Его интересует только один взгляд

Тем временем к концу уже приближается месяц учебы на седьмом кусе и, хотя на первый взгляд ничего особенного вроде бы не произошло за это время, но ощущение все равно такое, будто он был насыщеннее, чем целый год. Всего одна новая переменная в повседневности – появление горячего профессора ЗОТИ. Зато сколько из-за этого эмоций, переворотов мира и внутренностей! Ух. Сейчас у Сириуса складывается ощущение, что даже предыдущие шесть лет в Хогвартсе не заставили его испытывать такого количества всего. В целом, так оно и есть, потому что никого и никогда ему еще не приходилось настолько сильно хотеть, при этом никто и никогда настолько упрямо, твердо и оскорбительно-тактично ему не отказывал. Да вообще никто и никогда не отказывал Сириусу Блэку! Это совершенно новый для него опыт! И не лучший, стоит признать. Хотя, технически, это нельзя назвать громким словом отказ, если не было прямого вопроса и прямого ответа. Верно? Верно. Ни разу между ними не случалось диалога, вроде… – Трахните меня, профессор. – Идите нахуй, Блэк. – Так я об этом и прошу, профессор. Затем Сириус совсем охамел бы, ухмыльнулся нахально и без лишних слов полез доставать у своего профессора из штанов то самое место, на которое с радостью бы пошел. А Люпин так разозлился бы на его наглость, что решил бы хорошенько наказать своего зарвавшегося студента. Ох, это было бы такое, такое прекрасное наказание… …мечтай-мечтай, Блэк. Больше тебе ничего не остается. На деле в ответ на такое заявление Сириус, вероятно, получил бы усталый вздох, утомленно-безнадежный взгляд, а еще, возможно, предельно тактичный, осторожный и лишенный даже капли чего-то оскорбительного совет сходить в Больничное крыло и попросить у мадам Помфри какое-нибудь зелье, проясняющее помутившийся рассудок. После этого, скорее всего, Сириуса мягко, но уверенно выставили бы за дверь. Вот такой совсем не хэппи, но очень энд для его попытки. Зато! Раз ничего из этого не случалось, а прямого вопроса – или, скорее, требования – он никогда не озвучивал, то может сделать вид, что на деле сценарий был бы куда более жарким и куда менее катастрофичным для его гордости, эго и всех запавших на горячего профессора чувств. Не вина Сириуса, что все его очень сириуозные подкаты Люпин не воспринимает всерьез. Ха. Шутка с собственным именем никогда не устареет, что бы там Джеймс ни ныл на этот счет каждый раз, как ее вариацию услышит. Он просто ничего не понимает в действительно достойных шутках, земля Снейпом его чувству юмора. Фи. Теперь что, когда речь идет о лучшем друге, все постоянно так или иначе будет сводиться к Нюниусу-не-называй-его-больше-Нюниусом? Всего лишь месяц, а жизнь Сириуса превратилась в катастрофу, состоящую из полных тоски взглядов на горячего профессора ЗОТИ и полных отвращения взглядов на Джеймса, пускающего слюни на Снейпа. Ладно, пока что не пускающего, но, если так пойдет и дальше – этот кошмарный момент скоро настанет. Ужас. Катастрофа. Можно Сириусу откатить жизнь обратно к тридцать первому августа, когда он в блаженном неведении готовился к своему последнему учебному году, вместе с Джеймсом планируя предстоящие розыгрыши и то, как они войдут в историю, заставив крышу Хогвартса слететь? Нет, это ложь, не хочется ему ничего никуда откатывать, потому что встреча со своим горячим профессором все равно стоила того, чтобы теперь тоскливо на него пялиться и пускать слюни. Да, Сириус действительно пускает. Чем гордится, вообще-то. Ну а кто на его месте удержался бы? Судя по окружающим – никто и не удерживается, а это, вообще-то, немало раздражает. Пока что, похоже, крыша слетает только у самих Сириуса и Джеймса. Так что в целом это был на удивление насыщенный и… ладно, так уж быть, стоящий того месяц, даже если наполненный событиями, которых он меньше всего ждал. Но. Не то чтобы это прямо полноценное но, никаких проблем, оговорок, чего-то плохого. Просто дело в том, что в последнюю неделю этого самого месяца, по нарастающей, шаг за шагом, с каждым днем все отчетливее, Сириус начинает замечать в Люпине что-то… Что-то. Странное, пожалуй. Хотя это не совсем подходящее слово. Недостаточно емкое, что ли – это ему самому со всем своим пусканием слюней подойдет слово странный. А вот его горячий профессор… Хм. Дело в том, что он сам – Блэк. А у Блэков безумие в крови и тьма пропитала кости. Факт, который нельзя просто отрицать и игнорировать, потому что иначе можно упустить тот момент, когда оно поглотит в себя и сожрет, не оставив и кости на память. Будто вся жизнь Сириуса – как постоянная, каждодневная борьба с этим, с собственной глубинной уродливой сущностью, потому что он отказывается становиться таким же, как его чокнутая семейка. А чтобы не становиться – нужно, блядь, каждый ебаный день напоминать себе не быть ими, держать свое нутро в железной хватке, рычать на себя и одергивать, когда блэковская жестокость пытается вырваться наружу и какому-нибудь выводящему из себя очередному Мальсиберу откусить голову. Просто ли это? Нет. Приятно ли это? Да ни дементора подобного! Вот что было бы приятно – так это голову все-таки откусить, оскалиться кроваво, продемонстрировать всяким уродами, чего они на самом деле заслуживают. От осознания этого особенно тошно. Так что никто не должен понять. Заметить. На него и без того всегда смотрят с подозрением, опаской, настороженностью, как на Блэка. Показать, что они правы куда больше, чем хочется признавать, когда видят в нем такого же? Ни за что! Обычно Сириус держит в себе все то, что пытается сожрать его изнутри. Никому не показывает, что легкомысленному балагуру иногда отчаянно хочется выбраться из собственной шкуры и быть кем-то другим. Сверкает напоказ широкими, яркими улыбками, бессмысленным флиртом, глупыми шутками. Демонстрирует миру образ небрежного франта, предателя крови, позор своего семейства, который гордится быть таким позором. Того, кому ни до чего нет дела. Кто ни к чему не относится серьезно. Самая большая правда здесь в том, что он действительно гордится быть позором своего чистокровнейшего и благороднейшего семейства – не может быть комплимента приятнее! Но никто и никогда не должен увидеть то, что скрывается за всем остальным фасадом. Никто и никогда. Кроме одного человека. Сириус не гордится этим, но несколько раз в темноте ночи, когда проще делиться самым тайным, сокровенным и ужасающим, он все-таки не выдерживал, срывался и испуганно, уязвимо нашептывал Джеймсу свои страхи о том, что, раз ему приходится постоянно бороться со своей блэковостью, это уже делает его таким же, как они. Ненормальным. Порочным. Абсолютно безумным. Каждый из этих раз Сириус застывал в ужасе, думая, что все испортил и теперь получит за такие откровения именно то, что должен, от единственного человека, который всегда был рядом и помогал с того дня, когда они познакомились – презрение, отвращение, ненависть. Увидит, как обычно теплые, ясные, добрые глаза нальются темным, ярким отторжением. Услышит тихое, мрачное, полное омерзения… …да, ты такой же, как и они, а теперь отвали от меня, блэковский урод, не хочу больше никогда в жизни тебя видеть. Хотя нельзя сказать точно, потому что убедиться на практике возможности не было, но есть догадка о том, что какое-то время его боггарт оставался именно таким: Джеймс, который наконец понимает, с кем имеет дело, и отталкивает его со словами, вроде этих. Сириус абсолютно уверен, что это его сломало бы. Сириус иногда думает, что, возможно, потому и срывался, открывая свою уродливую душу – в какой-то ненормальной, саморазрушительной попытке доломать себя, оттолкнув того, кто помог отстроить заново фундамент и сам им во многом стал, когда мир начал разваливаться вокруг него. Ничего другого блэковский отпрыск и не заслуживает. Только вот Джеймс – профессионал в том, чтобы не оправдывать худшие возможные ожидания. Так что вместо разрушения Сириус каждый раз получал тепло, поддержу и… ну, не понимание, потому что такой светлый человек не может понять такую тьму. Но что-то гораздо более ценное. Безоговорочное принятие. Снова и снова Джеймс без тени сомнения и без устали, уверенно и твердо заявлял, что как раз эта борьба делает его тем, кто он есть на самом деле. Кем-то намного лучшим, чем они. У всех есть недостатки, пороки, разница в том, борются с этим в себе люди или нет, хотят ли быть кем-то лучшим или нет, противостоят ли худшим проявлениям в самих себе. Или нет. А раз Сириус противостоит и борется – именно это его определяет. Ему не нужно превращаться в кого-то другого и ломать себя ради этого, снова и снова повторял Джеймс, потому что именно то, что он не хочет и никогда не хотел становиться безумным фанатиком чистоты крови и поклонником темной магии, не позволял каким-то особенно жестоким порывам проявить себя даже в отношении тех, кто такими стал – по-настоящему говорит о том, что нужно о нем знать. Если бы он только понимал, насколько эти слова, спокойные, уверенные и монолитные, помогали Сириусу и сколько раз вытягивали его, когда казалось, что вот-вот рухнет в отчаяние, в ненависть в себе, на дно бездны. Не попытки убедить в том, что в нем нет никакой тьмы. Потому что это было бы ложью. Они оба знают. Но именно самые нужные фразы о том, что ключевое – это как раз борьба с ней. После этого, когда ужас отступал, а в голове прояснялось, Сириус каждый раз чувствовал себя таким виноватым за то, что хоть на секунду засомневался в Джеймсе. То есть, головой-то всегда знал и знает, что это не тот человек, который вот легко оттолкнул бы и послал, полил грязью тогда, когда самому кажется – только этого и заслужил. Если бы хотел так сделать – сделал бы уже давно, еще услышав фамилию Блэк; поставил бы тут же клеймо, как это обычно делают остальные. А вместо этого – дал шанс доказать, что Сириус другой. Не такой, как остальная семья. Чтобы потом на протяжении всех лет их дружбы оставаться верным и преданным. Проблема в том, что страхи – это не то, что подчиняется здравому смыслу, доводам логики, даже чистому знанию. Их невозможно контролировать, и они все равно, даже сейчас, иногда накрывают ужасом при мысли, что однажды Джеймс наконец осознает, что не хочет иметь дело с кем-то настолько прогнившим еще с самого своего рождения, впитавшим эту гниль вместе с молоком своей дражайшей матушки. А потом наконец уйдет. Этого, конечно же, не происходит. Никогда не произойдет, Сириус знает. Но все равно – боится. Хотя теперь этот страх уже изрядно ослаб и большую часть времени сидит глубоко внутри, притихший, не напоминающий о себе. Поэтому теперь он вряд ли воплотился бы в боггарта. А о том, что воплотилось бы, лучше не думать. Так что, да, в Сириусе есть тьма, но он учится это контролировать и не поддаваться. Хотя иногда оно все-таки вырывается в слишком резких фразах, в жестоких порывах по отношению к каким-нибудь мудакам, вроде того же Мальсибера. Всем тем, кто разбрасывается тем-самым-словом в адрес магглорожденных так, будто это нормально. Казалось бы, это вроде бы оправдано, да? Они заслужили! Сами напрашиваются! Какое-то время у него как раз и было такое мышление, которое едва не победило. Но затем, постепенно, все-таки начало доходить, что бросаться из крайности в крайность, сражаться с гнилью гнилыми методами – это только потакание собственной тьме, не борьба с ней. Осознать это помог, скорее всего, Джеймс. Не специально, а просто тем, каким есть. Потому что и у него есть свои недостатки, конечно же, как у обычного человека, а не какого-то совершенного существа. Но он умеет признавать их, признавать свои ошибки, просить прощения, становиться лучше, вот как с тем же Снейпом. Свет и доброта в нем сияют так ярко, что это слепит, но в хорошем, согревающем и вдохновляющем смысле. К этому сложно не потянуться и не захотеть самому быть лучше. Как раз Джеймс неоднократно одергивал и помогал ставить своего внутреннего жестокого урода на место, если вдруг не получалось самому момент вовремя отловить и порыв полностью остановить. Но даже так он все равно не отворачивается и не презирает, просто и спуску никогда не дает. За что ему, вообще-то, огромная благодарность. Вот только Сириусе не думает, что ему хоть когда-нибудь удастся свою тьму полностью из себя искоренить, как бы сильно ни пытался. Она всегда там, на задворках, зудит, скалится, пытается из клетки вырваться, сорваться со стального поводка, на которую ее посадили. А наличие этой тьмы значит и то, что он может уловить чужую тьму. Вынюхать ее, как натренированный цепной пес. Как цербер из преисподней. Что подводит его к все настойчивее лезущим в голову размышлениям о Люпине. Поначалу Сириус думал, что ему только кажется, когда улавливал что-то такое в своем горячем профессоре. Потому что тот действительно хороший человек, без какого-либо притворства: не слащаво-идеальный до подозрительного, а именно по-настоящему хороший, сочетающий в себе недостатки и достоинства, язвительный, добрый, твердый, сильный, немного жесткий и яростный, но только когда это правда нужно. Как раз тот факт, что он не идеален, делает его идеальным для Сириуса. Но теперь, в последнюю неделю месяца, в нем все отчетливее начинает проявляться вот это самое… Что-то. Что-то, что уже не выходит списать на просто-кажется. Что-то, что улавливалось в нем и раньше, но не настолько ярко, интенсивно, потому и можно было сказать себе, будто только мерещится. Что-то, на что отзывается, к чему тянется скрытая в самом Сириусе тьма. Нет, Люпин в эту неделю не меняется по сути своей и остается самим собой, ведет все также, как и всегда – он спокойный, рассудительный, твердый, по-прежнему удерживает дисциплину, не повышая голоса, отличный преподаватель, прекрасный человек. Это не изменилось и едва ли способно измениться. Но… Есть это что-то. Что-то за ясным янтарем радужек, что-то в плотно сжатой линии губ, что-то в том, как иногда, если его пытаются какие-нибудь очередные придурки довести – расслабленная спокойная улыбка начинает походить скорее на оскал. Что-то, из-за чего теперь ему вовсе достаточно одного взгляда, чтобы всякие Мальсиберы-Эйверы захлопнули рты и потупились, против воли признавая сильнейшего – за этим так забавно наблюдать. Это что-то – темное. Но, при этом – совсем не пугающее. Что-то будоражаще-опасное в самом приятном смысле. Безопасно-опасное, если в этом есть какой-то смысл. Что-то – как тьма, спрятанная глубоко в нем, но при этом полностью подчиненная и покорная, и Сириус, который пытается добиться такого подчинения от собственной тьмы, с восторгом это выхватывает. Наблюдает. Впитывает. Пытается понять, как и самому научиться так. Замечает, что тьма Люпина может клыкасто проглянуть наружу только с теми, кто действительно этого заслуживает, но даже тогда ему удается не позволить ей вырваться. Удается никогда этого не позволять. Тогда, в купе Хогвартс-экспресса, когда он задвинул Сириуса и Джеймса с Питером себе за спину – в нем, как теперь понимает и признает Сириус, тоже промелькнула эта завораживающая тьма, но направленная лишь на дементоров. Только на защиту их троих, а не против них. А в эту неделю она, замеченная раньше лишь мельком, по каким-то неясным причинам принимается нарастать, сгущаться, проглядывать отчетливее, но даже так остается под строгим контролем Люпина, в хватке его исцарапанных шрамами сильных ладоней. Сириус уверен, что остальные этого не замечают. Разве что, может, иногда ощущают на каком-то инстинктивном уровне, как те же Мальсибер и Эйвери, если мимолетно чувствуют на себе ее отдаленные признаки. Но вряд ли осознают хоть какие-то изменения, что в принципе происходит и почему их тянет склонить головы в подчинении перед профессором ЗОТИ. Зато они такие невероятно уморительные, когда чуть не дрожат от страха под взглядом того, кого они за глаза поливают грязью, как могут. Если раньше Сириус думал, что хочет Люпина, то теперь… Уф. Теперь это переходит на какой-то совсем новый уровень, потому что тьма тянется к тьме, минус примагничивает к минусу куда сильнее, чем плюс к минусу, вопреки всем законам физички – да, он в этом разбирается. Винить во всем надо Эванс, которая вечно что-нибудь эдакое на маггловском загоняет, а оно в мозгу все равно так или иначе оседает, хочется или нет. Но хуже всего то, что часть Сириуса – ужасная часть, которой он совсем не гордится, – хочет вытащить вот это, мрачное и глубинное, из Люпина. Правда только для того, чтобы направить это на самого себя. Ощутить во всех мрачных красках. Насладиться этим. Немного задохнуться в этом. Что, наверное, все равно немного ненормально. Или много ненормально. Но уж что есть. Сириус не боится его. Ни секунды. Почему-то уверен, что даже тьма его горячего профессора будет настолько же прекрасна, как и все остальное в нем. Разве может вообще быть иначе? Возможно, он даже поддался бы своему уродливому импульсу, потребности вытащить это из него, попытаться проверить, что будет, когда их разновидности тьмы соприкоснуться. Пожелал бы сгореть в том взрыве, который наверняка произойдет от столкновения таких стихий. Все-таки собственную тьму контролировать ему удается куда хуже, а это тот случай, когда так, так сильно хотелось бы ей поддаться. Но тут свою роль сыграл тот факт, что на каком-то инстинктивном уровне Сириус понимает: если ему это удастся, то Люпин потом будет ненавидеть себя за такую потерю контроля. Именно себя, а не его, это какая-то глубинная уверенность, знание, чуйка цербера из преисподней. А такой вариант абсолютно недопустим. Это точно, даже близко не то, чего он хочет добиться. Не просто же так выдержка у его горячего профессора настолько огромная, что можно лишь выхватить случайные обрывки, отголоски чем-то темного в нем. Верно? Значит, он может и не простить – себя, его, – если заставить хоть на секунду эту выдержку покрыться трещинами. Сириус ощущает легкую тошноту при мысли о том, что будет, если не простит. Это одергивает его куда лучше любых напоминаний самому себе о том, чтобы быть, блядь, адекватным. Хоть сколько-нибудь хуже, как человека, эта тьма Люпина, конечно же, не делает. Наоборот. Отлично зная, как сложно это бывает, с собственной тьмой бороться, Сириус лишь сильнее его уважает и им восхищается за такой поразительный контроль, которому хочет научиться сам. Попросить бы парочку, хм, уроков на эту тему преподать, но вряд ли его горячий профессор такую просьбу оценит. В любом случае он больше не сомневается в том, что видит. Ощущает. Теперь уже твердо уверен, что все понял правильно и ему ничего не мерещится. Основная проблема в том, что из-за всего этого бороться со своим направленным на Люпина желанием становится только сложнее и сложнее. Может, будь Сириус чуть адекватнее, его бы, наоборот, только отпугнуло, оттолкнуло, наконец хоть немного отпустило… Но – ха! Будь он адекватнее, так и вообще ничего не заметил бы. Вот Джеймс, например, хороший, светлый и добрый – явно не замечает. Так что его ситуация только продолжает усугубляться прямо пропорционально – чертова Эванс! – тому, как мрачная аура Люпина продолжает с каждым днем сгущаться. А ведь и раньше противостоять притяжению к нему было не то чтобы просто! Казалось бы, ну хотя бы со времени все к нему должно было начать постепенно остывать и затихать, а на деле ситуация ровно противоположная. Разгорается, воспламеняется, сжимает Сириуса изнутри, но возможности отпустить это наружу все еще на горизонте не виднеется. За все это время его горячий профессор ни разу, никаким образом не показал, что и сам хоть немного, даже на секунду заинтересован. Вообще никак не реагировал на весь вопиющий флирт, кроме спокойных парирующих реплик. Только тогда, еще в Хогвартс-экспрессе, когда Сириус впервые начал с ним агрессивно заигрывать, а до Люпина наконец-то, далеко не сразу дошло, что именно происходит – он смутился, очаровательно покраснел и тут же поспешил уйти. Тогда это до забавного походило на бегство, но было возмутительно, а не смешно. От Сириуса Блэка не сбегают!.. А в тот раз кое-кто все-таки сбежал, ну да. Но с тех пор такой реакции больше не удавалось добиться никогда. Никогда. Ни единого раза! Как очаровательного покраснения, так и забавного бегства. Теперь Люпина уже попробуй застать врасплох. Он явно понимает, чего именно стоит ждать, так что, очевидно, подготовлен и не позволяет себя подловить. Все это ощущается довольно… Безнадежным. Кажется, что бы Сириус ни говорил, как бы ни пытался убедить – горячий профессор так и не воспринимает его всерьез, продолжает думать, будто это либо шутка, либо поддразнивания, либо, может быть, вообще розыгрыш, либо еще что далекое от реальности в том же духе, и это несколько приводит в отчаяние. Но он вполне может понять, почему так. Или, по крайней мере, попытаться. Сириус же постоянно себя перед ним идиотом выставляет, оставаясь всего лишь бестолковым семнадцатилетним – уже совсем скоро восемнадцатилетним, но сути это, увы, не меняет – старшекурсником. А в глазах Люпина, уверенного, взрослого и спокойного, рассудительного и всегда здравомыслящего, и вовсе наверняка выглядит, как творящий всякую дичь ребенок. Не самое приятное осознание, но это приходится признать. А просто спросить в лоб, прямолинейно и твердо, не пытаясь ничего маскировать под легкомысленный флирт, не хватает смелости – даром, что гриффиндорец. Иногда Сириус задается вопросом, не накатила ли Шляпа тогда, семь лет назад, в честь приветственного пира, раз так его распределила – конечно, он благодарен за это, но все-таки. В любом случае ответ Люпина очевиден – отказ. А слышать это совсем не хочется. Пока не услышит – можно продолжать обманывать себя и убеждать, будто шансы еще есть. Да, может, это совсем не по-гриффиндорски, так рассуждать, но здесь все претензии к Шляпе и ее теоретическому алкоголизму. Так что Сириусу остается только пытаться – и он правда пытается! – себя контролировать рядом с ним и не усугублять ситуацию неуместными комментариями, выставляя себя еще большим идиотом. Но это оказывается так, так сложно! Вот каким образом, например, не рассказывать постоянно Люпину, что он горяч, как ад, если он, ну, с каждым днем становится только горячее, но явно об этом не знает? Нужно же известить! И вообще, пусть поумерит уровень своей горячести, если хочет, чтобы Сириус держал в руках и себя, и все, что вырывается из его рта! Хотя нет. Стоп. Пусть только посмеет что-то там поумеривать! Даже если шансов с ним и нет, то должна хотя бы оставаться возможность любоваться, капать слюнями и страдать. В сравнении с абсолютным ни-че-го эта перспектива звучит намного лучше. Ну а контролируемая, постепенно нарастающая тьма в глазах его горячего профессора только делает невыносимую ситуацию еще невыносимее. В невыносимо-прекрасном смысле невыносимее. Он по-прежнему почти уверен, что никто, кроме него, этой тьмы не замечает. Слишком хорошо она спрятана, слишком надежно на поводке удерживается. А вот самого Сириуса – тащит, тащит и тащит, сводит с ума, сносит ориентиры, притягивает к Люпину цепями, так, что хочется броситься на него, вцепиться руками-ногами, впаяться в него костями, впиться в него зубами и попробовать его и его тьму на вкус. В один день метнуться к нему, как только кабинет опустеет, забраться на колени, провалиться глазами в глаза и требовать, умолять, сделать с собой все, что только ему захочется. Лишь бы захотелось. Может быть, однажды он все-таки не выдержит и воплотит это в жизнь. Наверное, Сириус действительно чокнутый, как и вся его семейка. Но это тот редкий случай, когда он ни о чем не жалеет. Ну просто эпопея какая-то выходит. Неисправимый придурок в притяжении тьмы, ага. За исключением того, что ему нельзя, никак нельзя и впрямь на Люпина набрасываться, это уж точно все испортит, даже если хочется, даже если нуждается, даже есть уже от потребности в нем выть хочется похлеще, чем волк на луну. Это излишне драматично? О, да ладно! Сириус вот считает, что уровень драматизма как раз под стать ситуации. Но все еще – нельзя. Кошмар какой! Так что он старается себя каким-то образом отвлекать, на что-нибудь переключаться. Прямо перед глазами у него, вроде как, вполне неплохой вариант для этого: почему бы и не отвлечься на Джеймса и его Снейпо-эпопею? Но там, кажется, без сильных изменений, никакого видимого как прогресса, так и регресса – опять Эванс со своими маггловскими словечками, хотя Сириус не то чтобы против. Скорее, очень наоборот. Только ей не рассказывайте. В общем, отвлекаться особо и не на что: слизеринский упырь все также огрызается, ехидничает, плюется ядом на любые, такие очевидные попытки одного оленя приблизиться и поговорить, немного подступиться, но… Примечательно то, что Джеймса все это почему-то не отталкивает. Наоборот, он только все ярче и ярче сияет. Нет, ну они, платонические-родственные-души, разлученные-в-прошлой-жизни-близнецы, точно и крышей решили поехать параллельно, даже в схожем направлении, пусть и по совсем разным, ничем не похожим друг на друга людям. Сириус фыркает. Может, его самый яркий и светлый в мире лучший друг на самом деле и сам все-таки немного того, с собственным прибабахом. Следует, наверное, допустить, что и в нем тоже есть своя тьма – а Сириус склонен считать, что она есть во всех, просто у кого-то меньше, у кого-то больше, кто-то берет свою тьму под контроль, а кто-то отпускает на свободу и становится моральным уродом. Но тогда выходит, что тьма Джеймса, похоже, откликнулась на Снейпа. Возможно, в каком-то смысле откликалась все эти годы – все-таки, он ни на кого больше так никогда не реагировал, во всей школе ни с кем больше так не сцеплялся, столько не цапался и не ругался. Наверное, сам Джеймс сказал бы, что эти их постоянные склоки и есть его проявление внутренний тьмы, которым он не гордится, но Сириус считает, что это так, пф, едва ли стоит упоминая. Просто кое-кто тут ничего о настоящей тьме не знает, потому так и рассуждает. Если в целом поразмыслить и вспомнить, то выходит, что даже об Эванс в дни худшего своего помешательства по ней Джеймс разглагольствовал меньше, чем о том, какую бы очередную пакость устроить Нюнчику в ответ на ту пакость, которую тот устроил им… …о. О-о-о! Лучше бы Сириус об этом не думал. Потому что теперь, если смотреть на все происходящее с этой точки зрения, то начинает казаться, что оно всегда было обречено прийти к чему-то такому, как сейчас, и рано или поздно должно было обрести те новые, очень, очень неожиданные оттенки, которые обрело в настоящем. Становится все кошмарнее и кошмарнее. Но странная из них выходит компания, конечно. Те еще контрасты и противоположности. Джеймс – это тонны света и, может быть, разве что капля тьмы. Тогда как Снейп – это тонны тьмы, и, может быть, какой-то миллиграмм света, который лично Сириус во всей его внутренней грязи точно искать ни за что не стал бы; ему не кажется, что это того стоит. Зато его лучший друг, похоже, не согласен. Уравновесят ли они друг друга? Хах. Или уж скорее Снейп уничтожит Джеймса, разобьет ему сердце и его самого? Ну, полностью уничтожить не позволит Сириус, ни за что, он будет держать своего брата, лучшего друга, платоническую родственную душу столько, сколько сможет, и намного дольше, чем сможет. Да, происходящее между этими двумя – не его дело, так что он прилагает все усилия к тому, чтобы не лезть, куда не приглашали. Только вот если все пойдет не так, то оставаться в стороне уж точно не станет. Но пока что остается лишь за ними наблюдать. Может, даже этими наблюдениями неплохо развлекся бы, если бы речь не шла о его лучшем друге и вероятности того, что по итогу ему будет больно. А вероятность-то продолжает увеличиваться. Мерлинова борода в косичках! …но то, как уровень мрачной ярости Снейпа увеличивается ровно настолько, насколько увеличивается ширина улыбки Джеймса – и наоборот, в общем-то – это все-таки уморительно. Тем временем месяц все ближе оказывается к концу, а сам Сириус все ближе оказывается к пределу. Ремус Люпин делает его безумным. Но такому безумию очень хочется поддаться и особенно сложно ему противостоять как раз из-за того, насколько оно желанное. В одну из последних ночей месяца Сириус сидит на подоконнике в их гриффиндорской спальне и лениво курит, выдыхая сизый дым в открытое окно. Он чувствует себя странно взбудораженным и на взводе, даже сильнее, чем обычно, учитывая в целом достаточно гиперактивную натуру, которой вечно не сидится на месте – хотя рядом с Джеймсом, который и минуту не способен провести в покое, не ища приключения себе на задницу, это вообще ничто. Хм. Возможно, в этом весь секрет того, почему его так повело по Снейпу – вот уж приключение так приключение, точно не соскучишься… Но сейчас Сириусу вообще не до мыслей об этих двоих и о том, какого хрена между ними происходит. Тут бы с собственной хренью разобраться. Внутри него что-то особенно мрачно, настойчиво рычит и скалится, требуя пойти в комнаты Люпина вот прямо сейчас, ввалиться к нему без спроса и наконец сорваться, бесстыдно, прямолинейно предложив себя. Все-таки предложив ему сделать с собой все, что только захочет. Лишь. Бы. Захотел. К счастью, в Сириусе пока что еще побеждает здравый смысл и понимание того, насколько это плохая, просто катастрофическая идея. Как долго эта битва будет продолжаться перевесом сил условного добра? Кто знает… Так что ему остается сидеть, курить и ловить себя на том, как нервно дергается нога. В районе диафрагмы у него что-то все отчетливее сжимается тревожным, неприятным предчувствием, но он думает, что это просто иллюзия. Следствие его склонности всегда видеть худшие сценарии, варианты исхода событий, из-за чего, когда все относительно тихо и спокойно – сейчас именно такая ситуация, – ему постоянно кажется, будто что-то в скором времени просто обязано пойти не так. Обычно этот его пессимизм уравновешивается оптимизмом Джеймса, но сейчас тот спит, а Сириус не собирается его будить из-за каких-то глупых параноидальных мыслей. Правда не собирается. Это уже было бы слишком! Не собирается же, да? Или… Нет, стоп, точно не собирается. Взгляд его цепляется за кругляш луны, вырезанный в темноте неба, и одновременно с этим до ушей доносится волчий вой. Сириус чуть дергается и глухо чертыхается, спешно стряхивая с ткани посыпавший на колени сигаретный пепел. Но это было только от неожиданности, перед волками страха у него нет. Они, стайные, верные и умные животные, уж точно получше большинства людей будут. Если и нападают – то либо ради защиты, либо ради пропитания, в отличие от многих ему знакомых. Против воли он вспоминает Люпина. Опять. Это уже привычно – всегда о нем думать, снова и снова находить для этого повод, даже когда объективно такового нет. Но сейчас даже есть реальная причина для соскальзывания мыслей в эту сторону, потому что в голове у него всплывает образ серебристого мощного волка. Как бы глупо это ни было, но Сириусу нравится то, что их с Люпином патронусы в чем-то похожи – абсолютно разные, конечно, волки и псы совсем не одно и то же, но оба массивные, сильные, издалека их, наверное, даже можно перепутать. Почему-то мелькает глупая мысль, что они, наверное, подружились бы. Пес и волк. Чем не компания друг другу? А к ним бы еще оленя и, может быть, даже крысу; до него только в следующую секунду доходит, что именно о таких самых неожиданных животных вместе подумал, потому что это соответственно патронусы Джеймса и, хах, Питера, о котором вдруг почему-то вспомнил. Вышла бы самая нетипичная стая в мире. Но, хэй, они никогда и не претендовали на звание обычных! Кого вообще интересует такая скукота, как быть обычным? Пф. Уголки губ чуть делаются в улыбке и Сириус опять смотрит на луну. Полнолуние. Волки, на полнолуние воющие. Лунатики? С тех пор, как они с Джеймсом начали придумывать прозвища для себя, он также – зачем-то, не знает зачем – принялся обдумать и прозвище для Люпина. Просто вспомнил, как это здорово ощущалось тогда, в купе Хогвартс-экспресса, когда они были там все вчетвером и разговаривали. Как правильно это ощущалось. Будто именно так все и должно быть, и их компания наконец обрела ту важную часть, которой отчаянно не хватало годами и ощущение пустоты из-за этого продолжало зудеть на окраинах сознания. А в тот момент вдруг зудеть перестало. Мозаика сложилась. Можно было наконец полноценно, во всю мощь легких вдохнуть. Хотя, когда Сириус упомянул вслух мысль об еще одном прозвище вслух, Джеймс сначала попытался скорчить серьезную рожу и напомнить, что речь, вообще-то, об их преподавателе, ай-ай-ай, как ни стыдно… но довольно быстро сдался и сам заухмылялся, влившись в идею. Так что они перебрали уйму нелепых вариантов не только для себя, но и для него, а сейчас вот взгляд прикован к полной луне, пока в голове мелькают мысли о лунах и волках. Лунатик. А Люпину бы подошло, а? Он довольно часто кажется уставшим и осунувшимся, да взять бы хоть и тот факт, что они застали его, уснувшим тогда в купе и выглядящим так, будто ему не мешало поспать, ну, где-то с месяц. А в последнюю неделю, надо заметить, это стало проглядывать в нем отчетливее, будто ему все хуже удавалось вспоминать о нем, что не помешает есть и спать. От осознания этого Сириус ощущает укол и беспокойства, и вины – он настолько был сосредоточен на том, как сильно хочет своего горячего профессора ЗОТИ, и так зациклился на проглядывающей в нем тьме, что на остальном не особенно концентрировался. Но не его вина в том, что, уставший или нет, а Люпин все равно остается охренительным! Только… может быть, у него что-то случилось? Или он чем-то заболел? Должна же быть какая-то причина и ухудшившегося состояния, и усилия признаков его тьмы. Возможно, что-то, какое-то событие, так сильно выбило его из равновесия? Если Сириус попытается завтра спросить – это будет слишком? Наверняка будет. Не то чтобы у обычного студента есть какое-то право задавать такие вопросы своему преподавателю, даже если эта мысль горчит… Ну все. Хватит! Он и без того тут проваливается в хандру. По крайней мере, в целом Люпин остается самим собой, да и в каком-то смысле, несмотря на усталость, даже кажется более энергичным, чем обычно. В чем нет никакого смысла, но тем не менее. Так что вряд ли у него что-то случалось, верно? А если учесть все, что уже удалось узнать об этом невыносимом прекрасном человеке, он мог бы просто решить, что есть уйма способов провести время с куда большей пользой, чем есть или спать – да хоть и подкорректировать учебный план и придумать еще что-нибудь эдакое интересное для студентов, чтобы не позволить им на уроках дрыхнуть. Хотя на лекциях Люпина в любом случае не спит никто. Включая слизеринцев. Какое уж тут спать, если ЗОТИ у них впервые за семь лет толковый и интересный предмет! Бродит ли он ночами по Запретному лесу в поисках красных колпаков или фонарников, чтобы потом притащить их на занятие для наглядной демонстрации, а потом вежливо отнести и отпустить обратно? С него бы сталось. Хах. Это возвращает мысли Сириуса к тому, с чего все начиналось. Лунатик. Кому-то, кто выглядит так, будто целыми ночами лунатит, и правда подошло бы, пф. Да, глупо, но… От озарения отмахнуться и избавиться уже не получается. Впрочем, как и от странной тревоги, которая с течением ночи лишь сильнее нарастает и вгрызается к нему в кости по мере того, как все чаще Сириус слышит волчий вой – он по-прежнему не боится волков и сейчас тоже страха не ощущает, просто есть что-то… Что-то. Что-то, чего обычными словами не объяснишь. Что-то, из-за чего ему отчаянно нужно отыскать Люпина и то ли наброситься на него, то ли просто убедиться, что он в порядке, то ли все это разом в любом порядке. Сириус так и представляет себе это: он врывается в комнаты к своему горячему профессору по-невероятно-важным-причинам, но потом между ними порывом происходит еще более горячая сцена – которую как раз очень, очень старательно не представляет… но все возможные здравые причины его появления из-за этого забываются. А потом Люпин приходит в себя, моргает и озадаченно спрашивает: – Так а зачем вы меня искали, мистер Блэк? – О… у меня был какой-то странный приступ ночной паранойи, из-за которой мне срочно понадобилось убедиться, что вы живы и в порядке. Но теперь я очень, очень наглядно в этом убедился, профессор! А можно еще немного добавочного убеждения? – … – … Занавес. Или как там у магглов? Но, очевидно, сценарий несбыточный, так что приходится терпеть и странную тревогу игнорировать. По итогу ему так и не удается толково поспать и на завтрак приходится почти ползти, едва хлопая глазами. По уже выработавшейся у него привычке, почти рефлексу, стоит оказаться в Большом зале – и тут же взгляд сам собой обращается на учительский стол, выискивая нужное лицо, по которому успел кошмарно соскучиться, целую ночь не видел, это же почти вечность… Но, впервые за этот месяц, не находя его. Это моментально заставляет Сириуса проснуться, прогоняя остатки сонливости. Он останавливается на полпути к привычному гриффиндорскому месту так резко, что чуть не падает, и еще раз пробегается взглядом по столу преподавателей, просто на всякий случай, вдруг как-то пропустил, не заметил, хотя это и не кажется возможным. Ну как он мог бы своего горячего профессора не заметить? Того, кого ищет, конечно же, так и не находит. Тогда Сириус на всякий оглядывает весь Большой зал – может, кто-нибудь уже успел нарваться на снятие баллов и Люпин с этим разбирается? Но его нет и там. Его нет нигде. Ощущая, как ночная странная тревога, которая так полностью и не отпустила даже поутру, принимается нарастать, он все-таки заставляет себя сдвинуться с места и отправляется за гриффиндорский стол. Обращает взгляд к уже опускающемуся рядом Джеймсу и спрашивает: – Ты видишь Люпина? Просто на всякий случай. Вдруг у него все-таки странный приступ избирательной слепоты? В ответ тот хмурится, тоже внимательно осматривает преподавательский стол, чтобы по итогу, явно не разделив тревоги Сириуса, просто пожать плечами: – Ну, может, у него какие-то дела или он проспал. Мало ли, что. Не паникуй, уверен, ты еще не настолько его довел, чтобы он из Хогвартса сбежал. Ты же еще даже во вкус толком не вошел! – весело ухмыляется Джеймс, легко пихая его плечо своим, и Сириус чувствует, как тревога чуть отпускает, пусть и не уходит полностью. Действительно. Есть уйма рациональных причин, почему Люпин мог пропустить один-единственный завтрак. Да и вообще, у него еще есть шанс прийти позже! То, что он всегда был здесь к моменту, когда появлялся сам Сириус, еще не значит, что ему нужно всегда так рано приходить. Чего сразу паниковать и думать, будто с ним обязано было что-то случиться? Это глупо. Но примечательно то, что Джеймс и тревогу его сразу, без лишних слов заметил, и, как всегда, умудрился всего несколькими словами и одной ухмылкой хотя бы немного успокоить. Все-таки с лучшим другом Сириусу повезло настолько, что в его существование даже иногда плохо верится. Ладно, нет, верится отлично, он временами настолько придурок, что никаким плодом воображения точно быть не может, пф. Ну, например, что за плод воображения такой запал бы на Снейпа? Ага! Вот именно! А вот каким образом удалось такого лучшего друга заслужить – вопрос. Хотя Джеймс бы, наверное, сказал, что ничего заслуживать и не нужно. Что он понимает вообще? – Чтобы заставить кого-то сбежать я могу постараться намного, намного лучше, – фыркает Сириус, немного расслабляясь, и вдруг всерьез об этом задумывается. – Знаешь, странно, что я на самом деле никогда не пытался заставить кого-нибудь отсюда сбежать. Можно поэкспериментировать и проверить, сработает ли. Вот, например, Снейп… – Ты не будешь заставлять Снейпа отсюда сбегать, – закатывает глаза Джеймс, а Сириус без всякого выражения на него смотрит, демонстративно-сухо спрашивая: – Это еще почему? – Потому что я тогда буду грустить. А ты не захочешь, чтобы я грустил, – следует такой простой, авторитетный ответ, будто это само собой разумеется и не может быть во всем мире ничего очевиднее. Уголки губ из-за этого дергаются и так и тянет заржать. Джеймс-то сам понял, что сказал? Кажется, нет. Но Сириус заставляет себя сохранять сириуозное – ха! – выражение на лице, когда спрашивает, решая навести на нужную мысль, раз уж само не сработало: – А ты будешь грустить, если отсюда исчезнет Снейп? Все-таки ему не удается полностью удержаться от легких насмешливых ноток, и он забавляется тем, какое растерянное, пришибленное выражение лица становится у резко обернувшегося к нему всем торсом Джеймса, когда до него, кажется, наконец очень запоздало доходит, что именно сейчас ляпнул. – Э-э-э… Кажется, да, – еще растеряннее признает он, и совсем убитым, даже немного несчастным взглядом посмотрев на Сириуса, обреченно спрашивает: – Что со мной не так? – Ох, брат. Ты вляпался, – с искренним сочувствием говорит Сириус, хлопнув Джеймса по плечу. Даже удержавшись от того, чтобы все-таки заржать. Вот настолько он хороший лучший друг! Вдруг его собственный случай безответной влю… э-э-э… безответного желания – исключительно желания! – направленного на одного горячего профессора ЗОТИ, кажется не таким безнадежным и катастрофическим случаем, как происходящее с Джеймсом. Потому что – Снейп. Из всех возможных вариантов. Да такого врагу не пожелаешь! А тут – лучший друг. Кошмар! – Не знаю, во что, но точно вляпался, – скулит Джеймс в ответ, но уголки губ у него вздрагивают и приподнимаются, будто он не считает это таким уж плохим вариантом развития событий, каким считать должен, а Сириус недоверчиво и обреченно качает головой вместо него. Все-таки его лучший друг такой болван. Впрочем, они оба болваны, просто Джеймс болван еще и оптимистичный. – Обещаю, я буду носить цветы на могилу твоей психики, когда Снейп окончательно ее угробит, – преувеличенно серьезно, даже торжественно обещает Сириус с показательной мрачно-решительной гримасой, и зыркнувший на Джеймс беззлобно бурчит: – Снейп не настолько плох. Когда Сириус бросает на него в ответ очень говорящий взгляд, который без слов вопит да-ты-должно-быть-охуеть-как-шутишь, он морщится, тяжело вздыхает и все-таки исправляется: – Только учти, что полевые цветы мне нравятся куда больше всяких там пафосных вычурных роз. На этот раз Сириус не выдерживает и все-таки ржет, и очень скоро дернувший уголками губ Джеймс к нему присоединяется. Но эффект от его оптимизма относительно отсутствия Люпина долго не длиться, и уже к тому моменту, когда они выходят из Большого зала, ощущение тревоги уже начинает накатывать заново, потому что – нет, на завтрак его горячий профессор так и не пришел. Это ничего не значит, верно? Все в порядке. По-прежнему может существовать уйма нормальных, повседневных, не имеющих основания для беспокойства причин, почему он не пришел. С ним не обязательно должно было что-то случиться! К счастью, в этот день хотя бы ЗОТИ у них первой парой, потому что Сириус не уверен, что выдержал бы ожидание и не принялся бы метаться по Хогвартсу в поисках Люпина, если бы это было не так. Конечно, Джеймс замечает, что он нервничает в ожидании их профессора все сильнее и сильнее – потому что всегда такое замечает. Так что пытается его отвлечь, разговорить, переключить внимание, и хотя Сириус это ценит, отвлекаться не настроен. А затем в кабинете наконец оказываются все студенты, занятие должно вот-вот начаться, все внутри замирает в ожидании, потому что ну вот, наконец-то, после тревожных ночи и утра можно будет убедиться, что он просто идиот, надумавший себе чего-то. Дверь открывается и в нее заходит… Дамблдор. Что-то внутри Сириуса обрывается, тревога, которая по плану должна была вот-вот как раз притихнуть – нарастает и накаляется, и становится только хуже, когда тот объясняет излишне уж жизнерадостно и дружелюбно: – Боюсь, сегодня профессор Люпин не сможет вести занятия, он болен. Так что его заменю я. По кабинету поднимается гул – чтобы Дамблдор и вдруг вел занятия сам? Такого не может припомнить никто. По рядам гриффиндорцев проходятся одновременно и обеспокоенные шепотки – из-за Люпина, и восторженные, по очевидной причине. Слизеринцы же, очевидно, восторга не разделяют и Сириус сквозь замечает, что Снейп бросает какой-то очень уж подозрительный и недовольный взгляд на Дамблдора. Но сейчас вообще не до того, чтобы обращать на такую ерунду внимание, так что он быстро отключается вообще от всех, погружаясь вглубь себя и в свое принявшееся дорастать до ужаса беспокойство. Вот он знал – что-то случилось! Просто… Чувствовал это. Еще с ночи. Почему вообще решил, что это бессмысленная паранойя и ерунда?! Надо было все-таки подчиниться своему предчувствию и сорваться искать Люпина, чтобы!.. Чтобы – что? Как-то помочь? От какой-то неведомой опасности спасти? Да хоть что-нибудь сделать! Это лучше того ощущения беспомощности и бесполезности, которыми накрывает сейчас параллельно ужасу. – А что с профессором Люпином? – не выдержав, все-таки спрашивает Сириус громким голосом, перекрывая гул в кабинете, потому что ему нужен хоть какой-то внятный ответ, некое подобие определенности и твердой почвы под ногами, чтобы прямо сейчас не сойти от беспокойства с ума. После его вопроса даже воцаряется относительная тишина, пока вообще все, кажется, ждут ответа. Даже включая слизеринцев. – Не стоит беспокоиться, мистер Блэк. С ним все будет в порядке. Уже к следующему вашему уроку он снова будет с нами, – легкомысленно отзывается Дамблдор. Поджавший губы Сириус недовольно на него смотрит. Ну да, в порядке. Именно поэтому директор школы впервые лично ведет занятия, да? А всегда обязательный, пунктуальный и правильный Люпин пропускает собственные уроки? Звучит невероятно убедительно. Минус тысяча баллов преподавательскому факультету за отвратительное умение объяснять что-то и утихомиривать беспокойство! – Я уверен, что с ним действительно все нормально. Все иногда могут заболеть, верно? В этом нет ничего особенного, – как сквозь гул волн в ушах доносится до Сириуса успокаивающий, уверенный голос сидящего рядом Джеймса, и это действительно помогает чуть лучше, чем заверения Дамблдора, но недостаточно, чтобы действительно успокоить. Так что он механически кивает, бессознательно отвечая что-то вроде: – Да, конечно, ты прав. Но и сам свой ответ толком не отслеживая. Технически, Джеймс действительно прав. Все болеют. Это нормально. Ничего особенного. Вряд ли это что-то серьезное… вряд ли же, верно? Но Сириус опять думает о том, что его еще с ночи скручивало тревогой и теперь ему все сильнее кажется – надо было все-таки к себе, к своей интуиции прислушаться. Да, он не представляет, как именно мог бы помочь. Зато мог бы хоть попытаться! Этот урок тянется даже дольше, чем любые нудные разглагольствования Бинса. Наверное, занятие выходит действительно интересным, потому что Дамблдор все-таки не просто так считается самым сильным и величайшим волшебником своего поколения, но все это проходит практически полностью мимо Сириуса. Он вообще не знает, как умудряется все это высидеть и вытерпеть такую пытку, не сорвавшись прямо посреди урока. Даже в какой-то момент, совсем к происходящему не прислушиваясь, все-таки выхватывает слова о том, что Дамблдор, оказывается, когда-то вел ЗОТИ. Сложно себе представить, что было время, когда не он являлся директором. Что тогда во главе школы находился кто-то другой. Но и эти мысли проходятся так, по самому краю сознания, пока Сириус слишком сосредоточен на своем нарастающем беспокойстве из-за Люпина. Когда наконец урок заканчивается, он первым срывается с места и вылетает из кабинета, едва вспомнив похватать свои вещи и закинуть в сумку, даже не дожидаясь Джеймса и не обращая внимания на его оклик. На максимальной скорости тут же мчится в Больничное крыло, жалея о том, что все-таки не ушел с занятия. Но это было бы глупо, правда? Срываться вот так сразу, да еще и после того, как задал вопрос о Люпине? Наверняка всем, кто рядом, тут же стало бы слишком уж очевидно, куда именно вдруг умчался… Ну да и плевать, если очевидно! Какая вообще разница?! Будто Сириус и так не был охренеть, каким очевидным еще с первой же секунды, когда только увидел своего горячего профессора, еще не зная тогда, что он профессор! Будто хоть когда-то, хоть ненадолго пытался быть скрытным, и по всей школе не ходят слухи о том, что Сириус Блэк запал на своего преподавателя ЗОТИ и теперь всячески к нему подкатывает. Зачем вообще ждал?! Просто… одно дело – подкатывать, а совсем другое умчаться искать на порыве беспокойства. Это уже совсем новый уровень, о котором Сириус думать не желает. Хорошо, что сейчас ему и не до этого. До сих пор никогда путь до Больничного крыла не казался ему таким длинным, но когда он наконец оказывается перед нужной дверью, уже тянется, чтобы открыть… То замирает. Затуманенный беспокойством мозг немного проясняется, ровно настолько, чтобы запоздало осознать – ему нужна какая-то отговорка, потому что Помфри вряд ли впустит студента, чтобы навестить Люпина. Если тот, конечно, вообще здесь. Но где ему еще быть, раз заболел? При том заболел настолько, что пропустил занятие. Ну не в Мунго же он! Не в Мунго же, да? – задается он вопросом и ощущает, как ужас продолжает нарастать. В любом случае нужно попасть сюда, чтобы узнать. Проблема в том, что даже великое обаяние Сириуса Блэка на эту кошмарную, восхищающую женщину-скалу не срабатывает – проверено опытом, он столько раз пытался уболтать пустить его к Джеймсу, который отлеживался после очередной своей квиддичной травмы или очередного их розыгрыша, сработавшего или чуть-чуть не так или слишком так. При том, что это – лучший друг! А тут – преподаватель… Другая такая женщина, с которой никакие уловки не работают – это Макгонагалл. Они обе восторгают и ужасают в одинаковой степени, хотя Помфри и кажется более дружелюбной, но это только до тех пор, пока выполняешь покорно все ее предписания и послушно лечишься. В общем, так легко тут внутрь не попадаешь. Всерьез обдумав вариант порезать или сломать себе что-нибудь, лишь бы правдоподобнее было, Сириус отказывается от этого. Если вдруг его горячий профессор поймет, что он сделал, то точно доволен не будет. А еще это звучит совсем уж ненормально даже по блэковским меркам, ага, об этом важно помнить и напоминать себе, даже запоздало. Ну… Отговорка с какой-нибудь головной болью должна подойти, а? Так что Сириус решительно толкает дверь в Больничное крыло, намеренный не позволить мадам Помфри его отсюда выгнать как минимум до тех пор, пока наконец не увидит Люпина и не убедится лично, что он хотя бы в относительном порядке. А дальше устраивает долгое, драматичное шоу под названием… …Сириус-Блэк-так-страдает-помогите-ему-мадам-Помфри-а-иначе-помрет-и-как-вам-жить-потом-с-этим-пожалейте-несчастный-мир-которому-неизвестно-как-без-него-существовать-не-позвольте-такой-тяжести-осесть-на-ваших-плечах-и-прочее-важное-бла-бла-бла. В ответ Помфри смотрит на него с некоторым, и при том немалым, подозрением. Возможно, потому что, когда Сириус получает реальные травмы, то совсем так не драматизируют, вдруг доходит до него. Оу. Его прокол. Тем не менее, за зельем она все-таки уходит, а дальше следует сложнейшая операция притвориться-что-выпил-зелье-не-выпив-его-и-сунув-в-карман-на-всякий-случай-вдруг-пригодится-но-подменив-пустой-склянкой – не впервые ему притворяться больным, если честно, так что схема уже отлаженная. Хотя они с Джеймсом все же чаще всего оказываются здесь по реальным причинам, но бывают и исключения. Когда Сириус принимается ныть о том, что теперь ему нужно отдохнуть, а то не доберется до башни, отключится где-то по дороге, потом еще вот это проломленную голову лечить, Помфри утомленно машет на него рукой и говорит, чтобы прилег на любой койке, какую захочет, а ей надо заняться остальными жутко важными делами. Напоследок она только твердо добавляет, строго зыркнув: – Только пациентов мне не беспокойте. Ну, пациент тут один, занята лишь огороженная от взглядов ширмой дальняя койка, где, предположительно, и лежит Люпин, которого как раз Сириус очень намерен побеспокоить… хотя нет, не так. Беспокоить он совсем не хочет, только убедиться, что все нормально, поэтому делает максимально невинные и даже чуть обиженные глаза в духе да-как-вы-смеете-я-бы-никогда. Мадам Помфри убежденной не кажется. Но, тем не менее, когда он драматично валится на случайную койку – уходит к себе в кабинет. За отлично разыгранный спектакль Сириус даже немного собой гордится, мысленно начисляет Гриффиндору баллы за невероятное актерское мастерство и все такое. Вполне заслуженно, как ему самому кажется, жаль только, что никто больше не оценил. А как только остается один… Естественно, он тут же вскакивает с койки и отправляется к тому самому, единственному имеющемуся здесь пациенту. Осторожно, максимально беззвучно отодвигает ширму, чтобы за нее скользнуть – и тут же замирает, глубоко вдыхая, кажется, впервые с того момента, как не сумел отыскать за преподавательским столом в Большом зале нужное лицо. Потому что вид Сириусу действительно открывается на Люпина. По крайней мере, он здесь, а не в каком-нибудь Мунго. Вполне живой, вон, грудная клетка видимо для глаза поднимается и опадает. Уже что-то. Но облегчение его длится недолго. Потому что, стоит отмереть и подойти ближе, как становится понятно, насколько бледным, осунувшимся и потрепанным тот выглядит. За месяц, что провел в Хогвартсе, Люпин немного набрал в весе и перестал казаться таким болезненно-худощавым, каким был во время поездки сюда, а его слишком бледная кожа вернулась к более естественному оттенку. Даже с учетом того, что в последнюю неделю опять стал немного более осунувшимся, это все равно было лучше, чем раньше. Но прямо сейчас он выглядит еще хуже, чем тогда, в Хогвартс-экспрессе. Портит ли это Люпина? Ни капли. Заставляет ли сердце Сириуса сжаться от беспокойства еще сильнее, отгоняя любой намек на облегчение, будто и без того в тревоге уже не топило к тому моменту, когда сюда добрался? Определенно. А еще… Ему кажется, или вон тот шрам немного ниже линии челюсти новый? Сириус даже неслышно скользит еще чуть ближе и наклоняется чуть ниже, чтобы получше рассмотреть. Да точно новый! Уж за месяц вылизывания Люпина глазами успел выучить все доступные взгляду шрамы на его лице, шее и руках. Этот и выглядит каким-то слишком уж свежим, словно только-только залеченным. А еще он замечает, что из-под одежды едва выглядывают бинты на одной руке и в районе плеча, от чего беспокойство только продолжает нарастать. Вот и что это за болезнь такая, последствия от которой такие, будто он подрался со стаей волков?! После такого еще и должен быть скоро в норме? Серьезно?! Ну, по крайней мере, Люпин действительно здесь, живой и, кажется, ему и впрямь ничего не угрожает. А иначе бы его уже действительно отправили в Мунго, верно? Так что хотя бы немного облегчения можно себе позволить и наконец-то выдохнуть. Хотя Сириусу хотелось бы дождаться его пробуждения, это, наверное, будет уже слишком. Вряд ли Люпину понравится, если застанет его здесь, проснувшись. Или, тем более, если увидит его первым, проснувшись… Зато вот в собственной голове это звучит совсем неплохо, только бы в других, куда более приятных декорациях, пожалуйста. Желательно таких, где они оба просыпаются на одной кровати после очень, очень жарких, предшествовавших этому событий. …в размышления о которых лучше не углубляться. Особенно сейчас. Кхм. Но просто так уйти тоже кажется неправильным. Хоть бы что-нибудь ему оставить! Люпину же нравится шоколад, да? Вдруг Сириус жалеет, что вот так бездумно помчался и ничего с собой не прихватил. Он все-таки на всякий случай шарит по карманам, по сумке, пока наконец, к собственному удивлению, не находит шоколадную лягушку. На всякий случай проверяет дату изготовления – нет, вроде как свежая, еще не вечность лежит, а то ведь мало ли, – и опускает на тумбочку рядом с Люпином. Бросив еще один взгляд на него, усилием воли заставляет себя отвернуться и собирается уже уйти, когда… – Сириус? Замерев на секунду, Сириус тут же вновь оборачивается под грохот собственного оглушительно заколотившегося сердца, чтобы увидеть очаровательно дезориентированного, сонно моргающего Люпина, который явно только-только проснулся. Пусть он и очевидно все еще плохо соображает, не полностью придя в себя, и, наверное, именно поэтому... Но только что его горячий профессор, кажется, впервые – точно впервые, такое бы запомнилось – назвал Сириуса по имени, еще и вот таким, сипловатым, грубоватым голосом, от тембра которого тремор побежал приятно по жилам. А уж в сочетании с видом трогательного, заспанного Люпина это и вовсе творит с внутренностями… что-то. Что-то страшное, но что-то прекрасное. От чего он ни за что не отказался бы и о чем не будет задумываться. Лучше в эти дебри не забредать и не проверять, на что может там наткнуться. А то ведь не знает, как потом с этим справляться. – Что ты здесь делаешь? – следом спрашивает Люпин. Все еще, кажется, не полностью пришедший в себя, судя по тому, как неформально звучит речь, каким мягким и теплым кажется голос. От такого можно свихнуться. В прекрасном смысле, и все-таки свихнуться. Но затем он моргает, его взгляд немного проясняется, лучше фокусируется, он прокашливается и исправляется, уже более твердым голосом произнося: – То есть, что вы здесь делаете, мистер Блэк? А Сириусу едва удается удержаться от того, чтобы поморщиться от легкого разочарования. Ну, такой чудесный момент и не мог длиться слишком долго, верно? Он и так достался по чистой случайности, незаслуженно, чтобы теперь его хранить-беречь, как какой-то сущий, помешавшийся на своем профессоре придурок, которым, в общем-то, и является. Зато теперь, когда Люпин вновь включился в свой режим вежливой отстраненности, Сириус может тоже яснее мыслить и ощущает, как тревога вновь на него накатывает, пусть теперь уже не такая мощная, когда он еще и очнулся, но все еще ощутимая. – Вас не было на завтраке, а затем директор пришел вести у нас ЗОТИ и сказал, что вы заболели. Так что я, ну… Беспокоился, – честно признает он, потому что в этом же нет ничего слишком странного, верно? У него есть право беспокоиться о своем преподавателе ЗОТИ! Вполне нормальная реакция! Врать и ему о том, что пришел из-за несуществующей головной боли, совсем не хочется. Да Сириус и не уверен, что ложь, более-менее успешно скормленная Помфри, прокатит сейчас, когда смотрит в ясные янтарные глаза, по которым немного сходит с ума. Он же перед своим профессором так часто в мямлящего идиота превращается, наверняка и тут моментально спалится. Взгляд Люпина в ответ чуть смягчается и теплеет, когда он успокаивающе произносит: – Я в порядке. Правда. А Сириус хмурится. Наверное, он должен был удовлетворен таким ответом – Люпин здесь, проснулся, и, наверное, к их следующему уроку действительно будет в строю, но… Вот это его я-в-порядке вообще, ни на секунду не убеждает. Только подпитывает беспокойство легким раздражением из-за того, насколько он, весь измученный, под одеждой, похоже, в бинтах, с одним новым шрамом – как минимум одним, тем, который по крайней мере видно, и это очень тревожная мысль! – очевидно не в порядке. Сириус смотрит на тени, залегшие под глазами и в углах болезненно заострившихся скул, на общую истощенность и бледность, на тот самый, незнакомый, кажущийся свежим шрам под линией челюсти. А ведь снова – его даже полностью не залечили! Обычные травмы, порезы не оставляют от себя следов после целительства. Значит, это должен быть не просто порез, а как минимум темная магия. – Вы не выглядите так, будто в порядке, – не выдержав, все же тихо произносит Сириус, оказываясь не в состоянии вот так это оставить и отступить, и, раз уж начал, то продолжает, принимаясь частить вопросами: – Вам больно? Это что-то серьезное? Опасное для вас? – Нет, нет, Сириу… Мистер Блэк. Все правда нормально, – говорит Люпин еще мягче, и от его оговорки сердце сбивает ритм, но сейчас Сириус слишком сконцентрирован на беспокойстве и получении хоть каких-то ответов, чтобы на такое обращать внимание. – Это просто… хроническое заболевание, – после небольшой заминки, произносит Люпин. – Оно обостряется раз в месяц и это со мной навсегда. Но уже к завтрашнему дню я буду в норме. Не стоит беспокоиться. Не стоит беспокоиться, говорит он, – думает Сириус пасмурно. Все это звучит… не особенно-то убедительно. Вообще. Ни на секунду. Что это за хроническая болезнь такая, что настолько его выжимает? Еще и с периодичностью раз в месяц? Да и этот странный новый шрам под челюстью? Под одеждой действительно бинты? Постепенные изменения, нараставшие всю неделю до сегодняшнего дня – это совпадение или все-таки нет? Он уже открывает рот, чтобы задать новые вопросы, но все-таки вовремя захлопывает. Это будет слишком, да? Увы, но это не его дело, у него нет права продолжать давить и расспрашивать, в какое бы уныние данный неоспоримый факт ни приводил. Люпин вообще мог бы сразу его послать и ничего не отвечать, спасибо ему за то, что хоть немного что-то объяснил. Даже если на деле это не объяснило ничего. Так что Сириус выдыхает, заставляя себя хоть немного расслабиться. Медленно выдохнуть. Запихнуть все возможные вопросы подальше прежде, чем они вырвутся. Это оказывается еще сложнее прежнего, учитывая, что их стало только больше. Уф. Покачав головой, он фыркает: – Сохатый и говорил мне, что все наверняка в порядке и не стоит переживать, все иногда болеют. С моей стороны это было… …глупо, – собирается сказать он и извиниться, как должен, хотя бы притворившись адекватным. Хотя на деле, хоть и действительно считает это глупым, все-таки себя неправым не считает. Здесь явно очень, очень много поводов для беспокойства. Но Люпин смотрит на него озадаченно и мягко перебивает, вопросительно повторяя: – Сохатый? – О! – впервые за этот разговор Сириус расплывается в искренней широкой улыбке. Прозвище вырвалось из него самого собой. Просто, хотя они только недавно их придумали, он уже успел к этому сильно привыкнуть и теперь называет и Джеймса, и даже Питера ими чаще, чем по именам или фамилиям. Так что ему только в радость объяснить. – Ну да, вы же не знаете. Мы втроем придумали себе клички, я, Джеймс и Питер. Ну, знаете, основанные на наших патронусах. Больше недели спорили, но наконец пришли к конценфусу или как там магглы говорят. В общем, Джеймс теперь Сохатый, потому что Рогатый ему отчего-то не нравится, а вот Сохатый вполне вкатывает. Не спрашивайте, почему. Я не знаю. Это какая-то его особая оленья логика, мне не доступная. Ну, потом Питер. Он Хвост. Мы притворились, будто это потому, что он крыса, но, типа, у меня, как как у пса, тоже есть хвост, и даже у Сохатого он есть. Так что на самом деле Питер Хвост, потому что вечно таскается за нами хвостом, особенно за Джеймсом. Но он сказал, что это Питера обидит, так что, да, это типа потому, что он крыса. Ну и наконец, я. У меня самое крутое прозвище. Бродяга. Ну здорово же, да? – гордо ухмыляется он напоследок, и правда выдумкой гордясь. Все усилия, споры и тот факт, что в процессе обдумывания они чуть не задохнулись от гогота, того стоили! Только запоздало Сириус осознает, что, возможно, не стоило всего этого рассказывать – наверняка с точки зрения рассудительного, здравомыслящего преподавателя это звучит, как какая-то детская глупость. Да оно так звучит даже с точки зрения взрослых парней-семикурсников! Так что сейчас он наверняка выставил себя только еще большим идиотом, чем обычно. Хотя куда уж? Но не успевает Сириус начать всерьез переживать на этот счет, как взгляд Люпина уже еще немного теплеет и уголок губ у него дергается, когда он кивает: – Да. Это очень интересная затея. Глаза у него при этом начинают сверкать очень похоже на то, как оно было тогда, в купе Хогвартс-экспресса, когда они обсуждали розыгрыши Сириуса и Джеймса, а Люпин подкидывал свои – очень пригодившиеся – корректировки. Так что Сириус тут же вновь приободряется. Ладно, может, и не зря рассказал! А вот то, что хочет рассказать дальше… поколебавшись пару минут, он все-таки решается продолжить вещать, чтобы побыть в кои-то веки со своим горячим профессором гриффиндорцем. В смысле, идиотом. В смысле, храбрым. В смысле, храбрым идиотом. Ну, и так уже идиот. Так что добавляется здесь только храбрый или что-то типа. – Ну… На самом деле, мы пытались придумать прозвище и для вас. Это была моя затея. Сохатый пытался мне напомнить, что вы наш преподаватель и нельзя так делать, но я не особенно хорош в умении прислушиваться к здравому смыслу, – фыркает Сириус немного опасливо, неуверенный, какую реакцию ожидать. К своему облегчению он замечает, что Люпин не выглядит из-за его слов раздраженным, наоборот, у него в глазах начинает сверкать веселье, и это побуждает к тому, чтобы продолжить уже и правда смелее: – Вообще-то, мы перебрали уйму вариантов, и так ни на чем и не остановились. Но сегодня ночью… Ну, мне почему-то было немного тревожно, и я не мог уснуть, – признает он, думая, что это, наверное, излишняя подробность, которая Люпину не интереса, так что быстро говорит дальше: – Так что сидел на подоконнике и ку… э-э-э… в общем, сидел на подоконнике, – спешно исправляется Сириус. Запоздало вспомнив, что человек перед ним все-таки его преподаватель и вряд ли он будет в восторге от того, что его студент курит, и только чудом успев вовремя себя остановить, а теперь спешно продолжает, чтобы эту оговорку замять: – Ну и я увидел полную луну, а потом услышал, как воет волк… – на этом моменте Люпин, до этого достаточно расслабленный, вдруг почему-то напрягается, подбирается, но Сириус считывает это краем сознания и не особенно обращает внимание, уже увлеченный собственным рассказом. – Вот я и вспомнил о вашем патронусе, а потом подумал – волки, воющие на полнолуние. Лу-на-ти-ки. Смекаете, да? Ну, в моей голове ночью это почему-то звучало забавно. Не спрашиваете. Тут я уже и сам не особо понимаю свою логику. Но мне показалось, что вам очень подошло бы это прозвище. Лунатик, – не без гордости улыбается широко он, потому что этот вариант ему, наверное, нравится даже больше, чем собственное прозвище. Но улыбка быстро соскальзывает с губ, а воодушевление размывается, когда Сириус наконец по-настоящему обращает внимание на напряжение Люпина, на его поджатые губы, на что-то мрачное, застывшее в его обычно светлых и ясных глазах. Оу. Это… Это было слишком, да? Если посмотреть на всю эту идею с прозвищами со стороны, то это действительно выглядит каким-то сущим ребячеством, ну правда! Семнадцатилетние парни, а страдают такой ерундой. Может, Люпин еще отнесся к этому с добродушным снисхождением, когда речь шла о том, что они подбирали варианты только для них троих. Но придумывать прозвище своему двадцатичетырехлетнему профессору… Ну, это уже явный перебор. Зачем Сириус вообще все это рассказал? Ну нашел, когда побыть гриффиндорцем! Не храбрый, просто идиот! А история о том, как именно осенила идея с Лунатиком, вообще на редкость глупо звучит со стороны! Теперь глупо звучит даже в собственной голове. Так что он спешит сказать: – Простите, профессор Люпин. Это было слишком. И глупо. Я… Но Люпин моргает – и взгляд его вновь светлеет, напряжение не уходит полностью, и все-таки по большей части размывается. Он даже тянется вперед, чтобы перехватить за запястье Сириуса, который только тогда понимает, что уже начал в панике бессознательно отступать назад. А теперь замирает под этим осторожным касанием, забывая дышать, пока его горячий профессор мягко перебивает сбивчивое бормотание: – Не стоит извиняться. Все в порядке. И это не глупо. Я просто… Вспомнил кое о чем неприятном. Дело не в вас, мистер Блэк. Это замечательное прозвище. Мне нравится, – произносит он тепло, с дернувшимися в намеке на улыбку уголками губ, и Сириус ощущает, как давление внутри него тут же немного отпускает и паника отступает. Только после этого он осознает, что мозолистые, крепкие пальцы Люпина все еще сжимают его запястье бережной, почти незаметной, но такой восхитительной хваткой. Без каких-либо усилий Сириус мог бы вырваться, но делать этого, конечно же, не собирается. Еще чего! Наоборот – замирает, чтобы не напоминать о происходящем и момент хоть немного продлить. Наслаждается этим коротким касанием настолько сильно, что это, наверное, даже не особенно нормально. Впитывает каждую его деталь, и осторожность своего горячего профессора, и приятную шероховатость его пальцев, и то, какая у него широкая, теплая ладонь… Их мыслей и легкого утопления в этих ощущениях его вырывает голос. – Но не вздумайте называть меня так на уроке. У меня же преподавательский авторитет, который нельзя подрывать, и все такое, – весело фыркает Люпин, а Сириус возвращается обратно в реальность и вновь расплывается в широкой улыбке, озорно интересуясь: – О. То есть, когда мы наедине, то мне можно называть вас Лунатиком? Просто не может удержаться. Ну этот вопрос сам собой напрашивался, а он же не железный, чтобы удержаться! Люпин удивленно моргает, а затем коротко отзывается своим сиплым, невозможным смехом, который Сириус мог бы слушать сутками, каждый раз вместо музыки, и отвечает вопросом на вопрос: – У вас талант слышать только то, что вы хотите услышать, правда, мистер Блэк? – Рад, что вы мой талант признали, – вовсю ухмыляется Сириус. Ему вдруг хочется застыть в этом моменте, с осторожными пальцами Люпина на своем запястье, с веселыми искрами в его глазах и теплой, очаровательно-кривоватой полуулыбкой на губах. Со странным, клубящимся внутри чувством, похожим на счастье – но с каким-то другими, незнакомыми оттенками: светлыми, но пугающими, жадными, но нежными. Это… Разве это то, что чувствуешь, когда кого-то просто хочешь? От простого желания и влечения к кому-то у Сириуса никогда раньше так не сбивался сердечный ритм, ничьи глаза так его не завораживали, ни от кого больше ему не было так сложно отвернуться, ни с кем другим он не чувствовал себя одновременно таким слабым, но таким всесильным. Это что-то… Что-то, что слишком. Что-то, о чем Люпину точно не нужно знать – потому что даже просто желание со стороны Сириуса это уже чересчур, а вот такое… Это ничего не значит. Ничего. Об этом, наверное, не нужно знать даже ему самому. Лишний раз не задумываться. Не анализировать. Притвориться, будто этого нет. Только паника почему-то поднимается внутри, очень странная, незнакомая, пугающая паника с совсем новыми ее оттенками, и Сириус вдруг не знает, куда деть взгляд, потому что в глаза Люпина ему никак нельзя смотреть. Но при этом он не может на них насмотреться, перестать в них пялиться! Вместе с тем и уходить тоже не хочется. И отводить взгляд от своего горячего-нельзя-быть-таким-идеальным профессора не хочется. И вообще… Что там сегодня сам говорил Джеймсу? Что тот вляпался? О, Мерлин великий, похоже, не он один. Кажется, крыша у них и правда слетает параллельно, хорошо хоть по разным людям. Как же сильно хочется сейчас податься вперед, и сократить расстояние между ними, и губы у Люпина наверняка восхитительные на вкус, в нем же все восхитительное, но хотелось бы проверить лично, провести, так сказать, исследование, подтвердить гипотезу, все во благо науки, и взгляд настойчиво к ним прикипает, и сердце оглушительно колотится в барабанных перепонках, и… – Вы проснулись, Ремус! Хорошо. Очень вовремя. Вам как раз пора принимать зелья, – доносится до ушей Сириуса голос Помфри, и тот тут же отскакивает на шаг назад инстинктивно, с сожалением ощущая, как разжимается хватка на его запястье, отпуская его. …когда так не хочется, чтобы отпускал. Кошмар какой! Что он только что чуть не сделал? До какой ужасной катастрофы чуть не докатился?! Благослови Мерлин так вовремя появившуюся Помфри! Или прокляни ее, так не вовремя появившуюся… Нет, все-таки первый вариант, потому что Сириус даже не хочет представлять себе, каким ужасом все это обернулось бы, если бы он действительно… не то чтобы собирался… и в мыслях не было… или все-таки было, но это же просто мысли, не призыв к действию… да и не думал ни о чем таком, ложь и клевета!.. О, да Сириус сам – форменная катастрофа. Теперь, когда случайно все же отвел взгляд от Люпина, шарахнувшись назад, он оказывается уже не в состоянии опять на него посмотреть, боится уловить по знакомым светлым, янтарным глазам, что тот понял порыв-которого-не-было и теперь все очень плохо. Ощущает, как начинает гореть лицо… То есть, не начинает, конечно! Потому что Сириус Блэк не краснеет! Это незыблемый факт! Данность! Такого просто не бывает! Ему генеалогическим древом – тем самым, из которого выжгли – предписано никогда этого не уметь! Но… …но щеки все-таки ощущаются изрядно потеплевшими. Да проклятые ж лестницы Ровены! – Эм… Ладно, думаю, я пойду. Спасибо за помощь, мадам Помфри. Выздоравливайте, профессор Люпин! А у меня… э-э-э… дела. Важные. Гриффиндорские. Все, меня уже здесь нет, – почти скороговоркой выпаливает Сириус, по-прежнему на Люпина старательно не глядя, и разворачивается, чтобы метким заклинанием вылететь из Больничного крыла. Не сбегая, конечно же. Или все-таки сбегая. Самым недостойным гриффиндорца образом. Вот и когда именно с ним стало все настолько не так?!