Его интересует только один взгляд

Очень скоро Ремусу приходится на личном опыте убедиться в том, что Сириус Блэк – это стихия. Яростная. Неотвратимая и неумолимая. Такая, от которой невозможно спрятаться, сбежать и скрыться. Если эта стихия задалась целью кого-то преследовать и догнать, то этот кто-то обречен. В хорошем или в плохом смысле – вопрос спорный. Тут много зависит от сопутствующих факторов и намерений. Если, например, кто-то по-настоящему выбесит, разозлит Блэка, то можно лишь пожелать этому бедолаге земли периной или как там магглы говорят. Вот Ремус, вроде бы, и полукровка, с маггловским миром отлично знаком, но иногда в их присказках, метафорах и фразеологизмах все-таки путается. Справедливости ради – он и в магических временами путается. Всякие там палочка-из-бузины-доведет-до-беды за гранью его понимания. Вот что магам плохого сделала бузина? Ладно, неважно. Возвращаясь к действительно серьезной, насущной теме – к Блэку. Не то чтобы Ремус считает его действительно способным кого-нибудь и до могилы довести, но и такой вероятности не исключает. Да, напоказ он раздает улыбки, ярко сияет, создает вокруг себя образ легкомысленного балагура, а за всем этим явно скрывается что-то куда большее. В основном положительного характера. Но… Ремус знает, как выглядит тьма. Постоянно чувствует ее привкус на корне своего языка – почти неуловимо сразу после полнолуния, когда до следующего остается еще месяц. Но гуще, вязче, омерзительнее с каждым днем, который приближает его к очередному витку персонального ада. Поэтому он отлично умеет отличать и чужую тьму. Вот в Поттере, например, этого почти не ощущается. Да, он может быть нахальным, дерзким, и, судя по историям, которые курсируют по Хогвартсу, и даже по тому, что рассказывала Минерва – раньше было хуже. Уровень его наглости оставался на множество пунктов выше, а со своими розыгрышами они с Блэком иногда почти, почти заходили за грань, едва-едва умудряясь на ней балансировать. Но даже тогда, судя по всему, ничего по-настоящему кошмарного Поттер не делал. Просто мальчишка, который, как и многие мальчишки в таком возрасте, иногда перегибал и не понимал этого. А вот с тех пор, как, видимо, понимать начал – стал куда больше, лучше свои порывы такого рода контролировать, прекратил задирать того же Снейпа, продолжая с лучезарной улыбкой игнорировать все его попытки самому на что-нибудь эдакое нарваться, и теперь нахальство Поттера такое, веселое, несерьезное, знающее меру. Он не плохой человек по сути своей, наоборот – в нем столько света, что иногда кажется, весь Хогвартс освещает похлеще любой магии, и ничего удивительного в том, что людей к нему, хорошему и теплому, бессознательно тянет. Даже Снейпа, похоже, тянет, пусть и пытается отчаянно этому сопротивляться, за чем немного забавно наблюдать. Хоть и негоже преподавателю так рассуждать. Но Ремус не может отрицать того, что ему немного интересно – как долго это сопротивление продлиться и как скоро он наконец сдатся перед неумолимой мощью мягких, ярких улыбок и доброжелательности Поттера? Ощущение, что до этого момента уже осталось не так много времени. Ха. Иногда кажется, что Хогвартс – это всего лишь какой-то маггловский бесконечный сериал о невероятно драматичных подростках, а Ремус просто случайно затесался в этот сериал зрителем и теперь с попкорном за всем происходящим наблюдает. Хотя Блэк, кажется, очень активно пытается сделать его непосредственным участником событий… Подростки. Иу. Суть в том, что настоящей тьмы в Поттере почти не ощущается, но это не значит, что ее там совсем нет. Вряд ли в мире существуют такие люди, которые полностью этого лишены. Ремус допускает, что он, наверное, смог бы убить, но только в самом крайнем случае, если бы выбора действительно не оставалось, ради чьей-нибудь защиты, особенно того, что ему важен – Сириуса, например. В обычное, мирное время Поттер прожил бы ту счастливую, яркую жизнь, которую заслуживает, и эту теорию не пришлось бы проверять. Но учитывая, что там, за стенами Хогвартса, идет война… Ремус чувствует легкую тошноту и отчаянно надеется, что теорию все-таки проверить не придется. С другой стороны, в Снейпе вот тьмы куда больше, чем в Поттере. В нем чувствуется завистливость, тщеславность, алчность, склонность к обидчивости, некоторая степень лицемерия. Он явно отчаянно хочет показать себя, продемонстрировать, на что способен, и, кажется, сам верит, что готов ради этого на все. Заполучить метку себе на предплечье, например. Но это не делает его плохим человеком или совсем безнадежным случаем. Он не как Мальсибер или Эйвери, например. Да, Ремусу, как преподавателю, нельзя делать различия между студентами, выбирать себе любимчиков или, наоборот, тех, к кому-то относится хуже, и он действительно пытается мерить всех одинаковыми мерками и быть со всеми одинаково строгим. Но нельзя отрицать того, что в этих двоих чувствуется настоящая тьма, склонность к садизму и наслаждению чужой кровью, а это сложно просто игнорировать. В тот единственный раз, когда Снейп выплюнул то кошмарное, жуткое слово по отношению к магглорожденной Макдональд – в этом был какой-то подростковый, ощетиненный вызов миру, какая-то застарелая обида, может быть, даже боль, скрытая за едкостью и показательным отвращением. Не по отношению конкретно к ней, конечно – а, скорее, по отношению ко всем магглам или магглорожденным, а может, и ко всему миру сразу. Типичное подростковое – винить мир в своих бедах, считать себя самым несчастным, самым разбитым, самым ненавидимым и никому не нужным. Не таким, как остальные. Ремус и сам таким был. Сложно таким не быть, когда в пять лет оказался укушен оборотнем, а потом приходится постоянно жить с ненавистью, которая прилипает к нему от всех рядом по определению. За то, чего он не желал, что не может контролировать, от чего не может избавиться, как бы сильно этого ни хотел. Жить с ненавистью, которую испытывает к самому себе. Иногда это стоит огромных усилий – не начать ненавидеть всех в ответ. Продолжать видеть в этом мире свет и что-то такое, за что стоит бороться. А Снейп выглядит так, будто отчаянно цепляется за свои убеждения и слепое презрение к магглам, потому что так ему проще идти по тому ужасному пути, который уже для себя выбрал, не задумывать о его гнилостности и о том, в какой кошмарный тупик это ведет. Но вот Мальсибер и Эйвери, когда называют кого-нибудь тем самым словом, явно упиваются, наслаждаются самим его значением. Смотрят на магглорожденных, особенно на девушек – плотоядно-презрительными взглядами. Такими, что, хотя технически они ничего плохого не делают, Ремусу иногда едва удается удержаться от желания схватить их за шкирку и оттащить подальше, прикрыть магглорожденных собой, переключая внимание. Последнее он, к слову, иногда и делает. Например, когда замечает полные отвращения и хищно-злобного, охотничьего блеска взгляды этих двоих, направленных во время сдвоенных уроков по ЗОТИ на Макдональд или Эванс, то тут же оказывается рядом, пытается переключить внимание, интересуется успехами и прогрессом в заклинаниях у кого-нибудь из студентов поблизости. Хотя, стоит признать, что на Эванс смотреть так они явно побаиваются – она сила, с которой стоит считаться. Но в каком-то смысле этот факт только усиливает эффект – может, на нее поглядывают и реже, но злобы и интенсивности в этих взглядах больше, от чего Ремус ощущает тошноту и то, как все внутри него ощетинивается, вскидывается на дыбы в порывистом желании защищать. Да, он должен относиться ко всем своим студентам одинаково. Только вот на практике сложно это делать, когда некоторые его студенты такие, как Мальсибер или Эйвери. Хотя внешне пытается ничем различия не показывать. Действительно выказывать всем одинаковые требования или одинаковое отношение, даже если за кое-кем исподволь следит пристальнее, чем за остальными – во избежание каких-нибудь катастрофических ситуаций, спровоцированных двумя конкретными слизеринцами. При этом мимо внимания Ремуса не проходит тот факт, что, хотя Снейп держится близко к Мальсиберу и Эйвери и вроде как дружит с ними, он и сам часто бросает на них прищуренные взгляды, которые становятся особенно острыми, если их внимание оказывается приковано к Эванс. На Макдональд и ее благополучие ему явно плевать, а вот на нее, бывшую лучшую подругу, судя по хогвартским слухам, словам Мирервы и собственным, доказывающим это невольным наблюдениям – точно нет. Даже если пытается притворяться, что это не так. Очевидно, что Снейп не такой безнадежный случай, как эти двое. Не хороший человек в полной мере, конечно, но и точно не плохой. Скорее, серый. Как и подавляющее большинство. А Ремус просто надеется, что Поттеру удастся достучаться до него до того, как этот глупый слизеринский ребенок совершит самую большую свою ошибку и пойдет по тому пути, который только сломает ему жизнь. В противовес Снейпу есть и еще один глупый слизеринский ребенок, который очень пытается притвориться, будто вообще весь состоит из тьмы – Регулус Блэк, младший брат Сириуса Блэка. Холодный, гордый, с вечным упрямо вздернутым подбородком, никогда не улыбающийся, с осанкой настолько прямой, что кажется, будто проглотил железную балку, и глядящий при этом на всех с ледяным, равнодушным презрением. Этот образ вполне мог бы сработать. Убедить всех в том, что все это показательное выступление – правдиво. Кажется, оно и работает для подавляющего большинства. Только вот Ремус отчетливо видит, как, когда он смотрит в спину старшему из двух здешних Блэков, за всем этим холодом, презрением, показательной тьмой, во взгляде статного шестнадцатилетнего юноши проглядывает уязвимый, отчаявшийся мальчишка, который просто хочет укутаться в объятия своего старшего брата и спрятаться там от всего мира. Этот эффект, конечно, всегда очень скоро проходит. Регулус Блэк отворачивается. Выравнивает спину. Притворяется, будто момента уязвимости не было. Вновь заковывается в холод и фальшивую тьму, как в броню. Но поверить в реальность этой брони у Ремуса никак не выходит. Он знает, как выглядит тьма, знает, какова она на привкус, и иногда кажется, что в этом упрямом мальчишке ощущает ее даже меньше, чем в Поттере. Если тот все-таки кажется вполне способным на убийство, пусть и в самом, самом крайнем случае, а потом, скорее всего, будет винить себя за это до конца своих дней, даже если тот, кого убил, этого сполна заслуживал. То Регулус Блэк… Он кажется тем, что на убийство не способен по определению, даже ради спасения собственной жизни. Это не делает его ни слабым, ни сильным, просто человеком. Тем, кто, если бы и смог, обстоятельства – или кто-то еще – к такому поступку принудили бы, это его сломало бы. По-настоящему. Иногда у Ремуса создается ощущение: перед ним челочек, ужасающая сила которого в том, что для него вполне реален какой-то действительно героичный, большой поступок, способный если не остановить войну, то по крайней мере переломить ее ход. Но потом, после этого поступка – от Регулуса Блэка уже ничего не останется. Не останется того, кто захотел бы спасения. Эта мысль очень пугает Ремуса, и он надеется, что ошибается. Но если у Снейпа есть хотя бы упрямый Поттер, который пытается достучаться и явно не из тех, кто так легко сдается, то у Регулуса Блэка нет никого. Вообще никого. Даже со слизеринцами он общается на расстоянии вытянутой руки и ни одного человека пусть и чуть ближе к себе не подпускает, сохраняя со всеми дистанцию. Ну а со старшим братом их отношения и вовсе кошмарные. Вообще никакого намека на то, что хотя бы один из них мог бы сделать шаг навстречу второму. Хотя Ремус почти уверен, что, если бы этот шаг был сделан, то еще один стал бы уже вопросом решенным и, пусть для этого и понадобилось бы много времени и усилий, все начало бы двигаться по направлению к хотя бы относительному равновесию. Только вот оба слишком упрямы, чтобы этот, первый шаг сделать. Пусть и очевидно, что, пока Регулус Блэк отчаянно хотел бы в объятия старшего брата укутаться и спрятаться там от всего мира – Сириус Блэк отчаянно хотел бы младшего брата в объятия укутать и от всего мира обезопасить. Но и в нем это всегда проглядывает лишь на долю секунды. Доля секунды, пока позволяет себе – оба позволяют себе – отбросить все показательное презрение и быть собой, а потом они вновь возвращаются к взаимной холоднокровной ругани, фальшивое, едкое спокойствие которой куда хуже любых криков. Самый сложный, трудно определимый случай из всех этих детей – это как раз сам Сириус Блэк. Нет, он хороший человек. По-настоящему хороший, в этом Ремус не сомневается. Видит, сколько в нем невероятной, способной сносить миры преданности по отношению к Поттеру; винит, сколько в нем нереализованного тепла и защитнических инстинктов по отношению к младшему брату – все это так и норовит вырваться наружу. Видит, что, хотя Блэк и притворяется, будто на дух выносит Эванс – а она отвечает ему тем же, – у них какая-то странная, соперничающая, построенная на взаимных подколах дружба. Ради действительно близких, важных ему людей он явно готов на все. На все. В том числе пожертвовать собой или теми, кто ему не близок и не важен. Это тот человек, который точно смог бы пожертвовать и самим собой, и всем миром, если бы это спасло того, кто ему дорог. Тот человек, который, если бы не контролировал себя, наверное, мог бы набросить и прикончить кого-то за один только косой взгляд на Поттера или младшего брата, не говоря уже о мерзких словах в его адрес или, тем более, мерзких поступках. В Блэке чувствуется на просто тьма, в нем чувствуется жестокость. Настоящая. Оскаленная. Никогда не направленная на тех, кто ему важен, но способная легко метнуться в адрес тех, до кого ему дела нет и кто каким-либо образом обратил на себя его гнев. Это не значит, что он действительно может в любую секунду на кого-то наброситься. А иначе бы Снейп, пожалуй, не дожил до седьмого курса, если слухи об их с Поттером вражде верны – сомневаться в этом, увы, не приходится. В каком-то смысле как раз они с Блэком и похожи. До определенной степени и по большей части в худших своих проявлениях. Может быть, поэтому так плохо друг друга на дух выносят. Редко набрасываются и враждуют в открытую, но всегда выглядят так, будто даже находиться в одном помещении для них – самое отвратительное испытание из возможных. В обоих есть тьма. В обоих есть жестокость. Оба умеют это в себе контролировать. Если Блэк способен обрушить весь мир ради Поттера, то ощущение, что Снейп поступил бы также для Эванс, даже когда они больше не друзья. Основная разница и в том, что если один свою тьму не скрывает и, наоборот, выпячивает напоказ, пытаясь всячески продемонстрировать, какой он большой и злой слизеринец, то второй, наоборот, старается напоказ притвориться, будто этого в нем вовсе нет, выставляя себя легкомысленным балагуром. А еще в том, что, если один своей тьме пытается поддаться, отпустить ее на волю, то второй, наоборот, отчаянно с ней сражается – и побеждает в этой борьбе. Да и сама тьма, ее оттенки, все-таки разные. Там, где в Снейпе что-то по-слизерински лицемерное, хитрое, тщеславное, даже скрытое – демонстрирует он только то, что сам хочет продемонстрировать. В Блэке – что-то острое, яростное, как заточенный клинок, способный одним махом сносить десятки голов или, может быть, даже десятки городов. Он – это тепло и свет для тех, кем дорожит, но опасность и тьма для тех, кто настроит его против себя. Если бы не контролировал эту сторону себя, наверное, уже половину Хогвартса скосило бы. Возможно, почти весь Слизерин. Возможно, вообще весь Слизерин с единственным исключением в виде младшего брата. Все-таки Блэк контролирует это в себе. Хорошо контролирует. Не идеально – иногда порывы так и вырываются в виде таких взглядов на каких-нибудь Мальсиберов-Эйвери, что даже странно, как им беспалочковой магией тут же не перерубает шеи. Но кто вообще идеален? Эта его сторона Ремуса и не пугает, и не отталкивает. Если бы и пугала или отталкивала, то какой бы уровень лицемерия это был для него, оборотня, а? Напротив. Он отлично, как никто другой знает, насколько это сложно – контролировать тьму в себе, особенно сложно это всегда для него становится в последнюю неделю перед полнолунием, когда волк так и норовит сорваться с цепи и наброситься на всех, кто когда-либо как-либо поганил жизнь Ремуса Люпина. Так что он очень уважает Блэка и за контроль худших проявлений себя, и за ту огромную, непоколебимую преданность, которую проявляет по отношению к людям, которые ему важны. Здесь проблема в другом. Все хотя бы относительно понятно с теми, кто обращает на себя гнев стихии по имени Сириус Блэк. Но вот те, кто обращает на себя его внимание в положительном смысле? О, на первый взгляд может показаться, что это настоящие счастливчики. Так оно есть в большинстве случаев, пожалуй. Потому что – ну кто вообще начнет жаловаться, когда на него обращает внимание кто-то вот такой? Нужно быть либо самым настоящим глупцом, каким-то образом не понимающим, какое благословение снизошло. Либо… Его гребаным преподавателем! Очевидно. Действительно ли стихия Сириуса Блэка задалась целью добраться до него, Ремуса Люпина, понять сложно. Это кажется бессмысленным на первый взгляд. Да и на второй. И на третий. Вот зачем ему кто-то вроде Ремуса, ну право слово? Даже звучит бессмысленно и нелепо, а на практике и вовсе близко хоть какой-то правдоподобностью не отдает! Скорее уж, он случайно попался у стихии на пути, глупый слабые путник. Каким-то образом, собираясь оставаться лишь никуда не влезающим зрителем – оказался втянуть в драматичный подростковый сериал под названием Хогвартса, превратившись во временный интерес харизматичного главного героя. А теперь вот, последствия разгребает. Вообще-то, Ремус ни на секунду не забывает, что Сириус Блэк – его студент. Что ему всего лишь – именно всего лишь, а не целых, чтобы там ни думал на этот счет сам Блэк! – семнадцать лет. Он ведь еще совсем ребенок, даже если выглядит уже, как взрослый. Да и мыслит… На самом деле, мышление у него очень, очень разнится. Временами прямо-таки по полюсам швыряет. Иногда кажется, что Блэк рассуждает, как человек куда старше своего возраста – а иногда как сущий мальчишка, который еще не навеселился и не наустраивал розыгрышей. Какая уж там ему взрослая жизнь! На самом деле, за второй пункт Ремус совсем не винит, наоборот, очень даже поддерживает. Когда еще творить всякую подростковую дичь, если не в семнадцать лет? Тем более, что у них последний курс, а значит, скорее всего, и последний шанс побыть обычными бедокурящими детьми, затевающими всякие шалости и наслаждающимися жизнью, не думая ни о каких завтра. Потому что там, за этими стенами – их ждет война. А у Ремуса внутри все холоднеет при мысли, что Хогвартс выплюнет их прямиком в эту войну. Так что пусть повеселятся, пока еще могут. Пусть напоследок побудут настолько детьми, насколько это возможно в семнадцать. Вообще-то, ему очень, так сильно хотелось бы думать, что они будут держаться от всей этой лишь нарастающей и усиливающей мощь мясорубки подальше. Блэк невероятно талантлив и умен, он мог бы уехать за границу, на как можно большее расстояние от всего этого – ему будут открыты любые двери. Поттер почти с ним на уровне и по таланту, и по уму, пусть и в немного разных аспектах, но Ремус еще и видел, как он летает – будто дышит этим. Ему прямая дорога в профессиональный квиддич, именно там и хотелось бы его увидеть после выпуска. Именно там наверняка и сам захотел бы оказаться. Но еще они оба такие… Яркие, упрямые, храбрые и несгибаемые, настолько гриффиндорцы и в лучшем, и в худшем смысле, что, к собственному ужасу, Ремус слишком отчетливо видит их в первых рядах сражающихся, куда эти смельчаки без инстинкта самосохранения наверняка после выпуска рванутся. Они оба не из тех, кто будет прятаться в тени и за чужими спинами, наоборот – ломанутся бороться и вести остальных за собой. Временами ему кажется, что Гриффиндор – это никакая не честь и гордость. А самое настоящее проклятие. Именно гриффиндорские храбрецы обычно оказывается в числе первых погибающих за бравые и правильные идеи. Конечно, и среди остальных факультетов таких хватает, но хаффпаффцы достаточно тихие и приземистые, а у рейвенкловцев достаточно мозгов, чтобы хотя бы задуматься перед тем, как бросаться в какую-то смелую авантюру. В то время, как слизеринцы… что ж, они достаточно хитрые и изворотливые, чтобы не кидаться куда-то, сломя голову, а выжидать и подстраиваться под ситуацию, как вода подстраивается под емкость, в которой оказывается. Самого Ремуса Шляпа в свое время распределила почти без сомнений, лишь на секунду задумалась о Рейвенкло, но почти тут же выпалила: – Гриффиндор! Так что раньше, как у закоренелого гриффиндорца, у него такие слизеринские черты вызывали отторжение и даже отвращение. Но теперь он повзрослел в достаточной степени, чтобы наконец понять – может быть, не так уж это и плохо звучит. Конечно, никакой пользы в каком-то глобальном смысле не приносит, зато помогает выжить самому и спасти тех, кто дорог, так что не так уж это и плохо. Конечно, нельзя судить обо всех выходцах определенного факультета по одному шаблону. Среди гриффиндорцев встречаются трусы, среди хаффпаффцев встречаются умные мечтатели, среди рейвенкловцев встречаются тупицы, а среди слизеринцев встречаются такие храбрецы, что дали бы гриффиндорцам фору. Но Шляпа все-таки знает свое дело и не поспоришь с тем, что в целом и у нынешних, и у бывших студентов Хогвартса встречается склонность к чертам характера того факультета, на котором учились. Конечно, Ремус не может отрицать того, что именно такие храбрецы, как гриффиндорцы, во многом выигрывают войны. Те, кто готов рисковать, жертвовать собой, но при этом и умеет соображать – а они умеют, чтобы там о них ни думали. Если бы все, как слизеринцы, беспокоились лишь о себе, то ни о какой победе речи и близко не могло бы идти, хотя и их хитрое, изворотливое мышление во многом может помочь. Только если они сами этого захотят. Не просто так Волдеморт вообще обрел хоть какую-то власть и влияние. Умение манипулировать, угрожать, выворачивать ситуацию в свою пользу – все это может перекрыть собой любой храбрый гриффиндорский порыв. Но без этих порывов – где они будут? Только вот сейчас ему плевать на такие здравые размышления. На то, почему этой войне нужные вот такие храбрые и умные Сириусы Блэки и Джеймсы Поттеры. Для Ремуса они никакие не будущие солдаты, а просто его студенты, так что… Ему так сильно хотелось бы их от всего этого защитить! Всех их. Чуть более тихого, но смекалистого Петтюгрю. Яростную, сильную и невероятно умную Эванс. Улыбчивую и светлую Макдональд. Упрямую и никогда не сдающуюся Маккинон. Из этих четверых Эванс наверняка была бы – будет, никогда еще это слово не казалось таким страшным – в одном ряду с Поттером и Блэком. Яростно сражаясь почти – или совсем – на одном уровне с ними. А вот у остальных троих, возможно, и был бы небольшой шанс всего этого избежать, включить здравый смысл и предпочесть собственное спасение спасению мира… Но это вряд ли. Наверняка и они, упрямо вскинув подбородки и расправив плечи, пойдут воевать с остальными. Но Ремусу хотелось бы защитить от такого будущего и их, и даже этих глупых слизеринцев, вроде Снейпа или Регулуса Блэка. Тех, которые тянутся к темной магии и рвутся заполучить метки, думая, будто знают все лучше всех – тогда как на самом деле добровольно собираются отправить себя на плаху, просто пока что этого не понимают. А когда поймут – будет уже слишком поздно. Сейчас Ремус уже куда лучше понимает, почему в годы его учебы Минерва иногда поглядывала на него с болью, которую пыталась скрыть, но та с течением лет все равно становилась лишь очевиднее – знала ведь, что за пределами школы его, оборотня, ничего хорошего не ждет. Теперь пришел уже его через самому смотреть на своих студентов со схожей болью на своих плечах. У них за спиной нет груза оборотня. На них пытаются возложить груз еще страшнее – войну. Пусть и знаком с ними всего лишь какой-то месяц, но этого месяца оказалось достаточно, чтобы уже хотеть так отчаянно их обезопасить от всего этого. Только вот выбор того, что делать со своей жизнью после Хогвартса – только за ними, здесь нельзя ничего сделать, бесполезно пытаться наставить на более здравый смысл. Ремус сам гриффиндорец, так что понимает их мышление. Пытаться отговорить ввязываться в эту войну – это почти уговаривать, наоборот, обязательно ввязаться. Просто из гриффиндорского упрямо-благородного принципа. Назло тому, что убеждает, что это не для них и лучше позаботиться о самих себе. О, ну Гриффиндор и правда иногда, как проклятие! Остается только надеяться, что, раз к моменту выпуска им будет лишь по семнадцать-восемнадцать лет, все еще совсем дети, то им просто не позволят тут же отправиться куда-нибудь на передовую. Но проблема в том, что сопротивление лишь распространяющему свое влияние Волдеморту совсем не такое сильное, как хотелось бы, и людей отчаянно не хватает, так что Ремус совсем не уверен, как долго их будут держать в стороне. Тем более, если начнут рваться в первые ряды сами – а уж эти точно начнут. Все эти мысли по-настоящему его ужасают. Поэтому, раз Блэк хочет ребячиться, веселиться, творить подростковые глупости, устраивать розыгрыши – пускай. Заслуживает побыть самым обычным, безобидно идиотничающим подростком. А вот чтобы в числе таких его глупостей оказался преподаватель-оборотень? Ха. Нет уж, это точно слишком. Ему не нужен кто-то вроде Ремуса даже в качестве одноразового интереса, который очень скоро схлопнется и превратиться в ничто. Он для этого слишком дряхлый, слишком усталый, слишком пропитанный мраком и болью, с иссохшимися костями, в двадцать четыре ощущающий себя так, будто ему по меньшей мере семьдесят. Как минимум, страданий точно уже хватило на все семьдесят. Или даже больше. Это не драматизм, простая констатация фактов и суровая реальность, к сожалению. В Хогвартсе достаточно парней и девушек приблизительно возраста Блэка, которые были бы только рады его вниманию. Но нет, конечно же, взгляд пал на что-нибудь недоступно-неприступное – собственного преподавателя ЗОТИ, с которым под запретом какие-либо отношения, кроме официальных, подчиненных формальностям и субординации профессор-студент. Наверное, и это можно назвать чем-то на гриффиндорском. Потому что очень по-гриффиндорски – вместо простого пути выбрать сложный, захотеть чего-нибудь эдакого, пикантного и запретного, так что очень скоро чувство новизны исчезнет и это пройдет. Есть здесь, правда, несколько «но». Например, то, что схлынул уже месяц с начала учебного года, но так и не прошло, а наоборот, будто лишь продолжает укореняться и нарастать. Или то, что Блэк обратил на него внимание еще там, в Хогвартс-экспрессе, не зная, что перед ним преподаватель ЗОТИ на этот год. Но Ремус все еще оставался кем-то постарше, на целых семь лет, выбиваясь этим из привычного окружения, а обилие шрамов, пусть и отвратительных, могло гриффиндорское нутро заинтересовать, заинтриговать своим происхождением. Да и вообще флирт тогда наверняка был просто шуточным, ни на что долгоиграющее не нацеленным. Только вот с тех заигрывания не только не прекратились, но и планомерно переходят на какой-то другой уровень. В нем все меньше показательного и дерзкого, но все больше чего-то тихого, серьезного, может быть, даже чуть-чуть печального, скрытого за широкими улыбками и громкими словами. Взгляды Блэка начинают не только опалять жаром и желанием в них, но и все отчетливее отдают чем-то теплым, щемящим, тоскливым. Таким, что это слишком для простого мимолетного интереса. Что, конечно, немало ситуацию ухудшает. Ну не хватало еще, чтобы простой подростковый интерес, эдакая вариация бунтарства, все это незначительное взяло, да и переросло во что-то действительно серьезное! Но это невозможно. Не должно быть возможно. Так ведь? Вот только и сегодня, проснувшись после первого своего кошмарного – они и не бывают другими – полнолуния в новой должности преподавателя Хогвартса, Ремус тут же напоролся на такие искренне обеспокоенные, мягкие глаза Блэка, что сложно не подумать: такими глазами не смотрят на того, к кому просто мимолетный интерес и это скоро пройдет. Мысли, от которых к горлу подкатывает тошнота. Потому что этот яркий, талантливый парень, способный одной улыбкой завоевать весь мир, точно заслуживает кого-то получше, чем дряхлый, измотанный оборотень без перспектив и будущего в принципе. Который, наверное, самым полезным поступком и может сделать – погибнуть на этой войне за бравое дело и этим оставить хотя бы от своей смерти что-то хорошее, толковое. Но еще кошмарнее другое. Сложно отрицать то, что еще не полностью пришедший в себя, дезориентированный Ремус в первый момент после пробуждения почувствовал трепет и странное сдавливание в грудине, когда так встревоженно и согревающе на него смотрели те серебристые, переливчатые глаза, которые на большую часть мира обычно смотрят холодно и отчужденно, что сильно контрастирует с почти постоянной растянутой на губах широкой, обманчиво-приветливой улыбкой. Конечно, это только ситуацию ухудшает. Ладно Блэк, просто увлекшийся подросток, который не понимает, на что подписывается. Но он-то взрослый человек! Должен понимать, что творит, и не позволять себе таких… чувств даже мимолетно. Как только Ремус наконец проснулся полностью и отловил себя на таких мыслях, тут же полностью отрезав их от своего сознания, то даже подумал, что, возможно, стоит рассказать, что он оборотень. Это точно было бы надежным способом наконец вытравить из Блэка вот это, совсем ненужное, только мешающее ему жить. После таких новостей его беспокойство вместе с любым, даже самым мимолетным интересом, наконец быстро испарились бы. Жаль, что Ремус слишком малодушен для такого решения. Иногда он думает, что Шляпа сильно ошиблась, отправив его в Гриффиндор, да еще и вот так, совсем без сомнений. Хотя, с другой стороны – а какой вообще факультет предназначен для сломленных детей, раз в месяц превращающихся в кровожадных монстров? Тут уж скорее Альбус ошибся, когда позволил ему учиться в Хогвартсе. Теперь вновь ошибся еще сильнее прежнего, когда уговорил работать здесь преподавателем. Прежде, чем согласиться на эту ужасно звучащую авантюру, Ремус неоднократно убедился, что все будут в безопасности и он никого случайно не ранит, не укусит, уж тем более не убьет в полнолуния. Теоретически, раз хижина выдерживала его восемнадцатилетнего на седьмом курсе, то должна была выдержать и его двадцатичетырехлетнего. Верно? Да и не стал бы никто приглашать его на такую должность, предварительно не убедившись в том, что им под силу сдержать оборотня в полнолуние. Но он не мог рисковать. Для того, чтобы пойти на такое, ему нужно было не догадываться в теории, а знать точно. Увериться во всем лично. Поэтому потребовал, чтобы кто-нибудь, какой-то сильный волшебник следил за хижиной хотя бы в первое, еще летнее полнолуние, пока Хогвартс пустовал, а студентов здесь не было, и по-настоящему убедился – все будет хорошо. Либо сам Альбус, либо, может быть, Грюм… По итогу следили они оба, чтобы успокоить Ремуса. К счастью, его беспокойства оказались беспочвенными. Хижина и наложенные на нее защитные заклинания оказались все еще вполне способны успешно выдержать мощь обращающего в полнолуния, разъяренного волка, так что все прошло нормально. Ну, для всех остальных нормально, конечно, не для самого Ремуса, который проснулся весь израненный, с несколькими переломами и новыми шрамами, но это уже не существенно. Не то чтобы он не привык, за девятнадцать-то лет, в течении которых ни одно полнолуние не заканчивалось для него иначе. Так что и первое полнолуние после официального вступления в должность ничем не отличалось. Когда все наконец закончилось и в просветах заколоченных досками окон засверкало рассветное солнце, а Ремус вновь обрел себя, собственное сознание и тело под своим контролем, были лишь боль и кровь, боль и переломы, боль и раны, которые скоро обернуться шрамами. Он уже упоминал боль? Боль-боль-боль. Каждый раз одна сплошная, бесконечная боль. Следом было привычное обеспокоенное лицо Поппи, когда та спешила к нему по скрипучему, старому, исцарапанному когтями оборотня паркету хижины. Он говорил ей, что это не обязательно; твердил, что научился и сам справляться со всеми последствиями, так что может делать это и теперь, находясь уже в Хогвартсе, а ей не нужно беспокоиться и отрываться от собственных дел ради него. То, какой строгий, пронзительный, недовольный взгляд Ремус получит в ответ на это, заткнуло его и без всяких слов. Было очевидно – слушать его чушь Поппи не собирается, а за годы знакомства с ней он отлично уяснил, что спорить с ней бессмысленно. Так что, увидев ее, совсем не удивился: ни смысла не видел, ни сил не имел на то, чтобы спорить с этим присутствием. Как и на стыд, в общем-то, сил не осталось. Хотя перед ней в нем этого чувства по определению не осталось уже давно. Какой уж там стыд, если она видела его в худших состояниях из тех, в которых вообще когда-либо бывал. Поэтому нацарапал в себе силы только на то, чтобы хриплым, наждачным, полуживым голосом спросить: – Никто не пострадал? Ремус не задавал этот вопрос на протяжении предыдущих семи лет после полнолуний – попросту некому было его задать. А он всегда старался держаться в это время так далеко от людей и так хорошо себя запирал, как только мог, поэтому, хотя всегда на всякий случай проверял целостность защитных чар и помещения, в котором находился, точно знает – никогда никого не ранил. Но зато предшествующие этому семь лет своей учебы – задавал постоянно. Каждый раз, как только видел по утру Поппи. Очевидно, об этом не забыли они оба. Потому что он еще успел увидеть, как она, добродушная и улыбчивая в повседневности, но хладнокровная и строгая, несгибаемая перед лицом любых, самых жутких ранений и болезней – посмотрела наполнившимися влагой, понимающе-грустными глазами, тихо шмыгнула носом и шатко, дрожающе улыбнулась прежне, чем произнести так уверенно, как могла, и вместе с тем очень, очень мягко: – Кроме тебя – никто, милый. Как и всегда. Теперь ты можешь отдохнуть. Наверное, ему не следовало подчиняться. Все-таки Ремус больше не студент, не ребенок, он взрослый мужчина, который годами сам о себе заботился все время, в том числе и в полнолуния, после них. Но в этот раз он все-таки позволил себе поддаться слабости. Ощутил, как внутри разливается облегчение – никто не пострадал. Хорошо. А затем поддался тому чувству безопасности и тепла, которое рефлексом выработалось у него в присутствии Поппи за семь-то лет учебы. Точно зная, что уж она с ним и его ранами справится отменно, лучше, чем он сам, и обратно в школу доставит чарами так, что никто ничего не заметил. Поэтому Ремус попытался выдавить из себя ответную улыбку, но даже не помнит, получилось у него это или нет, потому что следом его сознание уже провалилось в темноту. Впервые за семь лет он позволил себе это. После выматывающего полнолуния просто отрубиться. Даже в недавнее летнее полнолуние – не позволил. Заставил себя усилием воли оставаться в относительном сознании, лишь прикрыв мантией свое окровавленное, израненное тело, и выпытывая у своих явившихся в хижину соглядатаев все подробности того, как прошла ночь, пока Поппи наконец не взорвалась и не приказала всем заткнуться до тех пор, пока она не разберется со своим пациентом, потому что… …да, Ремус, ты опять мой пациент, если попробуешь поспорить, Мерлином клянусь, я наложу на тебя силенцио, может, даже обездвижу петрификусом до тех пор, пока не разберусь со всеми твоими ранами, а если вы двое продолжите отвлекать его и меня от лечения, то не побоюсь заколдовать и вас. Они все знали – это не шутка. Уж Поппи может. Поэтому трое взрослых, проходящих через войну мужчины, перед лицом этой воинственной, не приемлющей никаких споров женщины, тут же заткнулись, как провинившиеся мальчишки, и беспрекословно подчинились. Но, хотя Ремус позволил себя залечить, пить какие-либо успокаивающие, приводящие ко сну зелья напрочь отказался до тех пор, пока все-таки не услышит полноценный отчет о прошедшей ночи. Так что здесь поджавшей губы Поппи пришлось недовольно согласиться. Поэтому – да. Это действительно первый раз за семь лет, когда доверился кому-то и разрешил своему сознанию отключился в такой ситуации. Когда ощутил себя в достаточной безопасности для того, чтобы это вообще стало возможным. А в следующий раз проснулся в уже сильно отличающихся от привычных декорациях. То есть, в целом-то все знакомо: знакомый белый потолок, знакомая жесткая, до удивительно удобная койка, знакомая болезненная, неприятная ломота во всем теле, приходящая после полнолуний – то, от чего не могут помочь никакие обезболивающие зелья. Из непривычного – все также знакомый, но очень неожиданный широкоплечий силуэт с темными волосами, забранными волшебной палочкой в небрежный пучок с выбившимися прядями. О, увидеть это Грюм, наверняка принялся бы вопить о том, что именно можно по случайности себе взорвать-оторвать, нося палочку таким образом! Пф. Ну а следом, когда силуэт повернулся, Ремус как раз и оказался под прицелом этих обеспокоенных, теплых серебристых глаза, изрядно выбитый ими из колеи. Вот тогда его, все еще не полностью пришедшего в себя, дезориентированного – и глушило трепетом в сочетании со странным давлением в грудине. Это было одновременно и худшее, и лучшее его пробуждение после полнолуния за все девятнадцать лет. В такие моменты очень сложно убеждать себя в том, что весь флирт Блэка – это просто шутка. Еще сложнее убеждать себя в том, что самому на все это плевать. Ремус не слепой и не совсем тупой, ладно? Да, ему иногда бывает сложно распознать, если с флиртуют – потому что сложно поверить, что кто-то вообще может захотеть с ним флиртовать. Но, как бы парадоксально это ни было, такие случаи и правда случаются, и даже чаще, чем можно было бы подумать. Возможно, еще чаще, если учесть и те случаи, которых все-таки не замечает, предпочитая об этом не думать. Зачем людям заигрывать с Ремусом Люпином? Загадка, которую не под силу разгадать никакой магии. Поэтому полностью игнорировать те взгляды, которыми Блэк иногда прошибает его так, что кажется, ожоги остаются на самых костях… Это уже совсем проблематично. Нужно еще и учесть, что интенсивность этих взглядов не только не уменьшается, но и продолжает увеличиваться в геометрической прогрессии, а твердить себе, будто это только мерещится и на самом деле не существует, становится вовсе невозможно. Но еще хуже все становится, когда Блэк смотрит вот так, как сегодня. Не с интенсивным жаром, будто Ремус действительно тот, кого можно так сильно желать – это еще было бы лишь половиной проблемы. А с теплом, с мягкостью, со светом, будто он тот, кого можно не просто желать, но еще и желать не только в физическом смысле. Это же просто катастрофа! Уже одно то, что Блэк может его по-настоящему, действительно хотеть – непонятно и непостижимо. Но это хотя бы то, что точно прошло бы пережилось бы без лишних проблемы. Сердца не разбиваются лишь от невозможности потрахаться с тем, кого хочется. А вот хотя бы мизерная вероятность, что он может хотеть от Ремуса чего-то большего. При этом Блэк еще и прямо заявил, что беспокоился. Что Поттер пытался рационально убедить – все наверняка в хотя бы относительном порядке, может быть уйма причин для отсутствия их преподавателя, вряд ли это что-то действительно ужасное, и был прав, в общем-то. Раз никто не поднял тревогу, никаких по-настоящему беспокоящих признаков нет, значит, и переживать не о чем. Но логичные доводы не сработали. Он все равно ломанулся сюда, как только смог. Проверить лично. Убедиться. После такого уже даже не сделать вид, что у Блэка были другие, какие-то более здравые причины в Больничное крыло примчаться – это и хорошая новость, и плохая. Ремус, безусловно, рад, если его привели сюда не какие-то собственные проблемы и раны. Но вот что ему делать с тем, что привело все-таки беспокойство за своего преподавателя ЗОТИ? При том, он ведь, проснувшись, сначала увидел спину. А значит, Блэк провел здесь какое-то время и уже собирался уходить. Пришел просто убедиться – с его бестолковым профессором все в порядке, но не пытался разбудить, никак побеспокоить, просто тихо побыл рядом, проверил, что тот правда в относительном порядке, успокоился, а потом также тихо попытался уйти. Если бы что-то не разбудило – возможно, простое присутствие кого-то рядом или какая-то чуйка, – то и не узнал бы, что он здесь был. Еще и этот его рассказ о прозвищах… Это же такое сущее ребячество! Но почему-то вместо раздражающего оно показалось милым и трогательным, ничего плохого в таком ребячестве даже в семнадцать лет увидеть не получается. Умей все вот так по-доброму ребячиться, даже будучи уже взрослыми – это было бы не так уж плохо. А то, что Блэк придумал прозвище и ему… Волк, воющий на луну. Лунатик. Ха, если бы он только знал! Какую-то секунду Ремус был в ужасе, думая, что тот все понял; ему тело этим чувством на мгновение сковало без возможности не то, что шевельнуться, даже вдохнуть-выдохнуть. Но потом в голову пришла здравая мысль, что, будь все так, и тогда он точно не был бы настолько веселым и расслабленным, искренне обеспокоенным и теплым. Догадка только подтвердилась тем, каким удивленным, озадаченными и даже чуть обеспокоенным выглядел Блэк, явно уловив эту реакцию. Так что страх отпустил. Напряжение ушло и тело вновь расслабилось. Очевидно, что он ничего не понял, а иначе разговор был бы другим, да и с другим человеком, пожалуй – тем, кто сказал бы ему, что пора собирать вещи и отправляться отсюда. Возможно, сразу в Азкабан. Вероятность всегда существует. В Министерстве только рады были бы засадить очередного оборотня за решетку, отдать его дементорам, выставить приспешником Волдеморта, зацепившись за любые фальшивые свидетельства этого, не проверяя их подлинность, и приписать себе хоть какую-то мизерную победу. Так что очевидно – Блэк лишь совершенно случайно настолько в точку попал своим прозвищем. Но то, как он умудрился это сделать… На несколько мгновений это сковало все внутри мраком, только вот направленным не на него. Лишь на самого себя. Хотя само прозвище-то безобидное, даже трогательное. Добродушное. Произнесенное с незаслуженным улыбчивым теплом. Тогда-то и мелькнула мысль, что стоило бы сказать ему правду, чтобы осознал наконец, с кем все -то время заигрывать пытался – наверное, это все-таки стоило сделать и плевать на последствия. Не хотелось бы подводить Альбуса, конечно, которому уже на втором месяце учебного года пришлось бы искать нового преподавателя ЗОТИ. Но, впрочем, сам виноват. Ремус предупреждал его, что это ужасная идея! Хотя это не тот случай, когда ему хотелось бы наглядно продемонстрировать собственную правоту, конечно. Зато Блэк остыл бы. Перегорел. Одумался наконец. Понял бы, за кого он переживал – оборотня после полнолуния! Подавляющее большинство испытали бы смесь из отвращения и страха. Но все, что Ремус смог на практике – отделяться глупым и неубедительным хроническая-болезнь-обостряющаяся-раз-в-месяц. Ну да, обостряющаяся вырастающими клыками, шерстью и повышенным уровнем кровожадности. Что за невероятная прелесть! Омерзительно. Хотя, может быть, и не придется ничего рассказывать самому, прямым текстом, а тем самым подводить того, кто эту работу дал. Или искать на такое признание свою хваленую – и явно несуществующую – гриффиндорскую храбрость. Все-таки Блэк очень умен и наблюдателен, так что, если предоставить ему достаточно подсказок, намеков… Тогда жизнь Ремуса, скорее всего, обречена. У отпрыска знаменитых Блэков из Священных двадцати восьми, пусть даже – по слухам, которых не избежать, как ни пытайся – выжженного с семейного гобелена, все еще наверняка есть достаточно влияния, чтобы полностью уничтожить одного несчастного оборотня, без какого-либо шанса из этого выкрутиться. Впрочем, будто его жизнь и без того не обречена еще с пятилетнего возраста. Так что… Какая разница вообще? Пусть догадается. Пусть испытает то презрение и отвращение, которое должен. Пусть это прекратится до того, как и правда – не дай Мерлин! – перерастет из простого интереса во что-то большее. Только вот… Действительно ли Ремусу так сильно хочется, чтобы он наконец перегорел?.. Впрочем, это совсем неважно, чего там ему хочется. Никогда не было важно. Значение имеет только то, что правильно, а это точно было бы правильно. Теперь, когда Блэк ушел – отчего-то, кажется, в конце смутившись, но понять бы еще, что именно и в какой момент пошло не так? – а зелья Поппи выпиты, Ремус лежит бесполезным балластом и пялится в потолок. Ненавидит тот факт, насколько все еще слаб, до невозможности убраться наконец из Больничного крыла или заняться хоть чем-то полезным. Можно было бы почитать, но у него при себе, конечно же, ничего нет, и хотя на простенькое акцио сил, может, и хватило бы, заставлять свои и без того зачастую потрепанные книги лететь через весь Хогвартс и рисковать тем, что они вовсе рассыплются постранично, не очень-то хочется. Беспокоить Поппи своими глупостями и капризами, требуя ему какую-нибудь книгу принести, не хочется тем более. Тем более что очень может быть – это ее только возмутит, и он получит разве что лекцию о важности отдыха. Нет уж, спасибо. Семь лет на постоянной основе слушал. Так что остается лишь пересчитывать уже и так уйму раз, еще во времена своей учебы пересчитанные трещины на потолке, выискивая новые. А затем, ради хоть какого-то разнообразия, чтобы сменить вид у себя перед глазами – Ремус чуть поворачивает голову и скашивает взгляд набок. Вдруг замечает лежащую на тумбочке шоколадную лягушку. Удивленно моргает. Ну и откуда она там? Неужели, Блэк притащил и оставил еще до того, как попытался уйти незамеченным? Сердце отчего-то болезненно сжимается. Потянувшись, Ремус утаскивает ее, ловя себя на том, что уголки губ приподнялись вверх. Понимает, что она выглядит чуть примятой, будто упаковку очень долго таскали в сумке или в кармане, только по случайности вспомнив в нужный момент. Но при этом и не совсем уж старая – со сроком годности все нормально. Это только доказывает, кто именно такой импровизированный подарок оставил – очень похоже на одного невероятно умного, но чуть-чуть бестолкового студента. Уголки губ приподнимаются выше. Распаковав, он откусывает от лягушки, ловя себя на том, что настроение тут же приподнимается, а сил становится куда больше. Можно, конечно, списать все на целительное воздействие шоколада… Но кого Ремус обманывает? Нет, шоколад и правда во многом полезен – в ограниченных, контролируемых количествах, конечно, – и сам будет первым, кто станет отстаивать эту мысль. Только вот в данном случае явно куда более целительным эффектом обладает осознание того, кто именно его оставил. Если карточку он, не собиравший их вообще никогда, даже во времена собственной учебы, утаскивает с твердым намерением сохранить, то никто все равно не узнает. О, Мерлин великий. Когда именно Ремус стал настолько безнадежен? К ужину он чувствует себя уже достаточно сносно, чтобы наконец, после небольшого сопротивления и недовольства Поппи, с кряхтением вытащить себя из кровати. Ну правда как семидесятилетний старик! Или как сто двадцатилетний? Сколько там Альбусу? Потому что он явно поживее будет. Чувствовать себя так в двадцать четыре – это, конечно, само по себе та еще катастрофа. Но не то чтобы Ремус мог в полной мере что-то с этим поделать, полностью преодолеть, как бы ни пытался. Следующие несколько дней после полнолуния – тот еще кошмар. Но это все равно лучше, чем неделя на взводе до полнолуния. Хотя выбор, конечно, получается тот еще. Следом он благодарит Поппи от всего своего оборотнического сердца. Ему сложно отрицать, что это все-таки приятно – когда вновь есть кто-то, кто может помочь ему с ранами после полнолуния и не нужно лечить себя самому, преодолевая неизвестно какими несуществующими силами собственное полуживое состояние. Тем более приятно, если этот кто-то еще и смотрит с таким искренним, почти материнским теплом, без тени страха и не считая его чудовищем. Даже если чудовищем Ремус и есть. Так что хотя бы на ужин в Большой зал ему прийти удается. Мимо внимания не проходит то, как Блэк, до этого вяло ковырявшийся в своей тарелке, тут же вскидывает голову и весь загорелся солнцем, вспыхивает настоящей, освещающей все помещение улыбкой, в нем вообще будто второе дыхание зарождается, как только замечает, что зашел Ремус. Это оказывается до того ярко, что едва удается не зажмуриться. Какой кошмар. Вот и что ему с этим делать? Как с таким прикажете справляться?! Кажется еще сложнее, чем проблема полнолуния – чтобы привыкнуть к этому хотя бы было девятнадцать лет. А тут как удар под дых, от которого не увернуться, пока по диафрагме все продолжают и продолжают прилетать новые. Да, он ни на секунду не забывает, что Блэк – его семнадцатилетний студент, но, может быть, в каком-то смысле это лишь отягощает вину Ремуса. Потому что он ловит себя на том, что ему становится все сложнее отвести от собственного студента взгляд, что все чаще выискивает лицо собственного студента в толпе остальных, что из-за глупого флирта собственного студента все сильнее тянет улыбаться, а сопротивляться этому становится все труднее. Даже постоянные напоминания самому себе о том, что это твой собственный студент, да очнись ты уже, Люпин, и прекрати все это совсем не помогают. Сириус Блэк – это стихия. А Ремус Люпин – просто жалкий, слабый смертный. Стоит ли удивляться, что его этой стихией планомерно сносит? Удивляться, может, и не стоит, но на оправдание это все равно не тянет. Взрослый же человек! Как вообще можно на все это повестись? Его не должен привлекать собственный студент, пусть даже совершеннолетний, выпускник, невероятно-ужасно-взрослый – как утверждает сам Блэк, – и красивый настолько, что дышать становится только сложнее и сложнее. Казалось бы, со временем можно уже начать привыкать к этому виду и начать спокойно его воспринимать, но нет, становится только хуже и хуже. Все это – просто объективный факт. Он уверен, что далеко не единственный, кого оказывается под таким эффектом. Просто другой вопрос в том, что ему, как преподавателю, нельзя себе позволять под эффектом оказываться. Но внешние выдающиеся данные Блэка – это даже не половина беды, куда меньше половины. Потому что еще он – очень умный, начитанный, талантливый, забавный, с такой улыбкой, что ею можно было бы разрушать и создавать миры… И Ремусу нужно уже перестать перечислять мысленно все достоинства собственного студента, это явно не помогает! Какой же он все-таки ужасный человек. Будто мало того, что и так монстр, потому что оборотень – так еще и нужно теперь начать пялиться на Сириуса Блэка! Альбус должен уволить его. Срочно. Вот прямо сейчас. Еще и Минерва с этими ее шуточками на этот счет… Что самое ужасное – она, кажется, заметила, что Ремус начал невольно на Блэка поглядывать, но вместо того, чтобы осудить и прогнать его из школы. Только улыбается слишком уж понимающей, хитрой улыбкой. Еще и бросает время от времени какие-нибудь кошмарные комментарии вроде: – Мог бы сделать мне одолжение и наконец уже двинуться в нужном направлении, Ремус. Этим ты обеспечил бы мне немалый выигрыш в тотализаторе… – Ничего не хочу об этом знать, – тут же отрезает, услышав это и прервав ее, Ремус. – Ни слова больше о том, какие именно вы тотализаторы устраиваете на то, что там собираются делать ваши студент и преподаватель, профессор Макгонагалл, – делает он акцент на последних словах, пытаясь изобразить лучший строгий тон своего бывшего декана. – Уж не знаю, о каких там абсурдных вещах ты подумал, но я подразумевала лишь невинное распитие чая. Даже не могу представить, в каком восторге был бы от этого бедный, изнывающий мистер Блэк, – чопорно отвечает Минерва, только веселый блеск в глазах сполна ее выдает. Не зная, что ответить на такое, Ремус лишь открывает и закрывает рот, а потом под ее смех уходит. Что за невыносимая прекрасная женщина! Безусловно, он безмерно уважает своего бывшего декана и нынешнюю коллегу, но иногда, совсем немного, вот прямо чуть-чуть, ее хочется убить. О чем, кажется, сама Минерва отлично знает и этим эффектом наслаждается, лишь продолжая осознанно его усиливать. Конечно, Ремус ничего не собирается делать с тем, что, ну… начал – или не начал, кто знает? – засматриваться на Блэка и вообще контролирует себя и не подает виду. Но ужасен уже сам факт того, что засматривается! Потому что… Ладно, да, засматривается, еще и как. Хотя бы перед самим-то собой нет никакого смысла притворяться, будто это не так. Тут игнорировать что-либо бессмысленно, нужно придумывать, как справляться. Всего лишь какой-то месяц прошел, а он уже докатился до такого. Что ж тогда дальше-то будет? Просто какое-то… Ремус Люпин в бессмысленном сопротивлении. Потому что – сопротивляться Сириусу Блэку? Кто вообще на такое способен?! Это же нужно быть как минимум богом ему под стать, а не простым смертным! …так, ну вот это уже точно был какой-то драматизм. Постоянное пребывание в окружении подростков – а особенно одного конкретного подростка – явно плохо на него влияет. А неделя до полнолуния стала и вовсе кошмарной. Еще кошмарнее обычного. Потому что в это время, даже когда дни куда более спокойные, контролировать что-то глубинное, темное, звериное в самом себе становится все сложнее с каждым приближающим к витку персонального ада днем. Но Ремус все равно контролирует, конечно, он не собирается терять на капли того контроля над собственной жизнью, который может отвоевать. К сожалению, на этот раз это значило, что его начало тянуть к Блэку со все более нарастающей силой. Такого с Ремусом никогда раньше не случалось, подобные порывы обычно для него в принципе чужды. Ему самому ни разу до недавнего времени не приходилось ощущать притяжение к кому-то настолько сильное, чтобы это хоть сколько-нибудь граничило с потерей контроля, а его волк, конечно же, обычно хочет заливать свою глотку кровью и слышать хруст костей. Так что глушить эти, оборотнические, посторонние и незнакомые для человеческой стороны порывы он научился уже давно и вне полнолуния вполне в этом преуспевает. Даже когда кто-нибудь выводит из себя настолько, что почти, почти ощущает себя способным на убийство, под силу это в себе задавить, затолкать глубже, оскалиться, уничтожая порыв настолько, насколько возможно, и пойти дальше. Но вот желание, направленное на Блэка… Оно-то принадлежит как раз Ремусу-человеку, а кровожадная натура волка его лишь усиливает, многократно множит. Потому справляться в последнюю неделю перед полнолунием с тем, с чем обычно разобраться все-таки в состоянии, стало намного, намного сложнее. Прибавить к этому можно еще и тот факт, что, раз раньше такого с ним не случалось, ему не особенно-то и известно, как что-то такое вообще преодолевать – настолько это непривычно, незнакомо, выбивает из колеи. Наложить все это на продолжающую нарастать ближе к полнолунию силу волка – и контроль начинает трещать по швам с мерзким звуком. Но Ремус, безусловно, в любом случае продолжал держать себя под контролем, сцепив зубы, внутренне на волка – и самого себя – рыча, не позволяя перехватить управление до тех пор, пока не окажется в точке, где это уже станет невозможно. Скорее уж он извернется и перегрызет себе глотку, чем причинит вред кому-либо, в том числе и Блэку. Особенно Блэку. В то время, пока еще остается человеком и может это обуздать. В качестве волка, конечно, также делает все, чтобы никому не навредить – но там, к сожалению, о контроле самого Ремуса речи уже не идет. Как бы он ни старался – это просто невозможно. Есть такие вещи, которые нереально преодолеть никакой, даже самой мощной силой воли. Потому становится только еще важнее никогда, ни за что не позволить себе хоть на секунду контроль потерять, пока может держать его в собственных руках. Тогда у него уже не будет никакого оправдания в виде полнолуния для самого себя, но никакого оправдания и не захочет. Даже за полнолуния себя оправдывать не хочет. Если бы только Блэк знал о нем всю уродливую, отвратительную правду… но он не знает. Не понимает, о ком беспокоиться. Не понимает, из-за чьего присутствия так загорается. Стоит только подумать, как бы начал реагировать, если бы знал… Хочется отвернуться и проблеваться из-за отвращения к самому себе. Такого отношения к себе Ремус не заслужил и никогда заслужить не сможет. Потому что никогда не сможет избавиться от этой части себя. Как бы ни жаждал ее из собственного нутра вырвать. Когда он выходит из Большого зала одним из первых, пока большая часть школы все еще остается там, то с удивлением осознает, что его уже ждет в какой-то момент поразительно незаметно выскользнувший чуть раньше, привалившийся к стене в пустынном коридоре Блэк, который тут же вскидывает голову, выпрямляется и весь радостно загорается, как только видит Ремуса. Вновь эта лучистая, искренняя улыбка. Вновь это теплое, светлое сияние серебристых глаз. Вновь это легкое, едва уловимое остаточное беспокойство. Вновь это все, такое незаслуженное, тянущее к себе и вызывающее тошноту в одинаковой степени – потому что нет у него права на то, чтобы тянуло. Никогда не будет. – Очень рад вновь видеть вас в рядах нас, живых и благоухающих, профессор Люпин! – принимается жизнерадостно и весело паясничать Блэк, но следом спрашивает уже чуть осторожнее, с не таким сильным, но все же отчетливым беспокойством: – Вам и правда уже лучше? Оказывается просто невозможно удержаться от ответной короткой и теплой, успокаивающей улыбки, когда Ремус отвечает: – Да, мистер Блэк. Как видите. Каким образом вообще можно ничего не почувствовать, когда кто-то настолько искренне беспокоится? Пусть это и незаслуженно. Только вот, видимо, не нужно было добавлять последние два слова. Потому что Блэк вдруг решает в кои-то веки выказать удивительное, несвойственное ему послушание в самый неподходящий для этого момент и действительно присматривается, окидывает его внимательным взглядом и, похоже, оказывается не очень-то увиденным удовлетворен. Тут же он немного мрачнеет, улыбка его приглушается, а следующие слова звучат вновь с более очевидным проблеском беспокойства: – Если честно, то выглядите вы так, будто вам не помешало бы провести еще хотя бы немного времени в Больничном крыле. Вы уверены, что не рано оттуда вышли? Как вас вообще мадам Помфри в таком состоянии выпустила? Вы, часом, не сбежали от нее, профессор Люпин? Нужно ли мне пойти к ней и нажаловаться на вас? Хотя Блэк произносит последние вопросы показательно-весело, за всем этим в нем проглядывает беспокойство и даже строгость. Будто, если сейчас выясниться, что Ремус и правда сбежал в самоволку – и правда пойдет на него жаловаться. Сам лично обратно к Поппи притащит, если понадобится. Сделав преувеличенно-большие, полные ужаса глаза – что лишь где-то наполовину притворство, вообще-то, – он отвечает трагичным голосом: – Не вздумайте, мистер Блэк! Никуда и ниоткуда я не сбегал. Но Поппи… э-э-э, мадам Помфри, – спешно исправляется Ремус, запоздало вспомнив, что негоже перед студентом по имени ее называть, – если услышит от вас, что мне явно не мешало бы еще не мешало бы там побыть, не выпустит меня оттуда… возможно, больше вообще никогда! Если это и преувеличение, то лишь небольшое. Была бы воля Поппи на это, и она, наверное, как минимум держала бы его в этом кошмарном, стерильно-белом месте неделю до полнолуния и после полнолуния. А в остальное время отпускала бы на волю только в случае хорошего поведения, ага. То есть, возможно, не отпускала бы никогда. По ее меркам даже читать тогда, когда приказано отдыхать, уже на хорошее поведение не тянет. Так что Ремус действительно немного в ужасе от мысли, что Блэк пойдет жаловаться на него. Кто знает, к каким катастрофичным последствиям это может привести! Бесполезно доказывать Поппи, что он уже взрослый мужчина, способный сам о себе позаботится – в ее глазах, наверное, навсегда останется одиноким, нелюдимым мальчиком, о котором нужно заботиться. – Вот смотрю на вас, и начинаю склоняться к мысли, что она права, – подозрительно и строго щурится Блэк, а Ремус, каким бы взрослым мужчиной, преподавателем, профессором, кем-то там еще ни был, не может удержаться от того, чтобы зыркнуть на него недовольно и буркнуть себе под нос: – Предатель. Хотя у Блэка отчетливо дергаются уголки губ, а в глазах начинают плясать веселые бесенята, он все равно сохраняет строгий и невозмутимый вид, когда отвечает: – Если это сохранит вам здоровье, о котором вы сами, похоже, не очень-то умело и рьяно заботитесь, то можете считать меня предателем. Хотя знаете, что? Тогда меня может считать предателем хоть целый мир! – немного драматично провозглашает он, раскидывая театрально руки. Теперь уже Ремусу приходится сдерживать подергивание губ. – Вы же понимаете, что, если меня на постоянной основе запрут в Больничном крыле, то я не смогу вести у вас уроки ЗОТИ? – хладнокровно интересуется он. Но Блэк легко, чуть развеселенно парирует: – Не проблема. Если преподаватель ЗОТИ не идет к студентам, то студенты идут к преподавателю ЗОТИ. Я лично всех организую и притащу к вашей больничной койке. Уверен, даже слизеринцы на это согласятся. Будут, конечно, строить недовольные рожи и много ныть, и все равно согласятся… – Правда думаете, что мадам Помфри вам это позволит? – вскидывает брови и хмыкает Ремус. Но Блэк лишь на секунду сдувается, выбитый этим справедливым замечанием из колеи, чтобы тут же вновь воодушевиться, заухмыляться сияюще и с энтузиазмом ответить: – Ну вот и отлично! Кому они вообще нужны? Все будут знать, что я пытался. И вы пытались. Но раз не сложилось… то, ах, какая жалость, – с притворной горечью разводит он руками, и тут же вновь довольно, хитрюще ухмыляется, продолжая с интенсивнее заплясавшими бесами в глазах: – Если уж так сложилось, то вы можете провести индивидуальные уроки. Исключительно для меня. Это будет такое тяжкое бремя, лишиться компании своих сокурсников… особенно слизеринцев… Вы же знаете, как я их обожаю, профессор! Милейшие люди, право слово. Но так уж и быть, исключительно ради вас, я готов на это пойти. Мадам Помфри меня обожает, потому что меня все обожают, а кто не обожает, те сами виноваты и дураки. Так что, уверяю вас, я найду к ней подход и меня она точно оне выгонит. Так что как насчет того, чтобы уже начать продумывать индивидуальную… кхм… программу для меня, профессор Люпин? Напоследок Блэк многозначительно ухмыляется и поигрывает бровями, при этом подаваясь чуть ближе, слишком уж показательным движением облизывая губы и сверкая глазами, где шутливое озорство мешается со слишком уж серьезным, ярким жаром, намекающим на том, что шутки шутками… Но он явно был не против, если бы эта конкретная шутка воплотилась в жизнь. Ну до чего же с ним все-таки сложно. Лишь бы только не концентрироваться на размышлениях о том, чего бы это там ему хотелось от таких индивидуальных занятий, Ремус предпочитает сконцентрироваться на шуточной части этой тирады и все-таки коротко смеется, отвечая с улыбкой: – Я должен был догадаться, что вы вывернете все каким-нибудь таким образом. Вы все-таки невыносимы, мистер Блэк, – но он и сам слышит, что звучит это слишком мягко для хоть какого-то осуждения, и продолжает более серьезным, успокаивающим тоном: – Уверяю вас, это действительно обычное для меня состояние. Через несколько дней я уже вновь буду, как новенький. Вы даже не вспомните и не поймете по мне, что я чем-то болел. Насколько же при этом Ремус ненавидит тот факт, как от такой настоящей, неприкрытоой тревоги Блэка внутри против воли разливается тепло. Не то чтобы в его жизни совсем не было людей, которые о нем беспокоились бы. У него есть Пандора, лучшая подруга, которая искренне о нем заботится. У него были родители, которые защищали и берегли его, как могли, особенно учитывая, что при этом боялись, и все равно не сдавались, не бросали. У него даже оставалась Поппи, которая в годы учебы пеклась о нем и его здоровье куда больше, чем должна обычная медсестра, относилась к нему к нему с материнским, таким огревающим теплом и очень, так сильно помогла. Но беспокойство Блэка… Это совсем другое. У этого совсем другие, незнакомые Ремусу оттенки: переплетение заботы и жадности, нежности и желания, чего-то согревающе-теплого и обжигающе-жаркого, и это все просто какая-то катастрофа. За что Мерлин и Годрик послали ему испытание в виде Сириуса Блэка?! Ремус – слабый человек! Он не вывозит! Помогите! Девятнадцать лет из полнолуния в полнолуние терпеть мучительную боль и превращение в монстра и то проще, чем сопротивляться одному-единственному Сириусу Блэку Ладно, Ремус немного драматизирует. Но только немного! Ох уж эти драматизирующие плохо влияющие на него подростки. – Можете ли вы винить меня за то, что я не особенно вам в этом верю? – вскидывает бровь Блэк, но следом, как ни странно, вздыхает тяжело, с силой, так, будто сдается, и добавляет ворчливо: – Но ладно. Хотя и похоже, что единственный человек, которого вам нельзя доверить – это вы сам, вам действительно виднее. Если вы так говорите… При этом он все еще поглядывает на Ремуса с беспокойством и подозрением, а затем взгляд серебристых глаз скользит по его лицу и вдруг останавливается… На шраме под челюстью. Том самом, который оставила ему прошедшая ночь. На мгновение внутри все обмерзает. Это ведь простое совпадения, верно? Не мог же Блэк заметить, что этот шрам новый?.. Да ну нет, это невозможно. У Ремуса столько шрамов на лице, что заметить новый можно, только если часами пристально его разглядывать и целенаправленно запоминать каждый. Кто вообще на такое пошел бы? Он даже сам не уверен, что распознал бы новые на собственной коже, если бы ему не приходилось лично их получать, успевая сполна почувствовать процесс. Да и Блэк, никаких вопросов не задавая, подозрений свыше тех, которые уже есть, не выказывая – уже взгляд спокойно отводит от шрама, возвращая его, пристальный и изучающий, глазам Ремуса. Который как раз из-за этого медленно выдыхает и постепенно расслабляется. – Ну, тогда я пойду. Спокойной ночи, профессор, – бросает он, отрываясь от стены, отворачиваясь и начиная идти по коридору, который уже начал постепенно заполняться студентами, пока они говорили. Но затем вдруг останавливается. Оборачивается. Растягивается губы в нахальной, смертоносно-сияющей улыбке, которая за последний месяц стала уже даже слишком хорошо знакома Ремусу, и произносит, понизив голос до дразнящих и наглых, даже показательно-интимных оттенков хрипотцы: – Ах да. Считаю обязательным добавить. Даже когда вы выглядите, как живой полутруп на смертном одре, это не делает вам менее горячим. Ремус моргает. Отстраненно думает о том, как хорошо, что после целого месяца, в течение которого Блэк продолжал с ним флиртовать, весь Хогвартс успел привыкнуть к таким его репликам в адрес своего преподавателя ЗОТИ, так что никому они хоть сколько-то подозрительными не кажутся. А затем не выдерживает и начинает хохотать. Он должен был знать, что Блэк что-нибудь такое выдаст, верно? Тот целый день обходился без подобных комментариев и вел себя относительно прилично! Даже перед этим, когда рассуждал об индивидуальных занятиях ничего такого, за гранью, прямым текстом все-таки не выдал. Было бы так на него непохоже, если бы он вдруг хотя бы напоследок не выдал чего-нибудь эдакого. – Вы сущая катастрофа, мистер Блэк, – весело отвечает отсмеявшийся Ремус. …катастрофа, которая меня погубит, – не договаривает он. Улыбка Блэка становится только еще шире и нахальнее, только смертоноснее в своем сиянии, а блеск в его глазах еще ярче, бесы отчетливее, когда он отвечает: – Все для вас, профессор Люпин. После чего разворачивается и на этот раз действительно уходит, а Ремус недоверчиво смотрит ему вслед и качает головой. Лысые яйца Мерлина – тем самым цитируя одного Сириуса Блэка. Во что он вляпался, когда согласится на эту работу?