в своем кабинете, чиркая зажигалкой уже, наверное, в сотый раз. Он был подавлен, но держался прямо и строго. Этот путь не должен быть слабостью, ведь он показал самому шефу что достоин своего нового звания бригадефюрера. И все же Нойманн метался, пытаясь скрыть свою слабость за бессонницей, борделями и алкоголем. Карл знал: все произошедшее между нами в миссии — мой след. И это опасно. Он знал по странной дате запроса в архиве, по слишком точному номеру дела, которое мог выудить только тот, кто знал, что ищет. Он знал по стертым полоскам на моих чулках ровно тогда, когда Гельмут подал документы. Каждый шаг на виду. Нойманн закрыл папку, закурил. Затянулся медленно, как будто дым мог отогнать ответственность. Но не отогнал. Становилось тяжелее и Карл все чаще засиживался на работе и жаловался на давящую боль в груди. Он слишком многое понимал. Понимал, что я не случайность, а его перевернутая с ног на голову судьба. Что за мной, простой девушкой, медсестрой из госпиталя, стоит нечто куда более опасное. Он вспомнил, как я избегала его взгляда на балконе. Как будто я боялась: не за себя, а за то, что он прочитает во мне что-то большее. И Карл прочёл. И теперь за это приходилось платить моими словами, движениями, опасениями, надеждами. Моей жизнью.       Нойманн который день уже делал вид, что работает. На самом деле он медленно перелистывал старые ведомости, изображая, что ищет нужные сведения. Пишущая машинка стояла рядом — он нажимал клавиши, но текст получался бессмысленный. Он несколько раз демонстративно записывал что-то в блокнот, потом откидывался в кресле, поправлял очки, морщил лоб и делал вид, что что-то анализирует. На самом деле Карл просто выжидал. Когда приходили сообщения от Гейдриха, он реагировал формально: «Принял к сведению», «Сейчас уточню», «Нужны дополнительные данные» — фразы, которые ничего не ускоряли, но создавали впечатление работы. Он откладывал встречу со мной под предлогом подготовки документов, перекладывал вопросы на секретарей, задавая их формально, как будто не может решить самостоятельно. Гейдрих чувствовал напряжение: рейхспротектора хотят надуть как мальчишку. В один из дней он резко позвонил Карлу: — Бригадефюрер Нойманн, мне кажется, что вы слишком медлите. Неужели это ваше понимание эффективности? Карл тихо улыбнулся, сжимая трубку телефона, поправил галстук и сказал спокойно: — Нет, господин обергруппенфюрер, всё под контролем. Прошу вас довериться формальностям. Все эти ухищрения и игра на доверии шефа растягивали процесс. Мне это давало передышку. Моё участие оставалось скрытым, а я сама — вне прямой угрозы.       Я вошла в канцелярию Карла днем, когда секретарша Кельнер протянула мне тонкую папку с сухим штампом. — Для вас, фройляйн Нойманн. Подписано сегодня утром. Нужно внести в реестр прикомандированных. — ровным голосом произнесла она и опять погрузилась в свои бумаги.       Я, не ожидая ничего необычного, раскрыла документ. На первой странице значилось: «SS-Scharführer Helmut М. — временное прикомандирование к KL Auschwitz. Отправка через 48 часов.» Сердце сжалось. Я знала, что это означает: Освенцим — без шансов, без оправдания. И Гельмут, человек, который выполнял коварную просьбу Игнаца, исчезнет прежде, чем кто-либо успеет что-то заметить. Карл устроил всё так идеально: сначала он усыпляет сознание, даёт иллюзию контроля, а затем тихо и решительно устраняет следы, которые могут вывести на меня. Снова защищает? В груди поднялись, смешиваясь, страх и отчаяние, а с ними — странное ощущение беспомощной злости. Один приказ — и человека нет на прежнем месте. Один взгляд Карла — и всё становится неизбежным.       Позже, ближе к вечеру, Нойманн вызывает меня. Я вошла, стараясь держаться уверенно, но увидев его взгляд, холодный, цепкий, чуть насмешливый, ощутила, что земля под ногами странно уходит. — Обершвестер Нойманн, ваши бумаги вызывают вопросы. И не только у меня. Вы и сами знаете. Он не показал документов, приказов, не уточнил, какие именно «бумаги». Опять повисла угроза, без конкретики, от чего становилось ещё страшнее. Карл затянулся, выпустил дым: — Но пока расследование задерживается. Возможно, мне нужны ещё подтверждения. Возможно, я не всё сказал наверх. В его голосе слышалась двойная игра: он и предупреждал, и испытывал, и одновременно давал мне крохотный шанс, но превращал его в пытку. Бригадефюрер почти выходит из кабинета — резкий, сдерживающий ярость. Но внезапно хватается за сердце и замирает. Я в испуге останавливаюсь и успеваю поймать промелькнувшую на его лице гримасу страдания. Карл поднимает глаза, чуть дрожит от боли, но жестом показывает, что справится.       Вечером следующего дня в коридоре перед курильной комнатой, я вижу, как Карл стоит у окна. Его спина напряжена, плечи чуть опущены. В руках сигарета, которую он даже не прикурил. Карл словно старел прямо на глазах от какой-то внутренней боли и я все чаще стала замечать его внезапно осунувшееся лицо, тень усталости под глазами. Я резко отвернулась, не в силах видеть его таким, а в моем сердце впервые зародилась жалость. На совещании вчера он был как всегда холоден, но его рука чуть заметно соскользнула с бумаги. Карл замер, и я уловила этот момент: его губы плотно сжаты, брови сведены, будто внутри него что-то ломается. Но он тут же поднял глаза и резким движением вернул контроль над собой. Я впервые думаю: «Он тоже человек». Выходя тем же вечером со мной из здания после работы, Карл на секунду задерживается у входа, и на лице его проступает страдание. Он смотрит на меня так, будто хочет сказать что-то человечное, но вместо этого выпрямляется, делает вид, что ничего не случилось. Только слишком бледная кожа и едва заметное дрожание руки выдают его. Он сгорает изнутри. В Мерседесе он едет сжатый, постоянно тяжело дышит и держится за грудь, корчась.       Я который день наблюдала за ним издали с особым интересом и удовольствием: за столом, в коридоре, на лестнице. Я видела, как он бледнеет, как на его виске проступает после приступа влажная испарина. «Он слабеет» — мелькнула у меня мысль, впервые за долгое время приносящая облегчение. Мною овладело торжество: если у него нет сил, значит, не будет и решительного удара. Бригадефюрер не такой железный, как кажется, может, не справится… Я чуть расслабила пальцы, перестала держать спину напряжённо и позволила себе дышать. — Господин Нойманн, — я нарочито холодно прищурилась. — Ну что? Решили, что делать со мной? Сдать наверх или приберечь? Карл не ответил сразу. Секунду он действительно едва дышал, как будто каждое слово давалось с трудом. — Решения не принимаются в спешке. Ваше положение особенное. — процедил Карл сквозь зубы и бросил взгляд в окно машины. Я усмехнулась. — Особенное? Может, вы не только не можете принять решение, но и не доживёте до того, чтобы его озвучить? Он резко повернулся ко мне и пошатнулся, едва удерживаясь на сиденье. Боль снова кольнула. — Не ошибайтесь, фройляйн. Слабость тела не значит слабость воли. — Я так и знала. Карл молчал, сжимая пальцы на груди. Внутри него наверняка зрело решение — отдать меня наверх, стереть мою дерзость вместе с самим фактом моего существования. Но сердце укололо в грудь с новой силой, напоминая, что он смертен и время играет против него. Он отвёл взгляд, стискивая зубы.       Карла едва перетащили из машины на виллу. Адъютант и водитель аккуратно помогали ему, а взволнованный Игнац поддерживал с другой стороны. Карл еле держался на ногах, побледнел, дышал тяжело, его пальцы нервно теребили и расстегивали крупные пуговицы кителя у сердца. Нойманн-старший грузно упал в полуобмороке на кресло кухни, откинувшись назад. Его рука дрожала, когда он поправлял галстук, но он ни на секунду не отрывался от меня: — Фройляйн Нойманн, это сердце... Иногда сжимает так, что трудно дышать. Я не могу сейчас слечь. Мне нужно, чтобы всё было доведено до конца. Вы ведь понимаете в лекарствах? Может, у вас есть что-то, чтобы сердце отпустило? Он не просил врача, не требовал санитаров, только меня. Это было почти интимно, но не менее испытующе. Игнац сидел рядом, заглядывая брату в глаза, и растеряно моргал с каким-то сожалением. — Есть средство. Я достану. Вам станет легче. Игнац с едкой улыбкой опередил меня и бросился вперед в коридор к нужному ящику. Он все всматривался в меня, щурясь и всячески поддевая этой странной, едкой радостью. Я кинулась к шкафчику, открыла его дрожащими руками под внимательным взглядом Нойманна. Внутри были стеклянные пузырьки, коробочки с таблетками, ампулы. Я наклонилась ближе, глотая слюну, прищурилась, перебирая пальцами в поисках нужного снадобья. Я могла бы сейчас выбрать что угодно — морфин, сердечное средство или тот флакон с тёмной жидкостью, который точно вызовет остановку сердца. Я знала: это шанс. Одна ампула и всё кончено. Я взяла ампулу. На лице не дрогнул ни один мускул. Достаточно перепутать пузырьки и сердце Карла не выдержит.

      За всех. За мамку, которая с папкой загибается в Ленинграде от голода. За Ленку Карееву, которую расстреляли фашисты. За Андрея Голубева, которого убили в Севастополе. За невинных детей и взрослых, заморенных в концлагерях. За эту убийственную веру в то, что таким образом они спасают мир. За жестокость и смертельную угрозу. За мои слезы и ненависть к себе. И, в конце концов, за Сашу… За самого любимого Сашу..

Карл сидел так, словно доверялся мне, хотя всё его тело будто напряглось от ожидания. — Фройляйн Нойманн… быстрее… сердце… — его голос звучал натянуто, срывался на хрип. В инструкциях ясно: пол-ампулы. Когда я вернулась с Игнацем, Карл даже не посмотрел, просто протянул руку. — Вы надёжная женщина. Вы всегда делаете то, что нужно. Эти слова резанули как нож. Я вобрала в шприц вдвое больше положенной дозы. Игнац под моим наблюдением закатил рукав брата до локтя, пережимая его пухлую руку своим форменным ремнем. Я опустила взгляд — на его руке вздулись синеватые вены. Я ввела иглу точно в вену на сгибе локтя, медленно нажала на поршень.       Сердце билось не от страха перед содеянным, а от ярости. Он заслужил это. Эта нацистская собака, с которой я провела столько дней в страхе и унижении, заслужила страдание. Я ощущала, как злость разгорается внутри, накаляет меня, превращая обиду в решимость. Каждая мысль о его власти, о его холодной, расчётливой жестокости была топливом для моей руки, медленно вводившей яд. Я представляла, как он ослабеет, как его самодовольная ухмылка растает под тяжестью того, чего он никогда не ожидал: маленькая, почти беззащитная девушка сможет повернуть его судьбу. Это было чувство мести, почти сладкое в своей жестокости, смешанное с опасным возбуждением. При такой дозе ровно через сутки сердце Карла остановится, но перед этим он будет мучаться удушьем, накатывающим все сильнее и сильнее. Карл расслабился, выдохнул. — Да… лучше… Еще немного полежав в кресле, с закрытыми от изнеможения глазами, Карл еле добрался до машины и уехал в центр Берлина. Я взяла из комнаты блокнот и записала название лекарства. И не заметила, как Игнаца привлекла эта маленькая книжечка. Он с яростным блеском в глазах посмотрел на нее и снова двусмысленно улыбнулся. Нойманн-младший опять начинал зловеще молчать и игнорировать меня, затевая новую игру.       Утро в RSHA было странно тихим, солнце заливало коридоры резким янтарным светом. Я подошла к новостной таблице отдела, стараясь не выдать своего присутствия — и тут же заметила фигуру Карла, стоявшего рядом с Гейдрихом. Нойманн казался подозрительно бодрым, розовым и абсолютно счастливым. Его движения были плавны, но взгляд блестел иначе — не болезненно, не сдержанно, а живо, с тонким, едва уловимым азартом. Я сжала руки, почувствовав странный прилив ужаса: скотский свин жив. Кажется, я понимала, что вчерашняя «слабость» была только частью игры Карла. Гейдрих оживленно жестикулировал, по-хозяйски поправлял документы на доске и кивал бригадефюреру. — В двенадцать, — сдержанно сказал шефу Карл, — все формальности улажены, проверка завершена. Гейдрих поднял взгляд, словно оценивая каждое слово. — Так, будем ждать двенадцати! И посмотрим, насколько верны ваши заверения. Я вздрогнула, чувствуя горечь на языке. Карл, заметив меня — по тем самым полоскам на чулках, неровно начерченным моей рукой, — и окликнул. Я в испуге съежилась и, пряча лицо, понеслась обратно на рабочее место.       Без пяти одиннадцать в отделе делопроизводства зазвонил телефон. Старшая сотрудница оторвалась от бумаг и, приложив телефон к уху, деловито произнесла: — Главное Управление, отдел делопроизводства слушает. Она на секунду замолчала, кивнула в смятении и остановила взгляд на мне, протягивая трубку: — Это из третьего отдела, бригадефюрер Нойманн беспокоит. Требует вас. Я отпрянула, пряча руки, но не подала виду, что испугалась. Коснувшись трубки пальцами, я замерла и поглядела на стрелки часов. Все сходилось. — Паулин Нойманн, поднимитесь ко мне на минутку. У меня к вам очень срочное поручение. — прозвучал в трубке бодрый голос Карла. Я прошла через длинный коридор к кабинету Карла, стараясь сохранять уверенность. Дверь была заманчиво приоткрыта, и бригадефюрер, не поднимая глаз от бумаг, коротко кивнул мне. Я замерла на мгновение, наблюдая, как Карл аккуратно кладёт одну руку на папку, словно испытывая меня. — Как ваше здоровье, бригадефюрер? — вырвалось у меня почти невольно. Карл поднял глаза, встретил мой взгляд и кивнул едва заметно: — Сердце всё ещё капризничает. Но ничего, фройляйн, я справлюсь. Он тонко улыбнулся, и эта улыбка приглашала довериться, подыгрывая моей тревоге. — Фройляйн Нойманн, часть музыкальных страниц из наших с вами партитур поступили сегодня утром. То, что вы нашли раньше — лишь малая часть. В подвале хранится остальное. Там удобнее и безопаснее работать. Прошу проследовать. — Зачем в подвал? Документы ведь должны быть в архиве. — резко отзываюсь я и хмурю брови. Карл встал со стула и подошел ко мне, присаживаясь рядом. Он заговорил, опустившись ко мне самым доверительным образом, словно открывая тайну: — Там есть сведения, которые вам интересно увидеть. Правда, они могут изменить многое. И я уверен, вам будет полезно взглянуть первой, прежде чем кто-то решит иначе. Вы ведь понимаете? — Я не пойду в подвал, — отстранившись от Карла, сказала я и перевела свой взгляд на стол с бумагами. Карл фыркнул и медленно оперся на спинку стула. Его ладони начали подрагивать, а сам он постепенно покрывался болезненной бледностью: — Фройляйн, только вы можете помочь разобраться. Я не могу доверить это никому другому. Моё сердце снова… трудно дышать, и мне нужно, чтобы вы проверили бумаги прямо сейчас. Я поморщилась. Но вид его слабости и забота о поручении вызывали сомнительное чувство необходимости, ответственности. Сжимая кулаки, я заметила в глазах Карла легкую усталость, почти боль. Я не могла решить, игра это или правда. — Да, конечно. — выдавила я, осторожно делая шаг к двери. Сердце быстро стучало, а разум пытался разобраться: «Он просит о помощи или это ловушка?» Карл мягко кивнул, словно подтверждая, что сомнения бессмысленны: — Я уверен, вы справитесь. Я доверяю вам. Я знаю, какой вы можете быть ловкой и целеустремленной. Подвал — лишь место для работы с такими документами. Всё остальное — пустые слухи.       Мы молча спустились по лестнице. На первом этаже мы свернули в боковой коридор, там воздух был холоднее и пахло сыростью, перемешанной с железом. — Карл… А что, если кто-то следит? Карл ответил спокойно, почти равнодушно: — Всё под контролем. Спокойно, фройляйн Нойманн. Это формальность. Я прошу не как начальник, а как человек, который знает цену вашей точности. Остальное оставьте на моё усмотрение. Я стиснула руки, сжимая пальцы, пытаясь скрыть трепет и подозрение. Я хотела спросить ещё, проверить, не играет ли он со мной, но каждый раз, когда открывала рот, что-то в его спокойной, почти неуловимой улыбке останавливало. Мы достигли тяжёлой двери подвала. Карл покопался в кармане брюк, вгляделся в связку ключей и вынул нужный, медленно повернул его, предлагая пройти. — Госпожа Нойманн, вы слишком много думаете. Бумаги — это всего лишь бумаги. Проходите. Никто не желает вам зла. — Я привыкла думать, господин бригадефюрер. Подвалы, знаете ли, настораживают. Ступени в подвал уходили круто, и я почувствовала, как под ногами становится сыро. Пахло камнем и чем-то металлическим. — Понимаю, — отозвался Карл любезно. — Но уверяю вас: здесь больше пыли, чем тайн. Мы спустились вниз, где стены были выкрашены тусклой кое-где облупившейся краской серого цвета. Вдоль коридора тянулись тяжёлые решетчатые двери с металлическими номерами. Карл остановился у одной, достал из внутреннего кармана кожаный ключник, открыл его. Несколько ключей звякнули, отражая свет фонаря. Нойманн склонился над замком и пробовал один за другим, с усердием проворачивая каждый из них в скважине. Решетчатая дверь с надрывом скрипнула и отворилась.       За дверью открывалась низкая, душная комната без окон. С потолка свисала голая лампочка под металлическим колпаком, отбрасывая резкий круг света на массивный деревянный стол посередине. Стол был тяжёлый, с поцарапанной поверхностью, на краях — вбитые металлические кольца, к которым можно было приковывать руки или ноги. Рядом — два простых стула без спинок, один был отодвинут в сторону. У стены из бетона торчал тяжелый железный крюк, с остатками веревки. На полу стоял погнутый металлический поддон, в который что-то стекало, отдавая эхом по всему пространству. Возле двери дежурили двое охранников в форме SS: один с винтовкой через плечо, второй — с сигаретой в зубах. Он молча наблюдал, как Карл возится с ключами. И к своему ужасу я узнала в одном из них того самого садовника с виллы.       Я шла за Карлом, но каждая клетка тела хотела повернуть назад. По коже скользнули мурашки. Я не могла объяснить себе, что страшнее — тьма, которая нависала за спиной, или жёлтый свет впереди, обнажающий все углы этого гробоподобного помещения. — Да вы присаживайтесь, не обращайте внимание на этот жуткий антураж. Шеф такое любит. — Где же документы? Я ничего не вижу. — Как вы рветесь работать, ей-богу! Вы не против, я закурю? Здесь, конечно, это не совсем уместно: нет окон и очень душно. Я стою, скрестив руки на груди и не решаясь присесть. Карл неспешно вытаскивает из кармана пачку и запальник, с наслаждением закуривает, выпуская из ноздрей дым и всматриваясь, как он тает. — Зачем вам все это? — мой холодный напор в голосе прерывает тишину. Карл поднимает взгляд. Ухмылка легкая, но взгляд по-прежнему бесстрастный. Он элегантно берет сигарету в рот, дерзко присматривается ко мне со всех сторон и медленно выдает: — Чтобы меня заметили. Чтобы в Берлине знали: я умею доставать то, что другим недоступно. — То есть мои руки, моя кровь, моя жизнь всего лишь ваш билет в карьере? — А вы думали, здесь кто-то выживает ради другого? Вы слишком много говорите. Никакой жалости. Эти документы — грязь и слабость. Их нужно убрать, чтобы идея оставалась чистой. Я резко оборачиваюсь. — Чистота? А дети, которых калечили ради «идеи»? — Они всего лишь пыль. А мы строим вечность. — Вечность? — я нервно глотаю, пытаясь справиться с дрожью. — На костях невинных? На слезах и крови? Карл делает шаг вперед, не отводя взгляда: — Истина жестока, фройляйн Нойманн. Те, кто слаб, уходят. Те, кто силен, создают порядок. — А где же здесь сила? Где сила человека, если он ломает других ради своих идей? Карл слегка наклоняет голову, почти насмешливо: — Сила? Она в решении. В том, кто выдержит бремя. Вы же видите: мы действуем, не жалуемся. И вы тоже действовали. Каждый делает свой выбор. Я сжимаю кулаки, ощущая смесь ужаса и гнева. Эта комната, этот подвал, эти слова — всё словно давит на грудь, заставляя почувствовать собственную ничтожность перед их безжалостным миром. — Еще раз спрашиваю: где документы? — я почти шиплю, цепко оглядывая пустой стол и стены. Карл неторопливо выпускает клубы дыма и смотрит на часы. Я мельком замечаю: стрелка уже подползает к тому самому многозначительному часу расплаты: двенадцать. — Через пять минут придёт ваше поручение. Он никогда не задерживается.

***

      Он отдал досье Гейдриху. Без слов. Только взглядом дал понять, что всё внутри. Рейхспротектор, не поднимая глаз, листал бумаги. Его рука остановилась. Его лицо чуть дрогнуло. — Она? Карл кивнул. — Немедленно. В архивах. — Так точно, господин обергруппенфюрер. И когда Карл уходил, сердце, отравленное ядом, билось в истеричном ритме: будто предавал не он, а кто-то другой. Будто всё было решено за него, и он лишь выполнил свою функцию. Он сказал себе: это не слабость. Это долг. Но ночью на вилле, когда Марта принесла ему чай, Нойманн сидел, сжав в руке зажигалку, и долго смотрел в пустоту. Он приехал на виллу ночью, чтобы просто посидеть под моей дверью. Он знал, что только что сдал женщину, которую не должен был любить. И именно поэтому сдал.

***

      Сердце внезапно ёкнуло: Карл говорил о болях в груди, а теперь тянет к губам дымящийся конец сигареты. Каждая его затяжка словно вызов. Я не могла больше молчать. — Никак не можете бросить курить? По-моему, для вашего сердца это очень вредно. — Фройляйн Нойманн… — почти шепотом, но с ледяным подтекстом, — вы действительно верите, что я так прост? Удивительно, я уже на своей работе, как говорится, «собаку съел», но чтобы за мной гонялась девушка никогда не было. Вру. В школе было, но сколько времени уже прошло с тех пор… Тогда вы хотели помочь или проверяли меня? Я молчу, сжимая зубы и кулаки. Пока я видела в Карле больного, я открывалась. Мое осторожное, почти жалостливое выражение лица стало для него тогда тихой победой. Я позволила себе думать, что болезнь разъедает его силу, что время само обрушит его власть. И позволила себе впервые за долгое время не чувствовать постоянного ужаса. А бригадефюрер, сидя напротив, ощущал, как в моей этой мучительной слабости находил оружие. Он позволял мне думать, что ему плохо. На самом деле, сам держался на грани между тем, чтобы сломаться, и тем, чтобы заставить меня ослабить хватку. — Знаете, фройляйн Нойманн, вы сделали выбор. Сами. Игнац сменил перед этим этикетки на ампулах. Яд вместо лекарства. Забавно… Я лишь проверял вашу преданность делу. Я просто хотел удостовериться: будете ли вы меня спасать или захотите убить. Я же вас спасал, и не раз. Наверное, зря. Ну, пусть это будет на моей совести. А теперь вы принадлежите мне полностью, потому что я знаю, что вы готовы убить.       Я хватаю стул и швыряю в Карла. Тот едва успевает отшатнуться. Ударившись ножками в стену, стул с треском падает на пол. — Вы думаете, я поверю в ваши игры? Блядский сутенер! Он усмехается, шаг за шагом приближаясь ко мне: — Вы поверите. Потому что у нас нет игры, у нас приказ. Я не мог принять решение очень долго, но случай с сердцем помог мне расставить все на свои места. Я счастлив. — Как же вы так ловко бледнели? — Я многому научился на своей работе. Даже покрываться пятнами, когда нужно. — засмеялся Карл злобно. — Сволочь! Не смей приближаться ко мне! Иначе я выколю тебе пальцами глаза! Это не поручение! И это не архив для документов! — Архивы тоже бывают разными. Те, что наверху — для бумаги. Те, что внизу — для людей. Мой дыхание сбилось, но я заставила себя не показать страха. — Для людей? Карл повернул голову и в его глазах мелькнуло что-то жёсткое, почти жестокое, хотя голос оставался мягким, даже учтивым: — Вы ведь умная женщина, фройляйн Нойманн. Должны же понимать: если вас ведут в подвалы RSHA, то наверху уже мало пользы. Здесь проверяют другое. Мы замерли по разные стороны тяжелого стола — единственного, что удерживало нас от прямого столкновения. Я кипела от ненависти и страха. Карл был собран и жёсток, будто готов был вывернуть меня наизнанку. Наши взгляды сталкиваются: резкий удар, искры в воздухе. Я делаю шаг в сторону, Карл отвечает тем же, ровным тяжелым шагом. Рывок в сторону, быстрая перебежка, смена позиций. Тела, напряжённые до предела, продолжают очерчивать края стола. — Не думай, что я просто так поддамся, немецкая мразь! — прорычала я, снимая туфлю. Первая туфля летит с отчаянной силой в бригадефюрера, глухо ударяется о железную дверь. В груди всё захлёбывается яростью и ужасом. Карл делает шаг вперёд, его глаза горят азартом. Он хрипло усмехается, начиная обходить стол быстрее, загоняя меня. Но он был неповоротлив, его маневры получались смазанными, угловатыми, и между перебежками у стола мне каждый раз доставалась маленькая победа. Вторая туфля со свистом прорезает воздух, почти задевает его висок. Нойманн ловит туфлю и кидает на пол. — Остановитесь! — произносит бригадефюрер своим ровным тоном. — Хотите, чтобы я закончила с вами здесь? Сгинь, сатана! Сделав короткий скачок, я схватила еще один стул, выставив ножки вперед, чтобы образовать препятствие.       Карл берет реванш, делает знак охранникам. Те вносят высокий стеклянный стакан с водой. Он почти ласково, но с едкой холодной усмешкой двигает стакан к краю стола. — Вы хотите пить? Так забегались. — Что это вы опять обо мне заботитесь? Играете в доблестного рыцаря, а потом опять обосретесь? Я протягиваю руку и с жаждой тянусь к стакану, пальцы едва касаются холодного стекла. Мгновение, которое дает ощущение того, что я сдаюсь. Затем я резко одергиваю руку, словно обжигаюсь. — Нет, — шепчу сначала. Потом громче, почти срываясь на крик: — Не буду! Пейте сами! Карл морщится, усмешка становится ещё страшнее. Меня передергивает и я закусываю губу. Охранники переглядываются между собой, выпрямляясь и становясь к двери спиной. — Пейте. Губы Карла дёрнулись в жестокой усмешке. Он наклонился вперёд, поднял разбросанные стулья и, больно схватив меня за плечо, кинул на сиденье. Затем впился пальцами в волосы и прижал мое бедро коленом, остановив попытки сбежать. Карл взял стакан и резко прижал его к моему лицу. Стекло больно ударилось о зубы, а его крепкие ладони сжимали мне щеки, так что пришлось поддаться. Вода хлынула в рот, захлёстывая дыхание. Я выгнулась, заскребла ногтями по руке Карла, захрипела и слабо забилась. — Пейте! — повторил он, почти без эмоций, но с нажимом. Я попыталась оттолкнуть Карла, выплюнула воду прямо ему на пиджак. Карл держал крепко, не давая отстраниться. Едва освободившись, я завизжала со всей силы, отбегая к стене. Несколько капель успели попасть в горло, соленые и тяжелые. Остатки воды вытекли через нос прямо на рубашку.              В этот миг во мне уже нет ни расчёта, ни смысла — только безумие. Оставшись безоружной, я бросилась к стене, пытаясь карабкаться наверх. Руки сотрясает крупная дрожь, ногти скребут по холодной штукатурке. — Раз мы с вами так близки, я скажу вам кое-что. Обещайте держать в секрете. У меня есть страсть к занятию сексом с трупами. Мне ничего не мешает пополнить коллекцию острых ощущений. Вы отказались от моей помощи, моей протянутой руки и… моего сердца для вас. Вы мне нравитесь, но моя цель это служение Рейху. И я не дам какой-то славянской мрази поносить меня и мою веру. Вас передавит эта машина войны на бешеной скорости, размозжив череп и раскатывая кишки по дороге. Никто не может за вас ручаться. Война. Война каждого с каждым. В руках у него блеснул SS-Ehrendolch — почетный кинжал, вдоль оси лезвия которого виднелся девиз SS: Meine Ehre heißt Treue. Карл прижал меня к стене, его рука с кинжалом скользнула вверх, и холодное лезвие упёрлось в грудь. Я вся вздрогнула, плечи затряслись. Карл смотрел прямо в мои глаза — медленно, с пугающим спокойствием, словно смаковал каждую судорогу. Приладив острие к ребру, чуть надавил. Лезвие скользнуло, ткань рубашки тут же взмокла и тёплая капля крови скатилась по буквам девиза вниз. Я резко дернулась, почувствовав, как в глазах потемнело. — Вот так… — прошептал Карл, вдавливая нож глубже. — Ты жива, но уже наполовину. Я хотел, чтобы ты была тёплой только в миг смерти, а потом покорной, неподвижной. Моей. Холод ножа дрожал вместе с моим телом. Резкая боль пронзала органы, разливаясь каким-то горящим теплом в груди.       И вдруг в начале коридора послышались четкие, размеренные, властные шаги и чей-то высокий голос. Карл резко замер, словно школьник, пойманный за запрещённым занятием. Я со вздохом приоткрыла глаза, замечая как картинка двоится в серой мути. Лицо шефа, гладкое, холодное, не выражало ничего, кроме едва заметной концентрации. — Господин бригадефюрер, вы слишком поспешны. Разве я позволял вам портить мою вещь? Уберите нож, иначе я сам вгоню его вам под рёбра. Оставьте все, как есть. И убирайтесь вон. Он стоял рядом и воздух вокруг меня словно дрожал. Длинный, с какими-то бумагами в руках и фуражкой наперевес. Я чувствовала этот запах — холодная кожа, выветрившийся табак, легкая нота чего-то пряного, чужого, неуловимо высокого. В нем не было ни добра, ни счастья, ничего человеческого.

Это то чувство, словно когда ты сидишь дома абсолютно один поздней ночью в тишине и слышишь, как медленно дергается дверная ручка. Ты никого не ждешь.

Это то чувство, когда по темной тесной улице идешь один и видишь сзади темную, преследующую фигуру

Это то чувство, когда рядом стая собак в драке, шумная и непредсказуемая

Это то чувство, когда на тебя летит машина потому что ты не в том месте перешел дорогу

Это чувство, когда замечаешь как прилюдно испражняется сумасшедший человек

Это то чувство, когда знаешь, что твоя болезнь смертельна

Он — мое самое страшное чувство. Я знала: это не мужчина, а нечто другое. Я была крохотной рядом с ним, как затерявшийся вьючный зверёк в тени охотника. Он даже не старался быть мягким. Не потому, что хотел причинить боль. Он просто не умел иначе. Я тихо привстала, придерживая сочащуюся рану, — Карл не задел важных органов, но боль была унизительной и жгучей. Игнац отдалился, но контролировал каждый шаг. Карл всегда был вежлив, но холоден. Все мои контакты с миром — либо манипуляция, либо приказ. Мне некуда уйти, не с кем поделиться страхом. Окружающие — либо свидетели, либо враги. Я опустила голову и заскулила, не находя силы бороться. — Каждый раз, когда я вас вижу, фройляйн, вы истекаете кровью. Пожалуй, это уже становится вашей визитной карточкой. — с сухой насмешкой произнес Гейдрих и, подвинув стул, присел с прямой спиной. Я промолчала, пытаясь превозмочь боль и остановить кровь. Я знала, что здесь никто не поможет. Карл все еще стоял рядом, пряча нож за спиной, но шеф махнул на него рукой, приказывая удалиться. Тот посмотрел на меня со злобой и завистью от того, что Гейдрих не дал ему завершить начатое, и удалился.       Сбоку стола лежала его фуражка, а перед ним сложенная вчетверо карта, тот самый журнал регистрации из архива, различные карточки, которые мне пришлось заполнять тогда, когда я проходила все стадии допуска к архивным документам. Я все это узнавала постепенно, ужасаясь, как все мои сотни путей, попыток, страданий сошлись в одну точку. Его руки лежали на столе, холеные, с кольцами, а под ними я заметила мой раскрытый розовый блокнотик, тот самый, в котором было столько сатиры, рисунков и откровений. Такая мелочь, попавшая в его руки совершенно унизительным образом, теперь не давала мне покоя и теперь не давала мне покоя, терзая ощущением предательства. — Узнаете? Я медленно кивнула. Рейнхард перелистал несколько страниц с крайним любопытством, покачивая ногой под столом. — Интересно… Вы, значит, рисуете антропоморфных зверей, фройляйн? Ежик. Действительно, очень по-взрослому. Вдруг, без колебания, Гейдрих разорвал блокнотик на две части — хладнокровно, как будто избавлялся от мусора. Бумага хрустнула в его крепких ладонях. — Не тратьте время на детские рисунки. — сказал он, бросив блокнотик в сторону. Как отруганная школьница, я дернула плечами и всхлипнула, наблюдая, как исписанные странички разлетелись по полу. — Продолжим. Рейнхард берет со стола карту: крупную, выцветшую, с аккуратными красными и чёрными линиями. — Покажите, — сказал он ровным голосом, смотря прямо мне в глаза, — где именно находится ваш дом в Райхенберге. Область или район. Я не знаю ни Райхенберга, ни точного места своего дома. Паника подступала к горлу, но времени на раздумья не было. Я сжала губы, случайно тыкнула пальцем в первый попавшийся участок на карте. Лёгкая дрожь пробежала по руке. Гейдрих внимательно скользнул взглядом по моему пальцу, затем по лицу. — Здесь. Здесь мой дом. — Нет, фройляйн Нойманн, это не ваш дом. Вы ошиблись. Попробуйте еще раз. Глаза с трудом фокусировались на линиях и отметках. Я уперлась локтями в стол, пытаясь совладать с дрожью и хоть как-то сфокусироваться на карте. Всем давно было понятно, что я завралась, но Гейдриху почему-то страшно нравилось травить меня этим бессмысленным допросом. Я шумно выдохнула, ткнула пальцем в одну далекую деревушку, думая, чем дальше, тем лучше. Шеф смотрел на меня с какой-то брезгливой надменностью, дергая губами. — Очевидно, что вы либо не знаете, либо лжёте. Решайте сами, что хуже. Из-под карты шеф достает небольшой конверт. Сначала он крутит его между пальцами, затем кладет его на карту и одним только взглядом приглашает меня посмотреть что же там. — Для вас, фройляйн Нойманн.       Я взяла конверт. Строгая печать сразу бросилась в глаза: Unbekannt. Zurück an Absender. Рядом адрес: Reichenberg, Schillerstraße 12, II. Stock, Wohnung 5. Пометок на поверхности было много: письмо долго «гуляло» по инстанциям и поверх них стояла одна большая со свастикой и эсесовским элементом. Руки дрогнули. Я вскрыла конверт — внутри лишь пустой лист, абсолютно чистый. Я нахмурилась, отложила его в сторону и только тогда подняла взгляд. Гейдрих в это мгновение убеждённо кивнул и улыбнулся толстыми губами. — Я хотел убедиться, — произнёс он негромко, — что письмо доходит по адресу. Гейдрих медленно раскрыл большую кожаную папку, и я заметила собранный по кусочкам бланк, который был явно разорван. Там была та самая ошибочная запись, где я едва не написала «Ленинград», но остановилась на полуслове, поставив в неловкой спешке чернильное пятно. Ледяной страх проскользнул под кожей: Гейдрих даже раскопал мусорное ведро для того, чтобы не оставить мне шансов. — Вы хотели указать место рождения? — ровно спросил он. Я с усилием заставила себя кивнуть, отодвигаясь от стола. — Да, я хотела… Я не думала, что это будет иметь значение. В голове промелькнул тот самый день, отдаваясь где-то в груди тяжелой тоской. «Наконец, с отпечатками в руках, я снова поднялась на первый этаж. Офицер, даже не взглянув на фото, сунул их под стекло, проштамповал и выдал временный пропуск. — Архивный доступ только в сопровождении. И всё под расписку. Нарушите и я буду писать рапорт.» Этот невзрачный офицер подставил мне неожиданную подножку, потому что знал, что я прошла в архивный доступ без сопровождения. Совершенно неприглядная вещь вместе с совершенно неприглядным человеком оказались настоящим ударом с самой неожиданной стороны. Шеф приподнимает бланк, прищуривается, проглядывая чернильное пятно под светом лампы. — Вы пишете «Ле…» и резко обрываете. Почему? — Я же говорю, ошиблась. — мой голос снова оборвался, рана от лезвия Карла защипала, заставляя меня сгорбиться. — Ошиблись? — холодный взгляд скользнул по мне. Он не ждал ответа, уже доставая следующий журнал регистрации в архиве, который я заполняла, чтобы попасть в нужный отдел. Открывая нужную страницу, будто зная все наперед, шеф самодовольно ухмылялся. — А здесь, — Гейдрих пальцем ткнул в строку, — 17B. Обычно люди не запоминают номера дел, если только они не работают с ними напрямую. Объясните мне, откуда вам известно это обозначение. — Это чистая случайность, господин. Я фиксирую всё, что попадается на глаза — цифры, даты, имена. Такой навык вырабатывается, если слишком часто приходится сводить отчёты и отвечать на вопросы врачей. Гейдрих чуть наклонился вперёд. — Я не верю. Случайности редко бывают настолько точными. 17B — не рядовой номер. Вы уверены, что не путаете с бухгалтерскими строками или аптекарскими накладными? Я выдержала паузу, позволив себе сжатую улыбку, скорее как вызов, чем как оправдание: — Если бы я хотела произвести впечатление, выбрала бы что-то менее двусмысленное. Согласитесь, слишком прямолинейно было бы бросаться в глаза именно этим номером. Это ошибка памяти, но в ней нет умысла. Он не торопился отвечать. Несколько секунд смотрел на меня, словно проверял каждое слово на точность. — Вы слишком внимательно читаете и фиксируете то, что вам не положено. Тело похолодело и напряглось, отдаваясь во власть страха. Ничего в нем не осталось, кроме этого леденящего ужаса, который Гейдрих методично и буднично вживлял в меня. Где-то в затылке грохотал пульс, отдаваясь тяжестью каждого толчка краснотой в щеки. — Я обершвестер, обязана контролировать отчёты и выписки. Если бы я пропустила ошибку, был бы загублен целый ряд. — я позволила себе короткий ответ, пряча страшную тревогу за трясущимися пальцами, перебирающими ткань рубашки под столом Гейдрих сидел неподвижно. Его большое тело ровно поднималось от дыхания, каждый серебряный элемент формы остро поблескивал от тусклой лампы. Его взгляд не отрывался от меня: крался внутрь, задерживался на сердце, хозяйничал там как мог. — Вы врёте, — сказал он тихо. — Каждый врёт. Вопрос в том, когда ломается. Я не двинулась. Рейнхард отодвинул стул и встал, сложил руки за спиной и медленно подошел ко мне. Невозможная близость. Он наклонился чуть вперед и я заметила перед собой его вытянутое лицо: — Признайтесь сейчас. Это сэкономит время. Кого вы прикрываете? — Никого. — раздался в стенах камеры мой твердый голос. — С кем держите связь? — давление было методичным, шаг за шагом. — Ни с кем. — Что ищете в архивах? — Я уже ответила. Гейдрих затаился за моей спиной. Он молчал несколько секунд, потом произнёс холодно, отчётливо: — Вы понимаете, что каждое ваше «нет» я воспринимаю как подтверждение обратного? — Это ваше право. Моё — отвечать правду, — отчеканила я. Он чуть прищурился. Долгий взгляд, в котором не было ни капли веры, только расчет. Потом откинулся на спинку стула. — Хорошо. Посмотрим, сколько продлится ваше упрямство. Прошло несколько минут, и за это время тишина сделала нас лютыми врагами.       Я, замерев, сидела на стуле. Гейдрих привстал, медленно подошёл, поставил ногу на металлическую перекладину за моими ногами. Одним лёгким, почти незаметным движением он надавил носком сапога вперед, и стул заскрипел, норовя сдвинуться, а я инстинктивно упёрлась, чувствуя, как край стола впивается мне в живот. Шеф не спешил, просто стоял, наблюдая, как мои пальцы, в мучительном усилии, впиваются в край стола. Гейдрих слегка сдвинул ногу, увеличив давление на перекладину. Стул сильнее накренился, и я почувствовала, как мои старания держаться сходят на нет и колени вот-вот не выдержат. Здесь нет защиты. Только он, его нога и мое собственное сопротивление. Каждая секунда тянулась, как пытка. Комната превратилась в клетку, где моя воля сталкивалась с железной холодностью Гейдриха. И я чувствовала, как последние силы покидают меня. Он снова сделал шаг ко мне, ледяным взглядом фиксируя каждое мое неловкое движение. — Фройляйн Нойманн, скажите прямо, — произнёс он с едкой строгостью, — зачем вы прикасались к этим документам? Я сжала кулаки, стиснув зубы: — Нет. Я не скажу.       Гейдрих слегка склонил голову, оценивая мою дерзость, затем резко поднял руку и ударил меня по щеке. Удар был сухой, неожиданно резкий. Я вздрогнула, щека загорелась болью, отдавая в глаза слезами. Но я проглотила их с поджатыми губами так, чтобы не злить Гейдриха больше. — Каждое ваше прикосновение к этим бумагам это преступление. Я вижу всё. И я хочу знать зачем! — заявил Рейнхард. Он оставался у меня за спиной, и от этого его голос звучал еще опаснее. Я дрожала, но не поддалась. Адреналин сливался с болью на щеке, но я не произнесла ни слова. Если я осмелюсь что-то сказать, рухнет все вокруг. Он слегка наклонился ко мне, схватившись за мои плечи, едко зашептал: — Молчание не спасёт вас, фройляйн Нойманн. Каждое ваше движение записано. Каждый взгляд учтён. Я не прошу, я приказываю: объяснитесь! Наша цитадель изысканных мучений погрузилась в напряжённую тишину, нарушаемую лишь скрипом обуви охранников и тихим эхом металлических дверей. Шеф стоял сзади как ледяная стена, а я боролась с чувством, что каждое дыхание здесь может стать последним шагом в игре, которую я не могу выиграть. Впервые в жизни я не могла даже близко понять, что у него на уме. Раньше высшей непредсказуемостью мне казалось молчание Игнаца... но теперь все те игры казались детскими. Все казалось проще, пока этот грозный монстр не устроил мне облаву. Я боялась его до трясущихся поджилок, до тошноты в горле. Он был не просто человеком, а воплощением мрака, засевшим глубоко внутри души. Невыносимый, мерзкий, пытающий, точно сотни жуков, которые копошатся на коже и норовят залезть в рот. Этот страх — не страх смерти. Это страх исчезнуть, стать ничем. Это был паралич всего живого во мне, где отказывала сама моя сущность как человека на земле. Ни слова я не скажу. Ни единого слова. Гейдрих думает, что я сломаюсь, что страх станет сильнее меня. Но я не дам ему этот шанс. Ни за что. Я буду молчать за Сашу. За мамку и отца. За всех, кого он погубил, кто стал пылью под его «вечностью». Сжимает грудь, но я держусь. Я должна держаться. Я сопротивляюсь. Каждая клетка моего тела кричит: «Беги! Спаси себя!», но мой разум жесткий. Ни слова. Ни одного намёка. Я не позволю ему разорвать меня на части своей властью. Я держу дыхание, дыхание тишины, чтобы не выдать слабости. Я помню всё, что он сделал. Я помню все лица, которые видели его тьму в этих документах под кодовым шифром «17B». Пусть он думает, что сломает меня. Но я не дам ему удовлетворения. Ни сейчас, ни когда-либо. Я становлюсь молчаливым сопротивлением ради всего того, что еще хоть как-то дорого мне, — даже такой, дешевой и ужасной.

Я ничего не скажу.

      Камера погрузилась в напряжённую тишину, нарушаемую лишь скрипом обуви охранников и тихим эхом металлических дверей. Я заметила краем глаза, как шеф махнул рукой в сторону охранников, а они кивнули, развернулись на пятках и удалились. Их шаги постепенно затихли в глубине коридора. Мы с этим безбожным монстром остались наедине. Я засуетилась, сжалась на стуле, нервно забегав глазами. Не медля, Гейдрих выбил стул из-под меня. Я рухнула навзничь на холодный цемент. Сумасшедший испуг парализовал и в то же время заставил двигаться — я скребла ногтями по полу, отползала назад, инстинктивно ища спасения под столом. Туда я спряталась только с позволения Гейдриха, впечатавшись прямо в середину от размашистого удара ногой в лицо. Под столом я прижалась к деревянной ножке, закашлялась, перебирая ногами по цементу в попытках прийти в себя. Перехваченное от шока дыхание быстро выталкивало подступающую кровь и колкая боль разливалась по всему лицу. Я не могу плакать, только молча дрожу, прижимаясь к ножке стула с сильной верой в свое последнее спасение. Рейнхард умел бить: зубы были целы. Страх и боль не давали мне ни секунды передышки. Гейдрих схватился за края стола и резко рванул руками вправо, со скрипом и грохотом отбросив его в сторону. Массивная тень на мгновение закрыла свет лампы. Я, прижавшись к полу и закрывая лицо руками, почувствовала, как бетон дрожит под ударом. Вся сжатая и изувеченная, я сидела в ожидании следующей травмы. В шефе было столько ярости от моего неповиновения, что он буквально побелел, выпучивая глаза. Гейдрих наклонился. Его длинные пальцы впились в мои плечи, он жестко дернул меня вверх, заставляя подняться. Он подтащил меня ближе к себе, тряхнул, заставляя очнуться, и безжалостно кинул на стул. В ушах — гул. В голове — ужас, безысходность. Холодная жестокость животного. Тяжесть его прикосновений. Железный запах крови. Грохот падающего стола. И понимание: я целиком в его власти.       Гейдрих поставил второй стул рядом, медленно обвёл меня взглядом, едва заметно наклонился вперёд. — Фройляйн Паулин… Вы носите фамилию Нойманн. Но замужем вы не были. Скажите, почему? — он сделал паузу, глаза сузились, наблюдая каждое движение моего лица, каждую реакцию. — Почему именно эту фамилию? Я дернулась, чувствуя как в теле что-то сломалось, захватила языком каплю крови на губе. — Я помолвлена с Игнацем Нойманном. Он мой жених. Фамилия это… просто… формальность. — Формальность? А кто решает за вас, фройляйн? Вы сами? Или кто-то другой? — Это мое желание, господин. — Ваше желание? Девушка, не будучи женой, носит фамилию немецкого солдата. Это вызывает вопросы. Он выдержал паузу, пристально глядя в мое побледневшее и перекошенное от удара лицо. — Кто вам позволил? Игнац? Или Карл? — Никто… я сама. Гейдрих резко подался вперёд, схватил меня за подбородок и заставил поднять голову. — Сами? — его лицо оказалось совсем близко. — Здесь никто ничего не делает «сам». Любая подпись, любое имя - это система. Вы думаете, что обманете её? Он отпустил мое лицо так резко, что шея дёрнулась назад. — Удобно прятаться за чужой фамилией. Выглядеть «своей». Немка, помолвленная, почти жена. Но на самом деле? — Я ничего не скрываю. Какое мне дело до этого? — Ничего? Какое вам дело? Тогда почему при каждом упоминании «русского» вы едва не замираете? Почему в регистрационных книгах кляксы и ошибки? Почему вам нужна именно фамилия Нойманн, а не любая другая? Гейдрих медленно выпрямился, прищурился, добавил: — Так делают только те, кто боится, что их настоящее имя выведет их на свет. — Моё настоящее имя больше не имеет значения... — я опустила глаза.       Игнац был началом зла, которое я приняла в себе, Карл — продолжением и потерей человеческого образа, а Гейдрих — точка невозврата. Я еще минуту дрожала, боялась, но сейчас выпрямилась от внутреннего тока: я больше ничего не чувствую. Все успокоилось. Я холодна и опустошена. Я утратила связь с собой, с телом, с добром: чтобы быть нужной, выполняю дрянные задания на поводу у Карла, чтобы чувствовать что-то мастурбирую или пользуюсь случайными связями, а о добре и вовсе забыла. Чудовище передо мной вызывает ощущение неотвратимости. Я выпрямляюсь, выгнув спину в горделивой, почти вымученной позе. И улыбаюсь обергруппенфюреру прямо в глаза. Я не сопротивляюсь ничему с этой секунды, потому что не вижу смысла. Нет ничего, за что стоило бы бороться. В какой-то момент я чувствую промелькнувшее в сознании странное притяжение к нему: животное, опасное. Я хочу прикоснуться к этому злу раз и навсегда — хочу увидеть, как глубоко можно упасть, если перестать быть человеком и отказаться от света. Рана под грудью защипала. Было очень больно. И если бы это чувство боли всё ещё имело значение — я бы кричала, отвернулась, плакала, билась. Но тело просто приняло. Все это — обряд, в котором я потеряю последнюю часть себя. Я желаю себе гореть в аду.       Внезапно Гейдрих выдохнул, немного улыбнулся и оценивающе окинул меня взглядом, качнув носком сапога. Его прежняя злость сменилась на игривую издевку. Он не просто жестокий. Он чувствует, что во мне прямо сейчас что-то умерло, и именно это его привлекает. Добившись своего малыми потерями, шеф был очень доволен.       Рейнхард подошел ко мне сзади, пока я сидела на стуле. Он помедлил, давая мне возможность насладиться страхом и неизвестностью. По плечам поползли мурашки, отдававшие почему-то мне в щеки, а он тем временем коснулся моей правой руки. Кожа у шефа была грубоватая, немного прохладная. Потянув мою руку назад, он позволил мне прикоснуться к тому, что сейчас обозначало его готовность. Я вздрогнула и попыталась отпрянуть, дернула руку на себя. Гейдрих не возражал. Было слышно, как он хмыкнул под нос и отошел в другую часть камеры. Я медленно повернула голову, чтобы посмотреть на него. Украдкой я заметила, как тот положил ладонь на стол и похлопал ею, указывая. Он знал, что я это увидела, но не обронил ни слова — стоял с руками за спиной и наблюдал за чем-то в коридоре. Я застыла в смущенной растерянности, теребила пальцами запонки на рубашке, кусала губы и, наверное, молилась. Потом, набрав воздуха побольше, небольшими кроткими шажками подошла к столу. Я также долго его рассматривала и вздыхала, не зная, что делать. Затем, решившись, подошла, и в тишине камеры послышался стук моих локтей о стол. Я опустила голову, зажмурившись и закусив щеку изнутри. Мною овладевала дурнота от одного представления о том, что произойдет дальше, ведь Гейдрих стоял и не двигался, точно статуя. Мне казалось, он сейчас возьмет нож и вспорет меня им, прокрутит и перережет меня изнутри, вытащив кишки через задний проход. Через пару минут воздух возле меня пошевелился и в мозг ударила яркая волна мужского парфюма, запаха сигарет и чего-то железного. Рейнхард коснулся моей щиколотки, его ладонь медленно поползла вверх по икре, обжигая кожу сквозь тонкий чулок, поднимаясь все выше. Он коснулся моей ягодицы и немного отодвинул трусики. Два длинных пальца неспеша проникли в меня, и мышцы живота судорожно сжались от неожиданности и сухости. Их довольный хозяин оценил узость и методично поработал ими внутри. Затем он вдавил меня ладонью между лопаток в стол. Дерево было холодным и неумолимым, как его воля. Рейнхард коснулся только что вынутыми изнутри пальцами моих губ, проведя ими медленно, почти издеваясь. Они настойчиво проскользнули мне в рот, будто с приказом доставить ему этим наслаждение. Корчась, но повинуясь, я водила языком, чувствуя на нем солоноватый, чужой вкус. Горло сжал спазм, рождавший беззвучный крик. Гейдрих был довольно большой для меня по всем физическим параметрам, поэтому мне пришлось терпеть. Резким коротким толчком он вошел в меня, лишь задрав юбку, и мое тело, неподготовленное и узкое, судорожно приняло его. Бесцеремонный и резкий, шеф не счел нужным подготовить меня, даже в этот момент проявляя жестокость. От внезапно ужалившей в низ живота боли я зашипела и непроизвольно прогнулась навстречу его толчку, чиркнув босой ногой по полу. Рейнхард начал с небольших медленных движений, постепенно наращивая темп до бешеного. Он вбивал меня в стол. Когда на пол полетели все бумажки, карта и журналы, и от моего дыхания разлетелись даже маленькие записочки, он резким движением выдрал рубашку из-под юбки и грубо сжал мне грудь своими большими руками. Из-под ребер начала сочиться кровь. Я едва доставала ногами до пола, судорожно скользила пальцами по цементу, пытаясь найти опору, но его резкие движения отрывали меня от земли. Удерживая меня своими руками за бедра, до потемнения в глазах, Гейдрих наваливался на меня и плотно прижимал мою задницу к своему паху. От этого в тишине камеры слышались шлепающие удары.       Внезапно освободив меня от грубых фрикций между ног, шеф поднялся чуть выше и сделал вхождение одним быстрым и сильным толчком, наслаждаясь моим криком. Ощущение было таким, будто меня разрывали на части — сначала острая, обжигающая вспышка, а потом — сжимающая, тупая волна, вытесняющая изнутри всё, кроме этой боли. Я задыхалась, ловя воздух рваными, шумными глотками. Его тяжёлое дыхание вторило моему, создавая жуткий дуэт. В глазах стояли слёзы, и от этого темный мир вокруг плыл. Каждый толчок был как удар — грубый, беспощадный, заставляющий вжиматься ногтями в стол и молить хотя бы о миге облегчения.       Схватив за волосы, обергруппенфюрер насильно перевернул меня на спину. Я хлопнулась на стол под его руками легко, как тетрадка, ощутив холодную поверхность спиной и затылком. Забарахталась, пытаясь ухватиться за его большие плечи и свести ноги. Мне нужно было создать видимость защиты. Избежать нажима Гейдриха было не так просто: он надавил мне коленкой на живот, и тело предательски раскрылось, подавшись навстречу его грубой силе. Я пыталась держаться за него руками, но он скинул их и снова вошел, не давая мне шансов. Адское, жаркое вколачивание в стол, от которого у меня заболела спина, продолжалось долго, совершенно не утомляя изувера. Я уезжала куда-то на край стола от его движений, он снова меня возвращал, делая это так, что погружался в меня все глубже и глубже. Тело стало чужим — горячим, липким от пота, и каждая его часть отзывалась противным, глухим нытьем. Карабкаясь по большой спине Гейдриха ногами, я только могла прерывисто дышать и хвататься за все вокруг, чтобы не улететь. Рыча, шеф зубами пытался сорвать пуговицы с петель моей рубашки, и когда это было сделано, так больно укусил меня за сосок, что я выгнулась и отползла, ощущая, как его больше нет внутри. Это была роковая ошибка. С яростью потянув меня к себе, он ободрал кожу на бедрах ногтями. Каждое его новое вхождение в меня было все болезненнее. Он смотрел, как в такт его звериным толчкам беспомощно раскачивается моя грудь, и жестоко улыбался, видя в этом окончательную победу. Вторым желанием, диким и парадоксальным после минутной свободы, было прикоснуться к его рту. Не поцеловать — ощутить. Я обвила его ногами, впилась в грудки его кителя, прижалась к его рту. Губы были жёсткие, холодные, с горьковатым привкусом табака. Ответом стал его кулак в моих волосах, резкая боль, откинувшая голову назад, и тяжёлая ладонь на горле. После нескольких секунд я получила грубую пощечину и уже вторую жестокую попытку проникнуть чуть выше места, которое уже онемело.       Внезапно шеф отстранился. Я на секунду выдохнула, сплюнула горькую слюну на стол, все еще пугаясь его дальнейших действий. Тело налилось тяжёлой, ватной слабостью, став чужим и податливым, готовым изогнуться под любым прикосновением. Последствия этой воды, которую залил в меня Карл… Чертов мудак! Гейдрих провел мне членом по заднице, случайно, а я в каком-то полубреду схватилась за него. Кожа на нём была обжигающе горячей и влажной, а под пальцами я почувствовала пульсацию в крупных, напряжённых венах. Я поерзала рукой снизу вверх. Он ощутил это не сразу, ведь должен был все сам контролировать. Тронув меня своей рукой, шеф немного задержался на ней, заставив меня делать плавные движения по стволу, а затем резко шлепнул по ладони, приказывая убрать. Обергруппенфюрер облокотился локтями на стол и проговорил: — Присядь и обслужи его. Я, дернув в отвращении губами, медленно опустилась на колени. Увидев мое немое сопротивление, Гейдрих наступил мне на ногу и оскалился. Немного поерзав, я уперлась в его довольно широкие бедра руками, все еще с подступающей тошнотой делая попытки отступить. Но не на этот раз, ведь он уже взял меня за волосы, открыл мой рот пальцем правой руки. Одно резкое движение бедрами — и он заполнил собой всё, без остатка и компромиссов. Горло сжалось спазмом, вызвав слезы и рвотный рефлекс. Шеф сам контролировал процесс, ритм и усердие, управляя мной рывками за волосы, а я то задыхалась и давилась от длины, обливаясь слезами и пытаясь отпрянуть, то податливо слушалась и даже старалась. За неумение совладать со своими зубами, я каждый раз ощущала болезненное оттягивание за волосы назад и руки на своей шее, которые с помощью больших пальцев сдавливали мне косточку посередине горла. Он внезапно замер, резко выдохнув, и рывком освободился, оставив меня с разом вернувшимся рвотным рефлексом и перехваченным дыханием. Его член, тяжелый и обжигающе горячий, качнулся и упал на воротник рубашки, оставив на ней влажное, липкое пятно. Еще раз: он придвигает мой испачканный рот ближе, радуясь моей окончательной покорности. В итоге на последнем издыхании, когда у меня уже не хватило воздуха, Рейнхард приподнял меня за волосы так, что мне пришлось пройтись своими онемевшими распухшими губами по грубой ткани мундира, по холодным металлическим пуговицам и регалиям.       Недалеко от стола стоял стул, поэтому шеф присел на него, прихватывая меня одним жестким рывком за живот. — Двигайся сама. — приказал он жестко, придавливая меня вниз к себе и снова пронзая изнутри. Я послушно задвигалась на нём, ощущая как все внутри горит. В камере не было окон и очень быстро распространилась духота. Всё сплелось в липкий, горячий дурман, пока я терлась об него с яростью и неистовым усердием, царапая спину о значки на левой стороне кителя. Их холодный, звенящий скрежет заполнял сознание, доводя до исступления. Зубы Гейдриха впивались в плечи, оставляя синеватые вмятины, ногти врезались в бёдра, а в кулаке его застревали вырванные прядями волосы, пока я двигалась у него на коленях. Звук замирал в перехваченном горле, вырываясь наружу лишь сдавленным стоном на каждом выдохе. Моя рубашка от интенсивных движений сползла с плеч и оказалась на локтях, а складки юбки резали вспотевшее тело. Все действия Гейдрих со мной выполнял в одежде, будто не мог ослабить свой контроль ни на секунду. В какой-то момент он прижал меня к себе ладонью за грудь, еще сильнее сдавливая шею. Я запрокинула голову до хруста в позвонках. Удерживая меня руками за бедра, шеф стал двигаться медленными толчками. Внутри всё судорожно сжалось, пытаясь вытолкнуть его, но это лишь усиливало трение, и с каждым толчком я проваливалась в зыбкую, обморочную тьму.       Гейдрих с силой вытолкнул меня со своих коленей на пол, а когда я упала, не успев выставить руки, перевернул носком сапога лицом к себе. Попытки привстать были прекращены его ногой между моих грудей: он надавил на них со всей силой, и тяжёлая подошва принялась методично мять кожу. Рана от ножа Карла закровила, а Рейнхард, увлекшись этим, поддел ее, заставляя кожу разойтись и выпустить новую струйку крови. Снова ощутив, как я заскулила от режущей боли, он улыбнулся с изощренным наслаждением, склонив голову и наблюдая за моей беспомощной попыткой снять с себя грузную ступню. Гейдрих поставил ногу на каблук сапога, стуча тяжелыми ударами по соскам и дергая их в разные стороны рвущими движениями набойки. Уловив на себе мой взгляд, который уже не мог обозначить четкие границы картинки перед собой, Рейнхард зашевелился надо мной. Я ощутила, что он с усмешкой кончил мне прямо на лицо с высоты своего роста, безобразно и убого. Затем подошва сапога, шершавая и грязная, прошлась по моему лицу, втирая в кожу его семя, смешивая его с пылью пола и собственной кровью. А после он толкнул меня, и я ударилась макушкой о пол. Поправив одежду, Гейдрих собрал с пола документы, надел фуражку. Он осмотрел меня с недовольством и ненавистью в своих холодных глазах, толкнул в бок и плюнул. Было слышно, что он что-то приказал вновь появившимся в коридоре охранникам.

***

      Дверь виллы открывается и в полутьме уже ждут люди в форме. Они стоят здесь так, будто они хозяева. Впереди стоит Карл Нойманн. Спокоен, без лишних слов. А сзади, совсем в тени, стоит Игнац с торжествующей улыбкой. — Фройляйн Нойманн. Вы задержаны по личному приказу рейхспротектора. Он делает шаг ближе, снимает перчатки и кивает солдатам. Те быстро разбегаются во все комнаты, начинают методично перетряхивать шкафы, ящики, бельё. Звук от их работы резкий, грубый, обидный: будто ломают жизнь по кускам, копошась как помойные крысы. Меня, растерянную, усаживают на стул посреди комнаты. Двое остаются рядом, один солдат у двери. — С этого момента ваш дом — не ваш. Вы будете находиться под наблюдением. Вам не разрешается закрывать двери. Охрана будет рядом везде. Питание и вода будут доставляться. Любая попытка бегства или передачи сведений будет воспринята как признание вины. Слушая с замирающим сердцем его слова об аресте, я ощущала, как во мне поднимается та самая разрушительная волна ненависти к Карлу. Все это время он играл со мной рука об руку, был талантливым помощником и сыщиком, а теперь вышел из воды сухим. Он меня не спасал тем, что убрал Гельмута, тем, что не торопился с расследованием. Он спасал себя всем этим! Слеза на реснице не сдержалась, покатилась вниз. Измотанная днями унижения, насилием, я не могла выдержать его, спокойного, уверенного что все должно быть именно так. — Ты такой же повязанный, Карл! Ты первый копался в этих бумагах, ты первый заговорил о документах! Всё это из-за тебя! Почему ты молчишь? А? Это неправильно, Карл! Я вскочила со стула, бросилась на него в отчаянии, сжимая кулаки. Эсэсовцы рядом среагировали мгновенно: двое вцепились мне в руки, один резко дёрнул назад. Я с силой вырывалась, кричала, билась в руках у рослых солдат, ударяя их ногами и кусая за ладони. Они тащили меня на стул, пристегивая наручниками к перекладинам и прижимая, чтобы сломить сопротивление. Карл всё это время не двигался. Только слегка наклонил голову, наблюдая за мной, как за сломанным механизмом. — Вы слишком много себе позволяете, фройляйн Нойманн. Я дернулась на стуле, пытаясь освободиться, и плюнула в его сторону. Спокойное лицо Карла не уходило из головы. Он ведь первый втянул меня в поиски, первый открыл тему документов, подталкивал, давал понять, что нужно идти дальше. А теперь — он чист, он ровно стоит в форме, смотрит сверху вниз, и все верят ему, все слушают! Скотина! А я — виновата. Я буду отвечать. Меня душило чувство несправедливости. Карл стал для меня олицетворением предательства, и не потому, что прямо предал, а потому что не разделил со мной участь. А еще не сдох от яда, который на самом деле был простым успокоительным. Карл медленно подходит, кладёт передо мной аккуратно сложенный лист бумаги. Между нами повисло молчание и тяжесть момента. Он смотрит на меня холодными глазами: — Вот ваш отправной билет, фройляйн Нойманн. Ravensbrück. Через несколько дней вы будете доставлены в подготовленном эшелоне в нужное место. Пока происходит подготовка документов для отправки в лагерь, вы остаётесь под домашним арестом. Я замерла, и тяжёлые рыдания прекратились. Сердце будто застыло после слов Карла. Одно название этого концентрационного лагеря сильно напугало меня. Я ничего не могла сделать. Власть чужих рук и сила обстоятельств прочно удерживали меня сейчас в своей воле. Это конец моей жизни, а сейчас только конец мая. Я чувствовала, как внутри нарастает безысходность и что для меня мир вокруг в последний раз такой яркий и узнаваемый, привычный. Как все вокруг не понимает, что же на самом деле произошло. Я в нем такая же маленькая, беспомощная и обречённая. Этот лист — мое будущее, мое наказание, моя новая тюрьма. Порабощенная собственным отчаянием, я сидела, опустив голову и тихо заливалась слезами. Когда-то у меня было много дорог. Сейчас только одна.       Дом оцепила охрана. Я не устраивала никаких показательных сцен с истериками после ареста. Я не играла жертву, я не рыдала ночами в подушку и не выставляла напоказ свои раны, словно они были сокровенным доказательством человеческого зла. Я просто днями сидела в комнате, завернутая в свитера с высоким горлом и длинными рукавами. Я смотрела в окно с утра до ночи, не ела, не пила, не мылась и почти не посещала уборную. Мне было мерзко думать о еде, о воде, о мытье. Всё казалось отвратительным, потому что требовало от меня признать: тело всё ещё живо. А я не хотела, чтобы оно было живо. Оскверненное, пустое, бесполезное. Кто им только не пользовался… Боль и слабость пробивались все сильнее, затмевая разум. Пустым взглядом я каждый раз провожала машину Карла, игнорировала тревожные расспросы Марты, желавшей проверить, всё ли в порядке. Все было и так в порядке и я была уверена в этом, еще больше кутаясь в свитер. Кровь между ног не прекращалась неделю и я, зная, что в очередной раз все испачкаю, отказывалась что-либо предпринять. Зеркало было завешено пальто, чтобы ничего не напоминало мне о том, как я выгляжу. В комнате был бардак из-за осмотра эсесовцами: натоптано, накурено и все вещи разбросаны. Я ничего не трогала, только ютилась на стуле, вздрагивая от какого-то озноба, пробирающего каждый раз сильнее. Мне казалось, что я, вывернутая наизнанку, уничтоженная и грязная, давно умерла. Гейдрих, Карл — все они подтвердили это, каждый по-своему, но одинаково жестоко. С одной стороны, я почти радовалась. Теперь я расплатилась за свой грех — телом и сознанием. Если меня используют, как вещь, — это честно. Я ведь тоже предатель. Они все правильно сделали. Растоптали и унизили. А остальное довершили тишина и безразличие, выросшие внутри. Я больше не задавала вопросов. Потому что знала: ответы мне уже не нужны.       Внезапные резкие шаги рядом с дверью сбили меня с размышлений. Машинально закрывая руками тело, я увидела, как из-за створки показался чей-то ботинок. Дверь в комнату была приоткрыта, ее охранял эсесовец, и теперь он вошёл вместе с каким-то человеком низкого роста в белом халате. Продолжая молча наблюдать со своего стула, я заметила как усатый врач разложил приборы на столике: фонендоскоп, градусник, подозрительные вытянутые щипцы. Эсесовец встал возле двери, задрав голову, а врач, с интересом поглядев на меня поверх очков, подошел ближе. После случившегося в камере RSHA любое приближение мужчины вызывало во мне тревогу. Я резко встала и, пытаясь сохранить дистанцию, отступила к окну. Врач доверительно протянул руки вперед, и, видя, как я отвернулась, и произнес: — Фройляйн Нойманн, вы должны сотрудничать. Любая задержка будет иметь последствия. Мне нужно вас осмотреть. Я отошла еще на шаг, с испугом втянув голову и обхватив себя за плечи. Врач не останавливался. Отодвинул стул и продолжил приближаться. Я перескочила в угол, выбросила руку вперёд: — Не подходите! Не трогайте меня! Мужчина в халате опустил голову и недоверчиво поглядел на меня, приподнимая бровь. Ему было невдомек, что меня так пугает: он сам, белый халат или осмотр. Не желая долго играть со мной в догонялки, врач кивнул в сторону охранника, жестко приказал: — Взять ее. Эсесовец по команде начал свои мерные движения вперед. Расстояние предательски сокращалось, заставляя меня трястись от страха и все быстрее теребить ворот свитера. Каждый сантиметр тела начинал болеть, чесаться и мучать меня. Шаг, еще шаг. Тень эсесовца закрыла свет из окна. Когда он потянулся ко мне, я попыталась вырваться и бросилась в сторону, но крепкий молодой шутце резко схватил меня за локоть. Попытка укусить его за предплечье не увенчалась успехом: черная форма оказалась слишком плотной. — Стоять! — рявкнул он, дёрнув меня так, что голова мотнулась назад. Простыня смялась под телом, я выворачивалась, хрипло вскрикивая. За дверью послышались крадущиеся шаги. Незваная гостья Марта показала свое лицо, внимательно смотрела за происходящим. Её взгляд скользил по сцене моего усмирения без эмоций: холодный, отрешённый, как у посторонней. Ни капли ужаса, ни жалости. Я впервые видела Марту Брандт такой. Я из последних сил дёрнулась, встретившись с её глазами. Мне хотелось закричать: «Сделай хоть что-нибудь! Ты же тоже женщина!» Но слова застряли в горле. — Держи. — коротко бросил врач эсесовцу. Я заверещала тонко, мотая головой: — Не смейте! Не смейте! Оставьте меня в покое! Но врач уже стоял рядом, хладнокровный и отрешённый. В его руках блеснуло стекло ампулы, тонкая игла. Эсэсовец вдавил меня в матрас. Я дёрнулась вверх, выгнулась дугой, но острие уже нашло кожу. Холодный укол пронзил и по телу разлилось мерзкое жжение. Стены комнаты закрутились, и последним, что я почувствовала, была безжалостная хватка на запястьях и унижение от того, что меня сломали уколом.       Врач сразу заметил следы. Кровь между бёдрами, покраснение, глубокая резаная рана в боку, лиловые синяки на груди от топтания. Бесцеремонно и сухо осмотрел меня изнутри, надавливая на низ живота и разбередив повреждения. Затем кивнул эсэсовцу, будто подтверждая что-то, и сдержанно произнёс: — Пациентка нуждается в обработке ран и перевязке. Кровотечение незначительное, но есть признаки грубой травмы. И даже что-то записал в блокнот, чтобы отчитаться начальству.       Эсэсовец после процедуры крепко схватил меня за грудки и стащил с кровати. Солдат усадил меня за столик и поставил стопку бумаг. — Фройляйн Нойманн, это для вас. Папки были аккуратно подписаны, на каждой красовались печати RSHA. Я открыла первую и чуть задёргалась: вопросы были странные, почти абсурдные. «Если бы вы были животным, каким бы вы были и почему?» — начиналась первая страница. Я невольно сжала карандаш сильнее. Эсесовец пробежался карандашом по какой-то бумаге. 1 вопрос: реакция неоднозначна. Подергивания телом, смятение, напряжение. Следующие листы только усиливали ощущение абсурда: «Опишите последний раз, когда вы чувствовали радость, не используя слова «счастье», «радость» или «удовольствие». 2 вопрос: смятение, загадочность, непонимание. «Выберите между красным и зелёным, и объясните свой выбор в трёх предложениях» (без логической связи с чем-либо). 3 вопрос: азарт. Проявление нестандартного мышления. Охотная работа над заданием. «Сколько кирпичей нужно, чтобы построить дом для одного человека?» 4 вопрос: задумчивость и интерес. Эсесовец шумно работал карандашом, отмечая любое проявление эмоций на моем лице. Я чувствовала, как внутри поднимается ярость: они хотят, чтобы я чувствовала себя маленькой, униженной, беззащитной, и это раздражало меня до предела. Я стиснула зубы, пытаясь сосредоточиться на абсурдных заданиях. Хочется вырваться. Хочется в Ленинград. Руки и разум подчинились правилам: работать. Я всего лишь объект контроля.       Обученные сотрудники следили за мной. Вернулся садовник. Моя свобода была ограничена: двери заперты охраной, окна перекрыты плотными шторами и некоторые даже заколочены. В квартире сидят два-три эсэсовца, всегда рядом. Один у входной двери, другой на кухне, третий прямо в моей комнате, чтобы не оставлять наедине с собой. Если я иду в туалет, то дверь не закрывается до конца, иногда её вообще заставляют оставлять открытой. Эсэсовец за дверью слышит каждый звук и нарочито громко хмыкает. Это тяжёлое унижение отравляет меня все сильнее.       Бинты, которыми обмотал меня наглый врач, были с яростью сорваны в туалете. Я касалась пальцами обмазанных ранок, расковыривала их до крови, чувствуя злость и силу одновременно. Бинты я скомкала и спустила в унитаз. Вода забрала их, а вместе с ними хотя бы часть унижения, которое хотели навязать мне мерзкие бляди. Я едва сдержала смех, когда вода полилась в унитаз, остановилась, забулькала, забившись клочьями бинтов. Маленькая победа: пусть теперь ебаному Карлу придётся вызывать мастера! Но моё мгновение радости длилось недолго. Эсэсовец за дверью услышал шум и его шаги мгновенно приблизились. Он дернул за дверь, влетел в уборную, а его глаза вспыхнули гневом. Руки схватили меня, отбросили, сам охранник пытался вытащить бинты обратно. Я с сумасшедшими глазами хохотала, жалея, что не насрала туда. Мокрые лоскуты стали хлестать мне по лицу, брызги воды полетели в разные стороны. Схватив меня за шею, подводя ближе и нагибая перед унитазом, эсесовец что-то грозно шипел по-немецки. В наказание за вред он толчками окунул мою голову в унитаз и на несколько секунд перекрыл доступ к кислороду.       С каждым часом состояние ухудшалось. Оцепенение нарастало с каждым часом. Я могла просидеть на стуле с утра до вечера, боясь прикоснуться к чему-либо в комнате. Я пыталась подкупить охранника дрянными рейхсмарками и своим серебряным колечком от помолвки с Игнацем, но он только смотрел куда-то вдаль с высоко поднятым подбородком. Я пыталась заискивать: падала в ноги, умоляла и каялась, пытаясь разжалобить эту статую. Я могла часами напролет стоять напротив и смотреть в глаза, оскорблять его, выводить пальцем какие-то узоры на его лице или представлять как я разрезаю кусочек за кусочком. Я звонко посмеивалась, замечая, как постепенно тело захватывает нервный тик: подрагивания, бесконтрольные мигания. Охранник оставался хладнокровным истуканом, черным, огромным, и если я пыталась приблизиться, то он с отточенной резкостью отталкивал меня на пол, либо выкручивал запястья. Оцепенение очень непредсказуемо сменялось лихорадочной энергичностью. В такие моменты я испытывала терпение эсесовцев издевательствами, язвительной руганью и полоумными визгами, кидала вещи в комнате в приступе неожиданной ярости и билась в истерике, пытаясь удавиться или же разбить голову об стенку. Когда терпение совсем иссякло, я сползла с кровати, и, посмотрев на охранника с вызовом, испражнилась прямо на пол. Эсесовец незаметно дернул плечами, поморщился и снова остолбенел. Эсэсовцы стояли у стены, вытянувшись по стойке «смирно». Один говорил, стараясь не смотреть Карлу прямо в глаза: — Господин бригадефюрер, она невыносима. Кричит, разбивает мебель, не ест и не пьет, кусается. Носится по комнате и справляет нужду на пол! Карл нервно ходил по кухне, сложив руки за спиной. Несколько секунд он молчал, что-то обдумывая. — Невыносима? Зачем вас сюда приставили? — повторил он тихо, глядя на них так, что те опустили головы. — Это ваша обязанность выносить. Если солдат фронта может терпеть грязь, кровь и вшей, то вы способны выдержать истеричную женщину. Тяжелые шаги Нойманна-старшего уже приближались к двери моей комнаты, а за ними поспевали трое солдат, грохая сапогами. — А-а-а, помойная крыса! Давай, давай! — я с веселым азартом отпрыгнула от двери, прекратив подслушивать и три раза четко дернула головой влево, открывая рот.       Я не собиралась в этот раз сдаваться гнусному злодею. Заметавшись в комнате, я подбежала к окну и в раздумье покусала кожу вокруг пальцев. Заколоченные окна препятствовали моим попыткам выброситься, но совершенно не мешали смотреть на окружающий мир. Схватив с пола туфлю, я отбила кусок стекла в углу, с бешеным увлечением смотря на то, как со звоном разлетаются прозрачные осколки: одни на пол, другие за окно. Я наклонилась к трещине в стекле и осторожно вытащила маленький острый осколок. Ладонь дрожала, а внутри всё кричало от страха, злости и отвращения к себе. С каждой секундой желание причинить себе боль становилось почти невыносимым, как будто тело требовало этого, а разум безнадежно пытался остановить. Я ненавидела их. Карла за то, что втянул. Гейдриха за то, что добил и разрушил. Даже себя — за то, что позволила. Эта ненависть не находила выхода, и я задыхалась в ней, как в дыму. В голове вертелось: они отняли у меня всё, кроме одного — кроме права разрушать себя самой. И эта мысль вдруг стала сладкой и страшной. Если я сама причиню себе боль, я смогу хоть на секунду почувствовать, что это не их власть, а моя. Я выбираю, когда и как будет больно. Страх уступил место отчаянной решимости. Она подкралась тихо, как безумие: сначала шёпот, потом требование, потом приказ. Рассматривая свои голубоватые венки, я задыхалась от жалости к себе. Мама формировала мое тело девять месяцев с этими венками, с этим стойким телом, с этой красотой, а какие-то сволочи взяли и все разрушили. Я прижала осколок к коже на запястье, слегка провела стеклом по коже, чувствуя сопротивление. Я на мгновение закрыла глаза и глубоко вдохнула. Потом вжала осколок в кожу. Резкий, жгучий укол боли вырвался вместе с криком, который я сдержала в горле. Кровь показалась пугающе красной на бледной коже.       Карл вошёл в комнату. Дверь за ним захлопнулась. Охранники выстроились у стены. Увидев происходящее, Нойманн кинулся ко мне, хватая за плечи, с силой прижимая к полу. — Вы сошли с ума! Вам не позволено так себя калечить! Меня быстро кинули на стул. Ремни хрустнули, когда запястья закрепили на подлокотниках. Я извивалась, пытаясь вырваться, но безуспешно. Карл, пытаясь отдышаться после этой возни, присел рядом и принялся изучать мое лицо с холодным вниманием. — Мне доложили, вы ведёте себя невыносимо. Взрывы, истерики, членовредительство. Превращение моего дома в балаган - не самая лучшая ваша затея. Вы наверняка думаете, что это впечатлит меня? Я стиснула зубы, попыталась вырваться движением вперед, но ремни, врезаясь в запястья, снова откинули меня назад. Стул качнулся, завлекая меня этим движением. От напряжения я невольно ухватилась за это ритмичное покачивание, испытывая необычайное успокоение. — И не катайтесь на стуле, когда с вами разговаривает старший! — гаркнул Карл. — Ага, старший. Будьте аккуратней, когда заходите ко мне в комнату, дети спят. Они попили моей крови и легли спать. Разве вы не видите, вон на кровати? — с вспыхнувшим взглядом прошипела я. Карл украдкой посмотрел на кровать, перебирая пальцами в кармане. На мгновение в его взгляде промелькнуло что-то такое, что часто встречалось мне в начале нашего знакомства, но он мастерски спрятал это, выпрямился, отстранился, словно я перестала его интересовать. — Вы забываете, где находитесь. Хватит играть спектакль одного актера. Хватит испытывать мое терпение. Ваше безумие никого не удивит, оно закончится за колючей проволокой, среди тысяч других. Мы закончили оформлять документы в Ravensbrück. Ваше отправление назначено на завтра, 27 мая, ровно в 10:00 утра. Я затряслась, вскинула взгляд на его блестящие серебряной канителью нашивки на воротнике. Ничего, кроме адской ненависти, Карл не мог прочитать в этом взгляде. — Я не слёзы хочу разжечь! Я хочу, чтобы вы посмотрели! Чтобы вы признали: я ещё существую, а не только выполняю команды, как ваш дрессированный пёс! — Посмотрел. Признал. Убедился. — Так убейте же! — я закинула голову назад, вцепилась пальцами в подлокотники. — Убейте сейчас, прямо здесь! Пусть ваши ремни станут последним, что я почувствую! — О, как драматично. Вы жаждете красивой казни, чтобы ощутить себя мученицей? Признайтесь честно, вы играете даже сейчас. Вы так стараетесь казаться ненужной, что это начинает походить на комедию. Я придвинула стул ближе, вгляделась в его лицо с язвительным вниманием. Казалось, если смотреть достаточно долго, я увижу, что уголок губ дрогнет, в морщинах вокруг глаз мелькнёт усталость, и это будет доказательством: Карл все-таки живой. И я чувствовала, как во мне растёт безумная надежда, сплетающаяся с отчаянием: «Ну же, дрогни… ну же, покажи хоть крупицу». Но черты оставались неподвижными. Ни одной трещины, ни малейшей искры. — Значит, вы вообще ничего не чувствуете? Даже тени жалости? Даже удовольствия нет? — Вы хотите, чтобы я пожалел вас? Вы думаете, что слёзы и крики способны разжечь во мне жалость? Могу разочаровать вас.       Помотав головой, чтобы вернуть себе ясность сознания, я почувствовала чей-то взгляд сбоку. Медленно повернула голову. В полумраке, прижавшись к стене, стоял Игнац. Он больше не скрывался. Напротив — шагнул ближе, скользнул плечом по стене и замер, облокотившись, будто устраивался поудобнее, чтобы насладиться зрелищем. Уголки губ изогнулись в мерзкой, почти ликующей усмешке, глаза его сверкали. Я заметила, как он медленно провёл языком по зубам, будто пробуя на вкус то, что видел. Он получал удовольствие. Настоящее, животное. Для него моё сопротивление, мои рывки, мои распахнутые глаза, были самым сладким зрелищем. На секунду мне показалось, что он дышит чаще и все тяжелее, точно экстаз от моего мучения наполняет все его большое тело. Карл резко кивнул одному из охранников: — Вызовите врача. Психиатра. Пусть посмотрит, что с ней. Надоела со своими выходками, сил моих нет. Сколько в этих славянах тупого упорства и силы!       Через несколько часов в комнату вошёл мужчина в чёрном мундире SS. Он снял перчатки, аккуратно положил их на стол, не глядя на меня. Вышколенный, с большими глазами и неприятным взглядом, психиатр достал какие-то бумаги. Я заскулила и попыталась спрятаться под кровать. Давящие опросы, пристальные взгляды и голоса сводили меня с ума еще больше. Я хотела, чтобы меня оставили в покое хотя бы на минуту, но всем людям до меня было важнейшее дело, как будто я их личный эксперимент. Он приказывал мне сидеть ровно и отвечать строго по делу. Задавал вопросы про фамилию и дату рождения. Врать было незачем, поэтому я отвечала: — Артемьева, 5 октября 1922 года. Адрес. Также нет смысла врать. Говорю как есть: Ленинград, Васильевский остров, 16-я линия, дом 25, квартира 7. В голове все кружилось. Я пыталась сосредоточиться на словах врача, но все плыло, как в тумане. Ни одно слово не было связано со смыслом: набор грубых звуков. Бумажки шуршали, начинало тошнить, а врач продолжал допытываться: «Не бывает галлюцинаций?» Я дергаю головой в сторону и закрываю глаза, что-то невнятно отвечаю. С силой тру лицо, стараясь вернуть картинке перед глазами четкость. Врач приказывает отвечать на вопрос, насколько часто я наношу себе повреждения и каковы причины. По-моему, я отвечаю, что каждый день расковыриваю ранки. Угрызения совести? Он что-то спрашивает про это. Я нервно дергаю ногой под столом и качаю головой, не зная куда себя деть. — Я не чувствую угрызения совести. Я ничего не чувствую. Верю я в силу Рейха? Вообще плевать. Стены кружились, свет лампы размывался в пятна. Дышать стало почти невозможно. Я чуть не упала, хватаясь за край стола, чтобы не рухнуть. Я встаю, снова сажусь, встаю, сажусь. Навязчивое движение повторялось все чаще и чаще. В груди всё сжалось, сердце бешено заколотилось. Я ощущала себя растаявшей, дикой, неуправляемой — почти животным, которое сходит с ума прямо на глазах у врача. Врач подошёл ближе, внимательно осмотрел мои раскромсанные руки, сухо сказал одному из охранников: — Повышенная склонность к самоуничтожению. Эмоциональная неустойчивость. Опасна для службы и секретных поручений. Поставил подпись и, уже глядя прямо мне в глаза, холодно произнёс: — В случае повторения подлежит госпитализации или уничтожению. На усмотрение начальства. Врач закрыл папку с подписанным листом освидетельствования и вышел так же спокойно, как и вошёл, оставив после себя холод и ощущение окончательного приговора.       А Игнац по-прежнему стоял у стены. Он никак не мог уйти и как страшная тень наблюдал за происходящим. Он медленно подошел, навис надо мной и поднял руку, как будто хотел дотронуться. Я положила ладонь с серебряным колечком на изголовье стула — намёк, который он должен был понять. Кусала губы, вздыхала, искала его руку наощупь. Он знал меня чуть больше остальных. Прижимая плечи ближе к спинке стула, я ожидала его касаний с какой-то странной верой, что они действительно принесут мне столько же живого, сколько я хотела получить. Но вместо этого Нойманн-младший остановился за моей спиной и начал медленно аплодировать с мерзкой усмешкой: — Браво, Паулин. Вот это шоу. Он толкнул меня в плечо, обошел, присел на корточки рядом, и ткнул пальцем мне в лицо, заходясь в смехе. Казалось, мы все здесь сошли с ума. И мне предстояло жить с этим до завтрашнего утра.