Глава 5 — «Огонь и поэт
19 июля 2025 г., 08:04
Примечания:
(от автора)
Глава 5 — «Огонь и поэт»
Жалобные крики умирающей любви из бездны
(или, как сказал бы сам Рембо, — «восторг, граничащий с самосожжением»).
Готическая библиотека развернулась как сцена алхимического театра:
Свечи — актёры, абсент — святая вода, перо — орудие,
а Рембо — их потерянный бог, кричащий на французском из огня.
Sakurai и Leo здесь — не любовники, не враги,
они — воры огня и слова.
Они поют в унисон с органом,
играют на нервах пепла,
и жгут страницы, чтобы запомнить, что боль имеет рифму.
Здесь поэзия пылает тонкой ноткой эротизма.
А любовь просит —
быть переписанной —
огнём.
Жалобные крики умирающей любви из бездны.
(готическая библиотека-трансформер: три яруса, боковые арки скрывают трубы старинного органа; воздух пахнет сандалом, воском и пеплом старых партитур; пол устлан ковром из теней, сотни свечей пульсируют, как крошечные жар-птицы)
Эпиграф (Arthur Rimbaud, Une Saison en Enfer, 1873)
«Je est un autre.»
«Я — это другой.»
Приглашение таинства органа : Орган под потолком дышит низким ре минор; каждое «д» вибрирует в стеллажах, словно в позвонках здания. Sakurai — фрак бархат-ночь, рубиновые запонки; цилиндр висит на спинке кресла, как оставленная роль. Он держит издание Œuvres complètes Рембо, страницы пахнут грецким орехом и тлеющими дождями. Со стороны капеллы выходит Leo. На нём длинное пальто-пелерина цвета высохшей крови; на груди — старинный брошенный орден с золотой лилией. В руках — хрустальный графин с абсентом: жидкость зелена, будто ядрёной травы только что исполнилось сто лет.
Первая живая искра Leo ставит графин; когда пробка вскрывается, абсент мгновенно отдаёт анис и полынь — запах воды, которую научили гореть. Сakurai слегка касается бледными пальцами клавиш органа: аккорд дробится, как зеркало под каблуком. SAKURAI (цитирует, французский хрип смешивается с эхом органа) «Il a été retrouvé!» — «Его нашли!» ¹ LEO — Кого? SAKURAI — Поэта. Но каждый раз, когда мы его открываем, он снова исчезает. ¹ из «Voyelles».
Диалог танцующего пламени: LEO — Рембо считал, что поэт — вор огня. SAKURAI (ухмыляется, искра свечей в зрачках) — А огонь — вор сердца. Давай грабить вместе, будем новыми Прометеями. Он приподнимает бокал абсента, но задерживает движение, будто вспомнив постскриптум мифа. SAKURAI (после секунды раздумья) — …Есть маленький недостаток: за такими, как мы, прилетает тот самый орёл. Боюсь, что нашей печени может понадобиться завещание. LEO (качает головой, улыбаясь дымом горькой на вкус полыни) — Я не боюсь, друг мой. Твои песни — и есть мой орёл: ты уже выворачиваешь меня наизнанку. Твои острые словечки клюют не только печень — сердцу тоже достаётся…, и я зову это счастьем. Он подносит абсент к пламени свечи; зелёная жидкость вспыхивает голубой вуалью — flambé, короткое шоу алхимии. Тени свечей на мгновение сменяют цвета, библиотека выдыхает жар-аметист. LEO (накидывает полупрозрачный шарф на огонь — мгновение перламутровой дымки) — «Je est un autre». На кого мы смотрим, когда греем руки? SAKURAI — На зеркало, которое дерзнуло стать нашим порталом. Отражение всегда будет чужим – будто не узнанным.
Корабль-призрак плывет на мягких страницах : Sakurai распахивает книгу на «Le Bateau Ivre». Читает нараспев, сворачивая гласные в петли дыма. — «Ô que ma quille éclate! Ô que j’aille à la mer!» — "Пусть мой корпус треснет, лишь бы стих плыл." ― переводит Leo. ― Пусть я уйду в море. LEO — Твой голос заставляет волны заворачиваться внутрь самого себя. SAKURAI — Волнам полезно помнить о суше: чтобы боль либо началась, либо закончилась. Сотни свечей откликаются лёгким резонансом: фитили шипят, как рот после первого глотка абсента.
Огонь как личный викарий и исповедник : Sakurai погружает перо-гусиный кинжал в абсент и пишет на белой салфетке: «Feu aime tout ce qu’il consume. » «Огонь любит всё, что он сжигает. » Чернила-яд высыхают изумрудом, потом чернеют, оставляя запах карамелизованной полыни. Leo пальцами припечатывает салфетку к груди — словно присвоил шрам. Sakurai погружает перо-кинжал в абсент и снова выводит тонкие линии букв. Чернила-яд высыхают изумрудом. Leo припечатывает салфетку к груди — как шрам. Sakurai, почти шепча, добавляет вторую строку — рвущую воздух, как струна: «L’amour est à réinventer, on le sait. » «Любовь надо изобрести заново — и мы это знаем. » Leo поднимает взгляд — пламя сотни свечей отражается в его зрачках: — Если любовь придётся изобретать заново, пусть формой будет пламя, а ценой — кожа, — произносит он, принимая слова как клятву на томике поэзии Рембо.
Ритуал нот и колких шипов : Leo вынимает из кармана крошечную колючку шипа — привет от чёрной розы Стендаля. Он кладёт её на клавишу фа; Sakurai нажимает её — орган скрипит нотой, а шип вдавливается в дерево. — Несовершенное фа, — шепчет Leo низким голосом. — Зато честное, — отвечает Sakurai. — Небольшая боль показывает, что музыка всё ещё из плоти и нашей крови… крови поэта.
Sakurai задувает ближайшие шесть свечей — огонь гаснет, выпуская вертикальные столбики дыма. Leo подносит бокал с абсентом к одному из них и ловит дым, пока тот не растворится в зелени напитка. Глоток — и дым исчезает внутри него, как покаянная душа. Последняя свеча, стоящая у ноги органа, вспыхивает сама собой от упавшей капли горячего воска. Пламя лизнёт страницу «Voyelles», оставляя на букве O золото-черную обводку. И стих Рембо превращается в буквальный обугленный глаз. «Когда буква ‘O’ становится зрачком огня, библиотека на миг верит, что пепел — это просто форма аплодисментов.»
Примечания:
Эта глава — пиршество для всех чувств, кроме разума: Ритуальное сожжение в первом же аккорде ре минор.
Она читается как поэтическое ограбление кафедрального собора,
где вместо золота крадут «O» из «Voyelles» и запечатывают его в зрачке пламени.
Sakurai как жрец огня и извращённой нежности.
Люцифер — как тень, что приносит не поцелуй,
а брошенный орден с лилией на груди и абсент,
возраст которого может спорить с их грехами.
