Его интересует только один взгляд

Вообще-то, Сириус считает, что Джеймс Поттер – это подарок миру, которого тот не заслуживает, но отчаянно в нем нуждается. А тем более – подарок конкретно ему самому, которого заслужить и за всю жизнь вряд ли сможет, но понятия не имеет, как бы выжил без него. Утверждение, которое только в очередной раз подтверждается фактами. Конечно же, он изначально догадывается, что его лучший-друг-брат-платоническая-родственная-душа не оставит без внимания такой факт, как грядущее восемнадцатилетие. Даже в собственных ушах Сириуса это звучит довольно знаменательной датой. Хоть он и уже совершеннолетний по магическим меркам, но, вроде бы, в этом возрасте совершеннолетними становятся и магглы? В общем, это точно кажется отличным поводом для эпичного празднования. Только вот, если бы в его жизни не было Джеймса, Сириус почти уверен, что просто проигнорировал бы этот день и предпочел бы, чтобы о нем вообще никто не вспоминал. Во многом из-за того, что без своего лучшего друга он наверняка не выбрался бы из того проклятого дома, не нашел бы для этого ни сил, ни стимула и причин, а пафосные, вычурные, показательные празднования там, в окружении чистокровных снобов, всегда были той еще пыткой, во время которой нужно корчить из себя такого же чистокровного сноба. Снова и снова напоминать себе, что нельзя взрывать эти высокомерные рожи бомбардой, ненавидя каждую секунду нахождения рядом и с ними и выслушивания льющейся из них грязи. Ради того, чтобы помучить таким образом, дражайшая маменька могла бы даже на день вызвать его из Хогвартса и устроить демонстративное, громкое празднование восемнадцатилетия наследника чистокровнейшего и благороднейшего семейства, шипя тому самому наследнику самые кровожадные угрозы на случай, если посмеет хоть на секунду отступиться от уготованной ему роли идеального чистокровного сына и предписанного сценария. Бр-р-р. Даже задумываться об этом не хочется. Сириус точно к этому моменту уже окончательно рехнулся бы, если бы оставался там до сих пор. К счастью – он не остался. А Джеймс в его жизни все-таки есть. Поэтому вместо того, чтобы внутренне содрогаться при мысли о своем дне рождения, наоборот – его предвкушает, уверенный, что тихо этот день точно не пройдет, но в очень хорошем смысле. Так что, конечно же, Сириус еще задолго до самого события уже знает, что наверняка грядет какая-нибудь масштабная вечеринка в гриффиндорской гостиной, уйма подарков, литры огневиски и все такое. На самом деле, Джеймс и скрытным-то не особенно умеет быть. Для начала, у него на лице все всегда почти буквально написало – напечатанный на лбу текст не сделал бы его еще более очевидным, это просто невозможно. Даже странно, как им годами удается проворачивать столько шалостей, если он настолько прозрачен и вообще ужасен во вранье. Хотя, возможно, это просто сам Сириус слишком хорошо свою платоническую-родственную-душу знает, а остальные могут быть куда более слепы. Еще он бы поставил на то, что во многом срабатывают фирменные щенячьи глаза Поттера, которым даже Макгонагалл почти не умеет противостоять. Как расплата за только почти – уйма отработок, на которых они побывали за эти годы. Зато ни о чем не жалеют! Но, помимо этого, ему также совершенно несложно в подтверждение своего и без того уверенного знания уловить уйму признаков, которые начинают вовсю сыпаться на макушку еще где-то за неделю до предполагаемого эпичного дня. То есть, стоит отдать Джеймсу должное – он явно пытается все скрыть и притвориться, будто ничего особенного не происходит. Правда. Старается так сильно, что это даже умиляет. Поэтому Сириус, в свою очередь, еще старательнее притворяется, будто не замечает всех этих его невероятно-таинственных-и-очень-секретных перешептываний с их однокурсниками или, например, того, как он то и дело отлучается по каким-то своим невероятно-важным-делам, о которых ну никак не может рассказать, хотя обычно они легко всем друг с другом делятся. Несколько раз, видимо, в попытке этой нестыковки избежать, Джеймс даже использует Снейпа в качестве отговорки, явно пользуясь тем фактом, что Сириус скорее с Астрономической башни без палочки и метлы на прогулку сходит, чем станет расспрашивать, чем там эти двое занимаются. Фу. Он, конечно, уважает выбор своего лучшего друга – который все еще продолжает отрицать, что между ними с этим слизеринским упырем вообще что-то есть, а это вряд ли надолго. Но подробности того, насколько именно между ними ничего-такого-нет-заткнись-Бродяга ему точно не нужно знать. Во имя сохранности собственной и без того покоцанной блэковской психики. Так что это даже могло бы сработать в качестве отговорки. Могло бы – если бы Джеймс не забыл о существовании карты, которая, хоть и работает кривовато и со сбоями, легко выдает этого врунишку и показывает, что его нет не только рядом со Снейпом, но и в Хогвартсе вообще. А Сириус ставит на то, что он прокрадывался в Хогсмид за едой и выпивкой для вечеринки. Но все еще не пытается Джеймса на вранье уличить, испытывая прилив братского тепла и привязанности из-за этих стараний и репетируя свое очень удивленное вау-вот-это-да-вечеринка-ну-кто-бы-мог-подумать-у-меня-вот-и-в-мыслях-не-было-така-а-а-а-а-а-ая-неожиданная-неожиданность-состоящая-из-сплошных-неожиданностей лицо, которое продемонстрирует, когда зайдет в гриффиндорскую гостиную и обнаружит там итог всех очень секретных приготовлений. Хотя оказывается очень сложно удержаться от того, чтобы несколько раз поехидничать и поддразнить его на эту тему. Просто лишь бы полюбоваться тем, как он будет обливаться холодным потом и пытаться из ситуации выкрутиться. Ну а кто бы удержался? Как, например, в тот раз, когда Сириус обнаруживает Джеймса, ночью крадущегося из их спальни, сам подкрадываясь к нему в ответ и в тот момент, когда он собирается набросить на себя мантию-невидимку, провозглашает таинственным замогильным шепотом: – А куда это ты собрался, Поттер, и нужно ли мне начать оскорбляться из-за того, что меня не позвали? Сириус считает – ему должны выдать Орден Мерлина первой степени за выдающийся показатель выдержи, потому что он не начинает ржать и сохраняет невозмутимо-строгое выражение на лице, когда Джеймс в ответ подпрыгивает фута на два и тоненько взвизгивает. Рядом на койке Питер издает какой-то недовольный звук, но переворачивается на другой бок и продолжает похрапывать – этого сложно разбудить даже воплем в ухо, надежно проверено за почти семь лет проживания в одной спальне. – Пресвятые тапочки Годрика! Сириус! Нельзя так пугать! Хочешь довести меня до разрыва сердца в семнадцать?! – возмущенно спрашивает резко развернувшийся к нему Джеймс с широко распахнутыми глазами и ладонью, прижатой к тяжело вздымающейся от остаточного испуга грудной клетке. – Драматизировать – это моя привилегия, вообще-то. Не смей у меня ее отбирать. Все равно не получится, – отвечает Сириус, пытаясь изобразить одновременно закатанные глаза, строгость и невпечатленность. Считает, что отлично с этой миссией справляется. А затем прищуривает подозрительно глаза и, обвинительно тыцнув в Джеймса пальцем, произносит: – Но даже не пытайся меня отвлечь, Поттер. Куда это ты ночью собрался, а? А с каких пор ты собираешься куда-то ночью, не позвав при этом меня или хотя бы не рассказав, куда направляешься? Не смеяться становится все сложнее и сложнее, когда Джеймс открывает рот, закрывает и принимается судорожно бегать взглядом по комнате, будто всеми силами ища некое вдохновение для отмазки. Рука его взъерошивает и без того патлатые волосы тем жестом, который не показушный, как бывало для Эванс в дни помешательства по ней, а который выдает нервозность. Сириус почти может услышать те струйки холодного пота, которые стекают в эти секунды вдоль его позвоночника. Чтобы удержать рвущийся наружу хохот, приходится даже поджать губы. Уморительно. – Эм… Я иду встретиться со Снейпом? – наконец полувопросительно выдает Джеймс, и Сириус скептично вздергивает бровь: – Это ты у меня спрашиваешь? После этого Джеймс распрямляет плечи, пытаясь придать своему виду той уверенности, которой явно не ощущает. Наконец вновь смотрит на Сириуса и уже тверже, утвердительно произносит: – Я иду встретиться со Снейпом. – В два часа ночи? – сухо интересуется складывающий руки на грудной клетке Сириус, и получает в ответ утвердительный кивок: – Ага. – Для какого-то очень важного дела, которым можно заняться только в два часа ночи и о котором ты ничего не можешь мне рассказать? – Ага. – Потому что между вами двумя ничего не происходит и вы совершенно, ни на секунду друг в друге не заинтересованы? – Ага. – А теперь, как два совершенно не заинтересованных друг в друге человека, собираетесь пойти и в два часа ночи заняться типичными для подростков грязными делишками, о которых мне не нужно знать, чтобы психика была целее? – Ага, – явно механически кивает Джеймс в очередной раз. Но затем моргает. Даже в полутьме спальни Сириус может увидеть в его глазах мыслительный процесс, который приводит к осознанию того, что именно сейчас случайно подтвердил, после чего смуглые щеки заливает видимым румянцем и он вскидывается, принимаясь голосом на несколько тонов выше панически частить: – Что? Нет! Я не это имел в виду! Нет у нас со Снейпом никаких… И прекрати ржать! Потому что, да, в какой-то момент Сириус не выдержал и все-таки загоготал со весь голос. Но никто не может винить его, ладно? Он и без того терпел так долго, что заслужил уже как минимум три Ордена Мерлина высшей степени, потому что просто первой степени здесь явно недостаточно и надо придумать что-то покруче. Хотя хохот у него такой, что, кажется, перебудить должен был по крайней мере половину Гриффиндорской башни, Питер, благослови Мерлин его душу, продолжает сопеть в подушку. Вот бы все умели так спать! – Наслаждаешься моими страданиями, да? Сволочь ты, Бродяга, – ворчит Джеймс, когда явно осознает, что в ближайшее время продолжающий гоготать Сириус внятно ответить ему не сможет. Но уголки губ у него дергаются, а вместо возмущения или раздражения, которые, по всей видимости, планировались, получается что-то добродушное и теплое. – Ладно, ладно, Сохатый, – наконец все-таки находит в себе силы вытолкнуть сквозь смешки Сириус. – Можешь идти и свободно заниматься со Снейпом любыми грязными подростковыми делишками, какими только захочешь, на какие вы там оба соглашаетесь и какие приносят вам обоим удовольствие… – Нет никаких делишек, Сириус! – пытается пробухтеть строго Джеймс, но эффект портят его продолжающие даже в полутьме ярко алеть щеки. – Да-да, именно так, – отмахивается от него Сириус. – Продолжай убеждать меня в этом, потому что я точно не хочу знать никаких подробностей об этих ваших делишках. До тех пор, конечно, пока этот слизеринский упы… Снейп не причиняет тебе никакого вреда. Теперь – все. Вали отсюда. А я пойду и попробую доспать то, что еще могу. Или буду валяться, сверлить злобным взглядом потолок и проклинать тебя за то, что разбудил, а Питера за умение так крепко спать сном невинного лукотруса. Как у него вообще это получается?! Так, продолжая недовольно бормотать себе под нос, он отправляется обратно к своей койке, на которую валится с размаху, краем глаза замечая, как застывший у двери Джеймс явно готовится продолжать спорить и все отрицать. Но затем хмыкает, машет на все это рукой вполне буквально и наконец все-таки исчезает под мантией-невидимкой, выскальзывая за дверь. Да уж. Невероятно выдающиеся навыки скрытности, которым не помогает даже мантия-невидимка. Это еще нужно так уметь! Можно было бы еще раз поймать Джеймса на горячем, когда он вернется, и полюбоваться тем, как будет выкручиваться, наверняка загруженный всем, что из Хогсмида утащит – оставив за все утащенное деньги, конечно. Стоит заметить, что они, может, и смутьяны, зато добропорядочные смутьяны. Но ладно уж, пусть продолжает верить, что ему удается быть скрытным, незаметным и таинственным. Расплывшись в улыбке и распластавшись по матрасу, Сириус закрывает глаза. Тут же проваливается в умиротворенный сон. В общем, да, конечно, он догадывается о происходящем – не слепой и не тупой, спасибо большое! – но все же продолжает старательно притворяться, будто всего этого не замечает. Потому что Джеймс так старается сделать для него что-то приятное, а Сириус слишком это ценит, чтобы все портить. Поэтому в день своего рождения, стоя перед входом в гостиную Гриффиндора накануне отбоя и понимая, что его там ждет, он глубоко вдыхает и готовится притворяться, будто невероятно удивлен. Неделю тренировал это выражение лица и реакцию, между прочим! Должно получиться отлично. Кажется, в начале дня Джеймс, невероятный мастер вранья и актерства… в какой-нибудь еще жизни, даже пытался притворяться, будто вообще не помнит, что сегодня за день. Видимо, чтобы усилить эффект от сюрприз-вечеринки. Обычно он, наоборот, в этот день каждый год принимался во все горло волать, поздравлять и взрывать хлопушки в такую несусветную рань, когда ни один хоть немного уважающий себя человек просыпаться не станет. Конечно же, приобщал к этому и Питера – сонного, полуспящего, но всегда готового поучаствовать в каком-нибудь веселом движе. Хотя прячась при этом за идейного вдохновителя и организатора происходящего, явно на случай, если так рано разбуженный Сириус вдруг начнет жаждать чьей-нибудь крови. Вот же предусмотрительный гаденыш. А на этот раз – ничего подобного. Джеймс демонстративно поднялся в привычное время, демонстративно принялся следовать привычному распорядку, демонстративно общался в привычном для них режиме – слишком демонстративно и слишком подчеркнуто, чтобы в это можно было поверить. Особенно учитывая его общую взбудораженность, воодушевленность и те хитрющие взгляды, которые то и дело искоса бросал, явно едва выдерживая все это притворство. Если бы Джеймс мог, он точно начал бы вечеринку с самого утра, но всякие уроки, расписания, а еще то, что начинать заливаться огневиски настолько рано так себе идея. Прочая скучная ерунда, бла-бла-бла. Хотя надолго его представления не хватило. Стоило Сириусу, в свою очередь, притвориться, будто повелся на все это, сделать жалобные глаза и с показательно несчастным видом выдать: – Ох. Видимо, сегодня нет никаких особенных событий, да? Ну, пошли тогда завтрака… То даже договорить не успел, как Джеймс сломался и бросился обнимать. Поздравлять. Клясться, что это – лучший день в году, потому что он подарил миру Сириуса Блэка. Лучшего друга. Брата. Платоническую родственную душу. Да, именно такими словами, продолжая радоваться настолько искренне, будто это на самом деле его праздник. Наверное, даже если от этого будет вполне буквально зависеть жизнь Джеймса, он и тогда не сможет толково солгать. Если будет зависеть жизнь кого-то, кто ему важен… ну, точно сделает все, чтобы попытаться, а там уж как пойдет. Все-таки из него отвратительный притворщик и на несчастного Сириуса ему не удается спокойно смотреть, даже если точно знает, что тот просто притворяется. Лучший брат, который только мог бы быть. Связь между ними куда крепче, чем могла бы быть любая кровная, которая иногда не только ничего не значит, но и, наоборот, только становится удушающим бременем и проклятием. Уж Сириус знает, о чем говорит. Нет, он сейчас не Реге. Тот, конечно, мелкий поганец, истрепавший немало нервов, но даже сейчас, после всего, его не получается воспринимать, как свое проклятие. Ладно. Сириус не будет о нем сейчас думать и портить себе этими размышлениями такой день. Тем не менее, каким-то чудом, даже воодушевленному и частящему поздравлениями Джеймсу все же удалось не проговориться по поводу вечеринки, хотя Сириус весь день завуалированно его подзуживал – не чтобы реально выбить признание, а просто потому, что он немного засранец. Но нет, тот и впрямь умудрился ничего не выдать. Может, притворщик и ужасный, зато упрямый – раз уж задался целью молчать, будет молчать. Уровень его преданности с лихвой перебивает собой даже ужасные актерские способности, вот уж кому можно доверить любую тайну – каким бы очевидным ни был, не сдаст ни за что. Ну а теперь наконец приходит момент для того, чтобы увидеть результаты всех его трудов – назвать Полной даме пароль, шагнуть за портрет и… …и оказывается, что притворяться Сириусу и не нужно. Потому что неважно, знал он или нет, подготовлен к этому или нет, но когда целая толпа гриффиндорцев, а еще немало затесавшихся сюда хаффлпаффцев и рейвенкловцев, с радостно улыбающимся, сияющим солнцем Джеймсом во главе вовсю голосят: – Сюрприз! – и принимаются взрывать магические хлопушки, то тут сложно оставаться спокойным и невозмутимым, даже если заранее обо всем и знал и попытался бы осознанно никакой реакции не выдать. Сириус ощущает, как губы его сами расползаются в широкой счастливой улыбке, а в глазах начинает немного жечь. Это не должно быть так уж существенно – самое большое значение здесь имеют приложенные усилия Джеймса и его сияние, а остальное так, приятный бонус, – но все равно это почему-то цепляет что-то внутри: видеть всех этих людей здесь, счастливых, искренне голосящих свое «с днем рождения». Он, конечно, прекрасен и восхитителен, но… Иногда, вот как сейчас, особенно сложно не думать о том, что он не заслуживает такого друга и брата, как Джеймс Поттер. С другой стороны – а кто его в принципе заслуживает? Точно не этот прогнивший мир. Но вслух этого произносить Сириус, конечно же, ни за что не собирается – знает, что эти слова причинят боль его лучшему другу, который никогда с ними не согласится. Потому лучше держать такое при себе. Тем более в такой момент, когда вся гостиная увешена баннерами с поздравлениями, и столы ломятся от еды и выпивки, а целая куча людей стремятся с улыбками поздравить его, потому что им по каким-то причинам и впрямь нравится Сириус. Искренне. По-настоящему. Наверное, они все чокнутые. Хотя у него есть смутное подозрение – дело всего лишь в том, что ему слишком хорошо удается роль веселого балагура, настолько, что в ней почти никто не сомневаются. Они просто не знают его настоящего, не знают о его тьме, не знают, каким мудаком он может быть. Не знают, что иногда самому Сириусу кажется – он прямое продолжение своей ебанутой семейки и от этого никогда не сбежать. Не так уж сложно симпатизировать человеку, которого видишь только в положительном свете, но при этом никогда не становился свидетелем самых мрачных проявлений в нем. Но Джеймс? Как раз Джеймс знает его, знает так, как не знает больше никто. Ему отлично известны все и лучшие, и худшие стороны Сириуса, но даже это не мешает принимать его таким, какой есть, без оговорок и условий, без каких-либо «но», никогда не требуя становиться кем-то другим. Наоборот – настаивая на том, чтобы менять и ломать себя ради кого-либо не пытался и оставался собой, потому что именно так и остается, становится лучшим. Иногда сложно поверить, что Джеймс Поттер вообще существует. Вот уж кто и впрямь чокнутый. Но в лучшем смысле из возможных. Мерлин великий, да Сириус без сомнений и умрет, и убьет за этого человека, если придется! Возможно, убьет, когда задушит в самых крепких братских объятиях из возможных. Ничего, потом обязательно найдет способ воскресить, чтобы заобнимать еще раз. Так что он запрыгивает на Джеймса, а тот легко, уже привычно его ловит движением, отточенным и квиддичем, и годами опыта, когда ему снова и снова приходилось вот так своего лучшего друга ловить, и они вовсю хохочут, и это восхитительно, и… Взгляд Сириуса вдруг выхватывает одно лицо в толпе. Сам собой инстинктивно прикипает, как стрелка компаса к северу даже в такой момент, когда эмоциями накрывает. Безошибочно находит его, стоящего там, чуть в стороне, спокойного и расслабленного, глядящего прямиком на Сириуса с полуулыбкой на губах, с ясным, согревающих до костей теплом в янтарных глазах, но также и с чем-то едва уловимо темным, едва уловимо жадным, от чего по позвонкам приятно и жарко стекает дрожь. Спрыгнув в Джеймса и схватившись за него, чтобы удержать равновесие, Сириус, продолжая пялиться на человека перед ним, несколько раз хлопает своего друга по плечу, возможно, с несколько большей силой, чем это нужно, и принимается частить: – Сохатый. Сохатый. Сохатый-Сохатый-Сохатый. У меня что, галлюцинации? Скажи, что нет. Я же этого не переживу. Или потребую сделать так, чтобы галлюцинации не заканчивались. Соха-а-а-а-аты-ы-ы-ы-ый. Краем глаза он замечает, как Джеймс, даже не пошатнувшийся под силой воодушевленно хлопающей его по плечу ладони, прослеживает направление его взгляд – и расплывается в еще более яркой, широкой улыбке, жизнерадостно отвечая: – Могу гарантировать, что ты не галлюцинируешь, Бродяга. Это мой основной подарок для тебя, между прочим! Среди тонны всех остальных. Я пригласил на нашу вечеринку твоего горячего профессора ЗОТИ, потому что был уверен – ты оценишь, и, кажется, не прогадал. А теперь подбери челюсть с пола и слюну вытри с подбородка, Бродяга. Не думаю, что ты хочешь выставлять себя таким жалким и истекающим слюнями перед своим профессором, это вряд ли посодействует твоей миссии по его по его завоеванию, – весело заявляет он, только этим наконец заставляя немного выйти из восторженного ступора и вновь начать функционировать. Вроде бы. Теоретически. – Ой, да пошел ты! – фыркает Сириус в ответ на это добродушное веселье, последок пихая его уже кулаком в плечо, а потом притягивает к себе, крепко-крепко, так, что почти ребрадробильно обнимает, и сорвано, искренне шепчет на ухо: – Спасибо, Сохатый. Джеймс всегда знал толк в самых лучших подарках, но в этот раз превзошел даже самого себя. А это о чем-то, да говорит. – Я так и знал, что именно это приведет тебя в наибольший восторг, – ухмыляется он, обнимая в ответ, после чего тише, мягче добавляет: – Все для тебя, Бродяга. В глазах опять начинает жечь. Приходится часто-часто заморгать, чтобы от ощущения избавиться. О, да к Мерлину этого Джеймса Поттера и его сентиментальности! Оторвавшись от него, Сириус распрямляет плечи, отыскивает внутри все залежи гриффиндорской храбрости, которые только в нем отыщутся, натягивает на губы ухмылку посамодовольнее, подмигивает Джеймсу, чем заставляет его расхохотаться, затем включает режим блистательного Сириуса Блэка и начинает шествие через толпу к своему горячему профессору ЗОТИ. Хорошо, что у него есть долгие годы опыта по части умения корчить невозмутимую мину при хреновой игре, поэтому ему неплохо удается притвориться, что он совсем не выбит из колеи появлением тог, кого совсем не ожидал здесь увиден, но кому рад настолько, что впору из мантии выпрыгивать. Желательно, сразу в руки своему профессору. И без свидетелей. И с логичным, любопытным продолжением событий, горячим под стать самому профессору. Ладно, надо прекращать думать в этом направлении, а то одно дело на Джеймса прыгнуть – к такому уже все привыкли. Но если сейчас и правда начнет прыгать на Люпина, у людей возникнут… Вопросы. Что куда важнее – вопросы возникнут у самого Люпина. Проблема в том, что это оказывается не так-то просто – прорваться через всех остальных, стремящихся похлопать по плечу, обнять, поздравить лично, вручить подарок, утащить праздновать… Да-да, он, конечно, ценит, что все эти люди собрались здесь ради него – ну, или ради того, чтобы поесть, выпить и повеселиться, не суть, – но прямо сейчас его волнует только один человек. Хорошо, что у Сириуса также неплохой опыт по части избегания и увиливания, умения отделываться от людей, когда этого хочет. Так что он сияет широкой, обезоруживающей улыбкой, которая дезориентирует людей достаточно для того, чтобы у него был шанс продвинуться дальше. Отмахивается несколькими приветливыми, но дежурными словами, умело сталкивая людей так, чтобы они отвлеклись на друг друга и на общение между собой. Ловко уворачивается, избегая лишних прикосновений и попыток куда-то утащить. Отлично лавирует между всех них, дружелюбно настроенных и радостных, но сейчас лишь служащих преградой между ним и его целью. Сириус вообще всех этих людей разве что так, по периферии зрения замечает – как препятствие, которое нужно преодолеть, – а взгляд его при этом остается прикован лишь к Люпину, пока сам продолжает упрямо к нему подбираться. О, да ради меча Годрика! Мог бы и пойти ему навстречу, упростив задачу! Но нет, стоит там, весь такой расслабленный и невозмутимый, как ожившая мечта, ну просто бесит. Помощь в миссии добраться-до-своего-горячего-профессора приходит с неожиданной стороны – хотя не такой уж и неожиданной, если рассудить. Когда особенно решительно настроенная на поздравления Макдональд преграждает ему с почти угрожающе широкой, радостной улыбкой и слишком двусмысленной аурой, Эванс ловко обхватывает ее за плечи, уводя в сторону, а когда они с Сириусом пересекаются взглядами – со значением ухмыляется ему, вскидывает брови и ведет в сторону Люпина головой, без слов, одним взглядом выдавая… …ну вперед, боец, оседлай этого гиппогрифа. Ну, что-то вроде. Сириус хохочет и, отворачиваясь от нее, решительно продолжает путь. Да он и правда будто боец, в сражении выдирающий себе победу, ей-Мерлин! Когда ему наконец – спустя или несколько минут, или несколько вечностей, сложно сказать точно, – удается до цели добраться и остановиться перед таким-прекрасным-что-это-должно-быть-смертельно-опасно преподавателем ЗОТИ, то ощущение такое, что начавшее сбивать ритм от одного взгляда на него сердце подпрыгивает куда-то к кадыку. Как там говорят магглы? Увидеть Париж – и умереть? Ну, Сириус бы немного перефразировал. Увидеть Люпина – и умереть. Хотя сейчас умирать в его планы не входит, даже если от восторга и ощущает себя близким к этому. Но Сириус все-таки – Блэк, а у этого, помимо огромного списка недостатков, есть и свои сомнительные достоинства. Например, уже упомянутое умение отлично скрывать свои эмоции, когда действительно постарается, и корчить невозмутимую мину при хреновой игре. В данном случае – очень невозмутимую и при очень хреновой. Стало ли все еще хуже – лучше, но хуже, – когда он смотрит на Люпин уже не с расстояния, а вот так, лицом к лицу? Ну куда же без этого. Близок ли сейчас Сириус к тому, чтобы грохнуться в обморок? О, безусловно! Но мешает ли все это ему притвориться, будто все идет по плану и ни единого пункта из него не выбивается, расплыться в широкой, сияющей улыбке, притворяясь кокетливым и легкомысленным, и промурлыкать провокационные слова? – Какими судьбами на скромной вечеринке в честь моего восемнадцатилетия оказался такой горячий незнакомец? Конечно же, нет. Играй, пока это не станет правдой, или что-то вроде того. Если достаточно убедительно скажет самому себе, что сердце не пытается вырваться из-за ребер от близости с этим конкретным человеком в этот конкретный день, то, возможно, эта сволочь наконец угомонится и завяжет с попытками прикончить его в собственный день рождения. Может, Сириус и разваливается на куски прекрасным и катастрофическим образом просто от одной только близости Люпина, но показывать этого не собирается. Джеймс-то, может, и пошутил про выставления себя жалким, но он сам действительно считает, что лучше обойтись без этого, спасибо большое. Будто и так уже недостаточно раз жалким себя выставлял перед ним! – Мне казалось, вы только пришли, мистер Блэк, и не могли успеть вылакать столько… сливочного пива, чтобы принять меня за незнакомца, – вздергивает бровь Люпин, забавно акцентируя внимания на сливочном пиве – он, очевидно, не идиот, чтобы считать, будто семикурсники могли ограничиться этим. Но в чем их профессор не убедится лично, то ему не повредит. Или даст возможность не назначать уйму наказаний за раз, чтобы потом вместе со своими студентами сгнить на них до конца года. Как-то так. Улыбнувшись еще шире, Сириус мурлычуще отвечает: – То есть, с горячим вы не спорите? – Как будто есть смысл, – цокает языком Люпин, но, несмотря на показательно-осуждающий тон, уголок губ у него дергается, а Сириус запрокидывает голову, счастливо хохоча. О, он должен Сохатому. На самом деле, со дня их знакомства уже так сильно и так часто оказывался ему должен, что не счесть, а за всю жизнь не расплатиться. Но этот случай особенно выделяется, безусловно. За него прям должен-должен. Настолько должен, что… – Видимо, мне нужно быть благодарным Джеймсу не просто за то, что он уговорил вас сюда прийти, но и за то, что он уговорил только вас сюда прийти. А то если бы, например, ему пришла в голову гениальная идея пригласить Нюн… Снейпа… – Сириус многозначительно обрывает сам себя, издавая полный горести и обреченности звук. Хотя такое даже вообразить себе сложно. Снейп – и в гостиной Гриффиндора. Да его бы остальные прикончили задолго до того, как Сириус даже успел бы приблизиться. Хотя и у остальных не осталось бы шанса, потому что первой наверняка добралась бы Эванс. То есть, сначала-то она защитила бы этого слизеринского упыря от кровожадных – и оправданных, на секунду! – гриффиндорских порывов. Только для того, чтобы затем прикончить лично. Но Люпин лишь смотрит на него с невозмутимым лицом, хмыкает и спокойно отвечает: – Тогда вы смирились бы с этим и поприветствовали мистера Снейпа со всем возможным гостеприимством, потому что это порадовало бы мистера Поттера. Сириус открывает рот, готовый возмутиться – и закрывает. Ему нечем это оспорить. Он настолько должен-должен Джеймсу, что даже со Снейпом на вечеринке в честь своего восемнадцатилетия мог бы смириться и вступился бы за него, чтобы никакая кровавая бойня здесь не произошла. Хотя нет, если быть полностью честным, то дело здесь совсем не в том, что Сириус прямо должен-должен. А только в том, что это Джеймс, ради которого готов пойти даже на такое. Все равно он может такое возмутительные – и полностью оправданные – обвинения так просто оставить, потому, ради своей гриффиндорской чести, произносит настолько угрожающе, насколько в такой ситуации вообще может: – Но я заставил бы Снейпа надеть праздничный колпак! На несколько секунд между ними повисает тишина, которую не прерывает даже общий громкий гомон вокруг, а затем Люпин запрокидывает голову и начинает смеяться, давая Сириусу прекрасный шанс полюбоваться этим зрелищем и насладиться этим звуком. О, что это такое? На него снизошло мерлиновское благословение? Он слышит пение ангелов? Каждая секунда пребывания его горячего профессора знаменует собой очередной подарок? А прямо сейчас он получается очередной? – Да, мистер Блэк, это действительно звучит невероятно угрожающе. Уверен, мистер Снейп был бы крайне… возмущен такой перспективой и предпочел бы какое-нибудь проклятие этому, – хотя отсмеявшийся Люпин произносит это шутливо и с весельем, она оба знают – действительно предпочел бы. Еще и как! Но затем его выражение лица смягчается, веселье сменяется теплом, улыбка становится более тихой, приглушенно-искренней, кажущейся до того щемяще-личной, будто существующей только персонально для Сириуса даже в набитой битком гостиной, что так и не угомонившееся сердце, кажется, уже оставляет трещины на ребрах. – С восемнадцатилетием вас, мистер Блэк, – мягко произносит Люпин, и Сириус весь воодушевляется, загорается. Потому что его могла бы поздравить королева Англии, воскресший Мерлин, Годрик, Иисус, даже Волдеморт, невзначай заявившийся на вечеринку, и абсолютно все из этого было бы куда менее существенным, чем поздравление от Ремуса Люпина. Сириус уже хочет что-то ответить, но замечает, как Люпин что-то протягивает ему на ладони и опускает взгляд, пока тот продолжает: – Ваш подарок, мистер Блэк. – Но я думал, что ваше присутствие здесь – это и есть подарок, – растерянно и искренне выдыхает Сириус, и не успевает себя остановить, когда невпопад, необдуманно брякает: – А улыбки и смех – еще один, дополнительный подарок. О, безумные пляски докси! Это сейчас было слишком, да? Но, с другой стороны – это правда, а еще не очень-то выбивается из сценария обычных заявлений Сириуса, адресованных его горячему профессору. Главное ухмыльнуться понахальнее и поигривее, притворившись, будто это так, шутливый флирт, ничего особенного. Правда, вряд ли сейчас получится. – Не думаю, что это можно даже в шутку считать подарками, мистер Блэк, – фыркает Люпин, а Сириус даже не знает, радоваться ему или разочаровываться из-за того, что его слова, очевидно, в любом случае не были восприняты всерьез. Но он быстро берет себя в руки. Ну не хватало еще на собственном, да еще и таком удачном дне рождения, сейчас загоняться и беспокоиться из-за таких мелочей! Тем более что Люпин так и продолжает протягивать ему раскрытую ладонь, а Сириус не из тех, кто станет отказываться добровольно от еще одного подарка. Поэтому прежде, чем он передумал бы, сам вытягивает руку и выхватывает то, что ему пытаются отдать. Но очень осторожно, конечно – не хватало еще потом паниковать с репаро, как-либо повредив и пытаясь восстановить свой драгоценный подарок. Несколько секунд Сириус внимательно рассматривает вещь, с каждой из них приходя во все больший и больший восторг – это оказывается фигурка, точная копия его патронуса, кажется, вырезанная и явно вручную из дерева. – О, – тихо и восторженно выдыхает он наконец. – Это охренительно! – Погодите. Это еще не все. Поставьте его на ладонь, – отвечает Люпин с улыбкой, и Сириус послушно выполняет указание, пока тот достает волшебную палочку и направляет на фигурку. В следующую секунду пес оживает, над ним появляется белый кругляш, и он принимается носиться по небольшому пространству ладони и предплечья за этим кругляшом, веселясь и пытаясь до него достать. Но при этом отлично удерживая равновесие и не грозя свалиться. Пока Сириус улыбается все шире и все восторженнее, Люпин с самым невозмутимым видом и ничего не выражающим лицом заявляет ровным тоном: – Пес, бродящий за луной. Бродяга. Сириус поднимает взгляд на него. Смотрит обратно на Пса. Снова на Люпина. Вспоминает, как рассказывал о прозвищах, которые они с Джеймсом придумали. Осознает. Откидывает голову и опять начинает вовсю хохотать. Мало того, что горяч как ад – так еще умен и с восхитительным чувством юмора. Да как он смеет вообще? Что с этим делать и как справляться?! У него тут режим: Сириус Блэк в экстазе от идеальных подарков. Пусть Люпин теперь как-то помогает с этим справляться! А то когда он просто стоит тут весь такой прекрасный и горячий, заваливающий все сильнее и сильнее… подарками, в смысле, это совсем не помогает. То есть, помогает и еще как! Но вот контролировать себя – не помогает. – Это восхитительно. Наверное, лучший подарок в моей жизни, – искренне произносит он, отсмеявшись. После того, как Люпин объясняет ему, каким заклинанием пса оживить и как заставить вновь замереть, Сириус осторожно прячет фигурку во внутренний карман мантии, чтобы случайно никак не повредить и уж тем более не потерять. Такое сокровище никак нельзя терять! Но потом он задумывается на секунду, бросает на своего горячего профессора прищуренный, пристальный взгляд и все-таки исправляется: – Ну, второй лучший подарок. Первый сделал Джеймс, когда пригласил вас сюда. С этим никто не может конкурировать. Даже вы. Просто смиритесь. Или, может, старайтесь лучше и все-таки попытайтесь первенство забрать, шансы у вас все-таки есть, – ухмыляется Сириус со значением и поигрывает бровями, притворяясь нахальным, дерзким и ни секунды не паникующим из-за перспективы выставлять себя перед своим горячим профессором все большим и большим идиотом. Покачав головой, Люпин фыркает с намеком на недоверие. Что оскорбительно, вообще-то, потому что Сириус серьезен и даже без сириуозных каламбуров. – Я пришел, вас поздравил, подарок вручен, так что, думаю, на этом моя миссия выполнена, – улыбается Люпин. – Теперь мне пора уходить, чтобы вы могли наконец начать настоящую вечеринку… – Что? Нет! Погодите! Какое еще уходить?! – выпаливает Сириус, пока его восторг сменяется возмущением. – Вы не можете прийти на пять минут – и тут же уйти! Вы как-то упустили тот момент, что ваш приход сюда – мой лучший подарок?! Нечего теперь отнимать у меня подарки! Потому что – ладно. Если он уйдет, это, вероятно, немного поможет с восстановлением самоконтроля… Но кому вообще нужен этот самоконтроль? Его явно переоцениваю! У Сириуса сегодня день рождения, он отказывается отказываться от своих подарком. Как-то так. Нечего осуждать, сейчас у него есть полное право быть настолько драматичным и капризным, насколько захочет! – Я не хочу портить вашу вечеринку, – осторожно отвечает Люпин и Сириус закатывает глаза. Ну что за упрямый, невыносимый человек! Сил нет его терпеть. …с удовольствием терпел бы его круглыми сутками. – Да ничего вы не испортите, – с совсем легким, беззлобным намеком на раздражение произносит Сириус, не сбираясь позволять своему горячему профессору так легко соскочить. – Наоборот! Я знаю, что уже был отбой, так что мы сейчас разгоним мелких по спальням, потому что всякое пузатой мелочи пора спать, и здесь останутся только старшие курсы. Уж мы-то можем пободрствовать немного дольше, хотя бы в этом выключите ненадолго своего вашего внутреннего профессора, профессор. Еще у нас здесь только сливочное пиво и тыквенный сок, уверен, Джеймс за всем проследил и готов поставить на это свою гриффиндорскую честь, раз уж пригласил вас. Так что ваша преподавательская совесть может быть чиста! Даже не собираюсь просить ее помолчать. Уверен, все равно не согласилась бы. Останьтесь, ладно? Хотя бы ненадолго. Повеселитесь с нами хоть чуть-чуть. А то ваше пришел-подарил-ушел разбивает мое несчастное, ни секунды не драматичное сердце, – практически на одном дыхании выпаливает Сириус, напоследок с театральных пораженным вздохом прикладывая ладонь к грудной клетке и делая свои лучшие щенячьи жалобные глазки. Пока что не нашлось еще ни одного человека, который мог бы им противостоять. Ну, кроме Вальбурги, конечно, но общеизвестно, что у его маменьки нет ни сердца, ни души, так что здесь все логично и это не в счет. Еще кроме Рега, но мелкий поганец вполне при сердце, хоть и притворяется, что это не так – с каждым годом, увы, все более умело, настолько, что Сириус с ужасом ждет, не начнет ли и сам верить. Просто он вырабатывал иммунитет к любому проявлению щенячьих глазок еще с самого их совместного детства, так что и это, увы, вполне логично. Но вот Джеймс, в отличие от этих двоих, стоит таким образом на него посмотреть – и тут же готов подписаться на любую безумную авантюру, которую Сириус предлагает, выполнить любую его просьбу, подвесить Снейпа вверх тормашками, лишь бы повеселить… Ладно, на последнее, наверное, больше не пошел бы. Он же теперь адекватный, здравомыслящий, невероятной взрослый и вообще главный фанат всяких Нюнчиков, фу. Впору бы начать обижаться, но ладно уж, Сириус достаточно великодушен, чтобы это простить, тем более что у него самого огромная слабость к щенячьим глазам Джеймса и полные неумение выдержать даже секунды три его жалобного вида. Казалось бы, учитывая, что они с одиннадцати лет были всегда и везде вместе, чуть не сцепленные друг с другом заклинанием вечного приклеивания, оба к таким своим проявлениям должны были бы выработать иммунитет. Но нет. Все равно каждый раз ведутся, как в первый. Потому и ссорится у них толково никогда не получается, даже если фундаментально расходятся в точке зрения на что-нибудь – это случается с ними редко, и все же случается. Они не просто не в состоянии провести продолжительное время, не общаясь друг с другом – Сириус не может выносить вид расстроенного Джеймса, и, стоит его таким увидеть, готов просить прощения тут же, даже если считает себя правым. Так что это будет просто оскорбительно, если щенячьи глазки не сработают на Люпине. А еще обидно. И вообще Сириус расстроится, а у него сегодня день рождения и его нельзя расстраивать. Так завещала сама вселенная. Против ее фундаментальных, основополагающих догм – да, он знает такие слова, заткнитесь, – нельзя идти. Если, конечно, не хочешь разрушить все мироздание!.. – Не думаю, что все настолько плохо и судьба целого мироздания зависит от того, расстроены вы в свой день рождения или нет, – невпечатленно хмыкает Люпин, и только тогда до Сириуса доходит, что в какой-то момент он принялся вещать вслух. – Но с тем, что именинника в такой день расстраивать нельзя, я и впрямь склонен согласиться. Еще несколько мгновений он еще колеблется – что возмутительно, должен был уже согласится! – но затем вздыхает и все-таки продолжает: – Ладно. Но максимум на полчаса. А Сириус расцветает. Даже немного смиренно-обреченный вид его горячего профессора этому не мешает. Главное, что согласился, теперь цель – заставить его ни за что об этом не пожалеть. Следующие полчаса он проводит, по большей части болтая с Люпином и игнорируя всех остальных – кроме Джеймса, конечно. Потому что Джеймса Поттера может игнорировать разве что тот, у кого сердца нет, а хоть Сириус и сам иногда притворяется, что это так – иногда, в худшие моменты, ему и кажется, что это так, – сейчас точно не тот случай. Все же остальные могут и потерпеть-подождать – уж должны понимать, что, когда Горячее Профессорское Божество снисходит до вечеринки в честь его восемнадцатилетия, тут становится не до простых смертных! Так что он таскает Люпина с собой по гостиной, пробует все, что лучший друг натаскал из кухни и Сладкого королевства, смеется, улыбается, периодически нащупывает фигурку в кармане, бережно оглаживая края и чувствует из-за этого странное умиротворение. В целом ощущает себя таким счастливым, как никогда в жизни и думает о том, что, наверное, смог бы сейчас вызвать патронуса без каких-либо проблем и выдуманных не-воспоминаний. Наконец, Джеймс включает заколдованный граммофон, достояние всея Гриффиндора, бесценную реликвию, которую берегут, будто она принадлежала самому Годрику – есть даже теории, что так оно и есть. Возможно, авторство самых уморительных из них принадлежат им двоим. Неважно. Когда в гостиной начинает звучать музыка, у Люпина приподнимаются брови и из него вырывается тихое, удивленное: – О, он все еще здесь. Хм. Может, его существование начисляет и не так много времени, чтобы быть наследием Годрика – все-таки Люпин точно не настолько стар или же он очень, очень, очень хорошо сохранился, ха, – но явно прошло как минимум два поколения гриффиндорских студентов. Любопытно. – Он был еще в то время, когда вы учились? – с интересом спрашивает оживившийся Сириус. А Люпин задумчиво кивает. – Почти. Он появился в то время, когда я учился. Авторство братьев Пруэттов, они были на несколько курсов старше меня. – Так вы знали братьев Пруэттов? – еще сильнее воодушевившись, выпаливает Сириус, пока одна из величайших гриффиндорских тайн приподнимает перед ним свою завесу… ладно, может, не величайших, но все равно любопытно! – Они, вроде как, легенды! Но мы с Джеймсом задались целью стать еще легендарнее, – широко и самодовольно ухмыляется он, и Люпин коротко улыбается в ответ. – Думаю, вам уже это удалось. От чего ухмылка Сириуса становится шире, в грудной клетке растекается что-то приятно-горячее, а плечи сами собой горделиво распрямляются. Да, возможно, из уст профессора это не стоит рассматривать, как комплимент, учитывая, что у братьев Пруэттов репутация тех, кто доставил преподавательскому составу больше всего головной боли – по крайней мере, до появления в этих стенах неких Поттера и Блэка, очевидно. Но Люпин смотрит с теплыми, озорными смешинками в глазах, без тени осуждения или обвинения, так что Сириус все равно воспринимает это комплиментом. Они с Джеймсом приложили много усилий к тому, чтобы отобрать себе звание главных сеятелей хаоса в Хогвартсе. Так что заслужили немного признания и похвалы, спасибо большое! – А я, вроде как, немного помогал этот граммофон заколдовать, – тем временем вдруг добавляет Люпин, сверкнув этой своей кривой, скромной улыбкой, а веселые, немного бесовские и заворачивающие искры в его глазах ставятся еще ярче. На секунду-другую Сириус застывает, обрабатывая и осознавая эту информацию, все ее значение, а затем взрывается восторженным: – Так вы и сами легенда! Одно дело – узнать, кто именно заставил тот самый граммофон работать. Между прочим, они с Джеймсом пытались это повторить, но ничего не получилось, возможно, не в последнюю очередь потому, что, хоть оба и интересуются магглами, на деле мало в них и их изобретениях разбираются. А самая умная из магглоржденных, кого они знают, напрочь отказалась им помогать. Чертова Эванс. Сириус почти уверен – ей и самой интересно, и она сделала это только чтобы поизмываться над ними. Но, возвращаясь к действительно важной теме. Совсем другой уровень – это вдруг понять, что он прямо сейчас разговаривает с тем самым человеком, учится у этого человека, запал на этого человека… …так, последнее из списка вычеркнуть. Об этом Сириус не будет думать. Не будет. – Вовсе нет, – смеется Люпин, но Сириус решительно настроен не принимать его вечные попытки принизить собственное величие и настаивает на своем, выпаливая: – Расскажите мне! Раз уж начали, вы должны мне историю. Это закон. Нельзя отказывать имениннику. Да, Сириус собирается использовать карту у-меня-день-рождения до самого последнего при любом удобном случае. Такая возможность есть только раз в году! Как можно ее упускать? Хотя в ответ на это заявление Люпин фыркает и немного обреченно покачивает головой, он все-таки рассказывает. О том, как братья неделями ломали себе головы, пытаясь заставить граммофон работать в Хогвартсе – потому что, хоть они были талантливыми волшебниками и легендарными шутниками, но о магглах, оказывается, знали немного, пусть и интересовались их вещами. Прямо как они с Джеймсом. Ха. По крайней мере, теперь Сириус знает, что не только из них двоих получились такие идиоты. Хотя это мало помогает. Но затем, однажды, когда после отбоя Люпин вышел в гостиную, чтобы забрать забытую книгу, то увидел этих двоих, абсолютно несчастных, корпящих над бедным, отказывающимся сотрудничать граммофоном, и ему стало, вроде как, жалко. То ли братьев Пруэтт, то ли граммофон, из контекста понять сложно, предположительно – всех троих. Ну просто типичный Люпин. Сириус ни на секунду не удивлен. Заставить легендарный граммофон работать в Хогвартсе исключительно из жалости, а не как что-то выдающееся? Очень на него похоже. Так что, конечно же, он решил попытаться дать этих двоим совет и задать им нужное направление, хотя не думал, что популярные старшекурсники вообще станут его слушать. Но, когда Люпин вмешался, те переглянулись, воодушевились, а потом чуть не с отчаянием принялись умолять помочь им. Ну, как-то так и получилось, что он оказался во все это втянут. – Нужно было всего лишь немного подкорректировать их курс и уточнить несколько деталей, в основном с точки зрения маггловской механики работы граммофона, а дальше они сами отлично справились, – отмахивается Люпин от своих заслуг. Как обычно. Сириус не удерживается от того, чтобы добродушно закатить глаза, хотя не прерывает, продолжая внимательно слушать. Хотя Пруэтты потом, когда сияя продемонстрировали всем работающий граммофон, снова и снова повторяли громогласные, хвалебные речи о вкладе Люпина в это дело – ему самому не очень-то хотелось привлекать к себе внимание. Просто они все равно настаивали на гриффиндорской справедливости. К счастью – с его точки зрения, но к сожалению с точки зрения Сириуса, – на слуху все равно остались только их имена, а вот имя Люпина забылось. Хотя сейчас уже никто не помнит и того, что именно братья Пруээт заставили граммофон работать. А иначе точно узнал бы это раньше. С восторгом слушающий, смеющийся, кое-где – на моментах принижения своих заслуг и достоинств – осуждающе цокающий языком Сириус не может не подумать о том, о чем уже задумывался в купе Хогвартс-экспресса – Люпин так круто вписался бы в их компанию, будь они одногодками. Их розыгрышам для некоторой элегантности и отточенного блеска, который сразил бы всех наповал, не хватало явно именно его. Они с Джеймсом оба… ну… слишком прямолинейны. Очевидны. Делают все в лоб. Ну, что тут скажешь. Один – твердолобый олень, второй – неугомонный пес. Вечно хотят сделать все и воплотить все свои планы в жизнь как можно скорее, а ни о каком изяществе речи не идет – проламывают стены рогами, копытами, клыкам и лапами. Но еще Сириус вдруг задумывается вот о чем. – Если бы выли на год младше, или я на год старше, и учился на первом курсе, когда вы были семикурсником, то, уверен, вы бы немало устали от того, что я весь год бегал бы за вами, как восторженный, жаждущий внимания и признания от своего кумира щенок, – весело заявляет он, хотя уверен, что именно так все и было бы. Люпин только смеется и отмахивается от него. – Сильно сомневаюсь, что вы вообще знали бы что-то о моем существовании, мистер Блэк, и нашлась бы уйма куда лучших кандидатур для тех, в ком стоит видеть своего кумира. В ответ Сириус немного дуется. Бесполезно же спорить, да? Абсолютно бесполезно. Что за непрошибаемый человек, от которого любые комплименты и похвала отскакивают, как квоффл от ворот, когда Слизерин пытается забить Гриффиндору и в очередной раз промахивается. А ведь даже объективно и рационально – наличие кого-то вроде Люпина в качестве примера перед глазами тогда, на первом курсе, сильно помогло бы. Все-так, у Сириуса в те дни фундаментально перестраивалось мировоззрение – конечно, он и до Хогвартса все сильнее подозревал, что семья его наебы… хм… немало дурит, втюхивая мысль о тупых и жестоких образинах магглах и о превосходстве над ними волшебников, которые только сделали бы им одолжение, если бы стали господствовать над всеми. Конечно, у Сириуса был Джеймс, во многом показавший реальный мир, помогший с тем, чтобы все глупые чистокровные предубеждения преодолеть. Хотелось бы сказать, что процесс был простым – но нет. Так что кто-то более взрослый, умный, рассудительный, спокойный, лишенный всяких идиотских предрассудков и заслуживающий при этом доверия, очень помог бы, даже просто находясь поблизости. Правда, Сириус не уверен, что готов попытаться все это объяснить – ему не хочется перед своим горячим профессором признавать, каким зашоренным чистокровным придурком когда-то был. Хотя, учитывая, его происхождение – это должно казаться довольно очевидным, и все-таки он со вздохом отпускает тему, не настаивая. Периодически к ним двоим кто-нибудь пытается подойти и подключиться к обсуждению, но Сириус от всех отмахивается, и особенно активно отмахивается от тех, кто пытается лезть с разговорами к Люпину. А таких немало. Сильно немало. Все-таки он очень быстро – и заслуженно – стал самым обожаемым преподавателем не только Гриффиндора, но и всего Хогвартса; даже слизеринцы, которым попробуй угоди, достаточно терпимо к нему относятся. Особенно Снейп и Рег. Еще чуть-чуть – и Сириус начнет подозревать, что они уже затеяли какой-нибудь его тайный фан-клуб. Хотя в теории это, конечно, было бы куда лучше, чем клуб фанатиков темной магии и чистоты крови, да и вообще целиком и полностью заслуженно… Но – хэй! Только он сам здесь может создавать фан-клубы, посвященные его горячему профессору ЗОТИ, спасибо большое! Никто не смеет отнимать у него это данное от рождения право! Ладно, вот это, может, и было немного излишне драматично. Но Сириус все еще считает, что вполне оправданно, соотносимо со случаем. Сейчас он не позволяет никому перетащить внимание Люпина от него самого. Достаточно и того, что это и так постоянно все делают – вот это еще приходится делиться своим горячим профессором с остальным Хогвартсом, видите ли, он преподаватель, видите ли, ему нужно общаться со своими студентами и учить их, видите ли, прочее бла-бла-бла. Еще один орден Мерлина наивысочайшей степени Сириус заслужил за то, что, так уж и быть, относится к этому с пониманием и не пытается Люпина отобрать себе в единоличное пользование. Но сегодня у него тут день рождения, вообще-то! Хватит пытаться отнять его подарок! Могли бы хоть раз они все отнестись с пониманием, для разнообразия, и перестать постоянно к его горячему профессору лезть, ну во имя Мерлина! Особенно Макдональд. Ей вообще нужно законодательно запретить к Люпину приближаться. Потому что она настолько очевидно строит ему глазки, что не заметить это может разве что сам Люпин. Уф. Никаких сил на всех этих раздражающих человеков не остается! Но Сириус гордится собой за то, как успешно исполняет миссию держать-всех-на-расстоянии-от-своего-профессора-при-этом-никого-не-убив. Тем более, что тот, кажется, совсем не против и не пытается этому сопротивляться. То ли ему и правда нравится их разделенное на двоих общение – хотелось бы надеяться, – то ли просто смирился со своей участью – лучше, чем ничего, – но главным остается результат. Когда вдруг звучит та-самая-песня, его песня, Сириус решает, что надо закрепить этот результат и полностью приковать внимание Люпина к себе. Абсолютно безраздельно. Чтобы и в мыслях не было обращать его на кого-либо еще. Именно так, как тот приковал его собственное внимание вот уже на… Два месяца. Целых два месяца! Кубики на прессе Годрика! Это же какой огромный срок, если задуматься! Да Сириус не может вспомнить, чтобы кто-то когда-нибудь так надолго приковывал к себе его внимание. Потому что такого, в общем-то, и не происходило. Но за два месяца он не только не остыл к Люпину и не потерял интерес, наоборот – горит по нему только все сильнее и сильнее. Все сложнее и сложнее оказывается отвести от него взгляд. Все больше и больше хочется быть ближе, теснее, узнавать лучше, оказываться рядом чаще. Еще и эти отработки, которые теперь – наконец-то! – Сириусу можно отбывать у Люпина. Нет, они восхитительны, безусловно. Само по себе это хорошие, даже отличные новости. Кто бы знал, что однажды он так будет радоваться отработкам и считать их лучшей частью своего дня? Тем не менее. Вот Сириус здесь, в каком-то совершенно диком, перевернутом мире, и ни секунды об этом не жалеет. В это время они с Люпином много общаются, и вот так, наедине, когда есть только двое – он немного расслабленнее, больше шутит и сильнее открывается, отбрасывает всю эту мантру о том, что преподаватель-должен-быть-непредвзят и честно признает, что топит за Гриффиндор, вот именно такими словами, к восторгу и смеху Сириуса. Правда, потом морщится и ворчит: – Только я этого не говорил. Тебе все равно никто не поверит. – О, еще как поверят! – веселится Сириус в ответ, потому что, хотя Люпин один из самых справедливых профессоров Хогвартса, наравне с Макгонагалл, вряд ли у кого могут возникнуть сомнения в том, что он – прирожденный гриффиндорец. О, хотелось бы посмотреть на рожи Снейпа и Рега, когда он признал бы при всех, что топит за Гриффиндор! Наверняка было бы уморительно. Все это прекрасно. И все это – катастрофически. С одной стороны – ему нравится происходящее таким, какое оно есть. Хотя они никогда не говорят о чем-то серьезном или личном, но это возможность узнать Люпина лучше, с ним даже скучные отработки становятся интересными, его слушать Сириус мог бы часами и ничего не хочет менять. В особенно хорошие минуты даже можно притвориться, что они не студент и преподаватель, а просто два разговорившихся парня, которые нашли уйму общих интересов и очень близки к тому, чтобы стать… ну, друзьями. А если уж совсем размечтаться, то даже кем-то большим. Но с другой стороны… Они одни. В закрытом кабинете. Только вдвоем и никого больше. А выдержка у Сириуса совсем, совсем не железная, хотя за последние два месяца ее и пришлось немало натренировать. Все это такой огромный, невообразимый соблазн, и ему все сложнее удерживать себя от того, чтобы все-таки наброситься на своего преподавателя ЗОТИ, будучи доведенным почти до отчаяния. Возможно, начать умолять его или даже угрожать тем, что сделает что-нибудь безумное, например, пролетит на метле над Хогсмидом с огромным баннером… …я хочу, чтобы меня трахнул Ремус Люпин, самый горячий преподаватель ЗОТИ в истории Хогвартса. Если тот действительно не трахнет. Это кошмарно. Это сумасшествие и помешательство. Но Сириус все-таки от соблазна удерживается – сам не знает, какими гребаными силами, – потому что знает, что если позволит себе сотворить какое-то безумие в таком духе, то только все испортит. Ну не хватало еще, чтобы Люпин вовсе от него шарахаться начал! Или вовсе уволится, от греха – о, как же Сириус хотел бы стать его грехом – подальше. Ну этого еще не хватало. Одна эта перспектива уже ужасает. Проблема в том, что, продолжая сдерживаться, сам он все сильнее съезжает с рельс по своему горячему профессору ЗОТИ. Облизывается на его крепкие бицепсы, капает слюной на его длинные ноги, залипает на его острые скулы, пропадает в его теплых янтарных глазах, отчаянно нуждается в том, чтобы узнать, какие его волосы на ощупь, попробовать его губы на вкус, впиться зубами в бьющуюся на его шее жилку, чтобы затем ласково укус зализать, жаждет ощутить его сильные руки на своем теле, раскладывающие на простынях, столе, полу – где угодно, Сириус не привередливый, – и заполучить все, что последует на этим. Да, он безумен. По своему профессору ЗОТИ – безумен. О, маменька должна ликовать! Похоже, драгоценный бывший-наследник-а-ныне-предатель-крови пошел по ее стопам, планомерно сходя с ума. Только вот с ума-то ему приходится сходить по своему профессору, который, судя по всем признакам, большинству предателей крови фору даст. Это же вам не какая-нибудь чистокровная девица с именитой фамилией – или парень, в вопросе пола она никогда не была щепетильна. Это не так уж важно, когда есть магия, легко решающая вопрос наследников, и Сириус сильно удивился, узнав, что, оказывается, среди магглов существуют предрассудки относительно романтических связей людей одного пола. Так странно от того, что у них есть такие виды дискриминации, каких не было в его шизанутой семейке – а судя по рассказам Эванс и остальных магглорожденных, их предостаточно. Но нет, то, что его профессор – мужчина, не стало бы проблемой для маменьки. Разница в семь лет ее также не смутила бы, хотя Сириус считает – это и есть ерунда, учитывая, что сам он сам уже совершеннолетний и по магическим, и по маггловским меркам. Но проблема в том, что ее, пожалуй, устроила бы разница и в семьдесят лет, лишь бы это был кто-то, одобренный ею. А вот то, что Люпин – не какая-нибудь именитая чистокровная фамилия? Она точно была бы в восторге! Сириус с радостью злорадно поржал бы, глядя на то, что за лицо у нее будет от таких новостей. Если маменька еще не рехнулась окончательно в том жутком, мрачном доме, то после этого точно съехала бы целиком и полностью. Да уж, семейное сходство на лицо. Только в нем оно проявляется не совсем традиционным для Блэком образом. Но все это значения не имеет. По-настоящему пугающе совсем другое. Потому что там, среди залежей и тонн желания, жажды, голода по Люпину, вспыхивает и что-то… иное, куда более страшное. Нежное, когда Люпин смеется. Мягкое, когда он улыбается. Ласковое, когда они просто разговаривают и перешучиваются. Беспокойное и тревожное, стоит только заподозрить – у него или с ним случилось что-то плохое. Одно дело – только чистое физическое притяжение. Совсем другое – когда это притяжение трансформируется во что-то куда большее, превращается в желание быть рядом за пределами секса, становиться источником, причиной улыбок, смеха, счастья. Общаться, узнавать, сближаться. Смотреть, смотреть и смотреть. Только на него. Всегда – на него, забывая весь остальной мир. Все это звучит, как приближающаяся катастрофа. Но Сириус – смертник. Он готов полностью себя отдать этой катастрофе имени Ремуса Люпина. Когда во второй раз его пришел заменять на уроке Дамблдор, хоть Сириус теперь и знал, что такое может время от времени случаться, повторяться, все равно был, наверное, еще больше встревожен, чем в первый раз. Он уже перебрал немало книг в хогвартской библиотеке, пытаясь понять, что это может быть за загадочная хроническая болезнь, обостряющаяся раз в месяц. Мимо его внимания не прошло, что до следующего обострения действительно прошел почти месяц. А еще то, что это опять было полнолуние – как раз почти с оговоркой на этот факт. Наверняка просто совпадение, но… А будет ли это все еще лишь совпадением, если произойдет и в третий раз? Что-то внутри неприятно, тревожно шкребется смутной, пока не сформировавшейся догадкой, но зацепиться за это пока что не получается. Ему, в общем-то, нет дела до самой болезни – волнует только благополучие, здоровье Люпина, насколько это влияет на его самочувствие и перспективы в целом, и то, может ли сам ему чем-нибудь помочь. Во второй раз он выглядел еще хуже, чем в первый, но теперь рядом с Сириусом там, в Больничном крыле, был Джеймс, поэтому лучше удалось выдержать невозмутимое лицо и широкую улыбку, не выдавая, насколько на самом деле за своего профессора испуган. Два месяца. Два месяца не только неиссякаемого, но лишь увеличивающегося притяжения, интереса, который еще и помимо простого желания продолжает обрастать другими оттенками, не связанными с похотью, а от того куда более пугающими. Но сам Люпин при этом остается невозмутим и непрошибаем. Он по-прежнему реагирует на весь флирт и намеки Сириуса с неистребимым спокойствием, невозмутимостью, всегда зная, что сказать, как отбить реплики так, чтобы ни намека не проскользнуло на что-то, хоть проблеск ответного. Лишь иногда ему мерещится что-то жадное и голодное, отдающее люпиновской притягательной тьмой и направленное на него – но, как бы отчаянно ни пытался за это ухватиться, оно всегда исчезает слишком быстро. Так быстро, что Сириус, к собственному разочарованию, даже не уверен, а не мерещится ли ему. Может быть, его отчаяние дошло до того уровня, когда он попросту начинает видеть то, чего нет. Никогда не было. Никогда не будет. Но прямо сейчас ему всего лишь хочется, чтобы хотя бы на какие-то считанные минуты внимание Люпина было приковано к нему одному также, как тот на два месяца приковал внимание Сириуса к себе. Это эгоистично? – Ага. Это по-мудацки? – Очень может быть. Но собирается ли Сириус от идеи отказываться? – Ни за что! Он никогда и не претендовал на звание кого-то невероятного, сотканного из сплошного света альтруиста. Даже не верит в существование таких – нет, хорошие люди есть, в этом убедился лично с тех пор, как поступил в Хогвартс, один только Джеймс живое воплощение этого факта. Даже так у него есть свои недостатки. Нет таких людей, в которых вообще никогда не мелькает ничего эгоистичного. Даже в великодушных на первый взгляд поступках зачастую есть хотя бы доля эгоизма. Например, когда Сириус хочет для своего лучшего друга счастья, он хочет этого в первую очередь для него, конечно, но частично и для себя – потому что сам испытывает счастье, когда видит его таким. Поэтому… Осуждайте! Ну да, из него иногда получается тот еще эгоист, и к боггарту это. Уж какой есть. Так что, когда по гриффиндорской гостиной разносится голос Фредди Меркьюри – о да, абсолютно тема Сириуса! – он задорно улыбается Люпину. Все-таки, хоть магглы иногда и чудоковатые, толк в музыке они точно знают. Вот у магов с этим сильно так себе. Еще попробуй найти что-то, от чего кровь не захочет потечь из ушей. Взмахнув палочкой, Сириус призывает свою кожаную куртку – просто потому, что может. В такой ситуации нет излишнего пафоса или драматизма, здесь нужно больше, больше, еще больше театральности! Чтобы точно и процентов где-то на двести внимание своего профессора к себе приковать. Следом он распускает пучок, позволяя своим волосам – предмет собственной гордости! – свободно опуститься на плечи, вскакивает на стол и. Ну. Зажигает. Устраивает самое эпичное представление в своей жизни, перебирает струны невидимой гитары, лучезарно улыбается, ощущает на себе взгляды всех, собравшихся в гостиной. Но его самого интересует лишь один направленный на него взгляд. Взгляд того, на кого сам пялится, видя только его в набитой битком гостиной. Ремуса Люпина. Ремуса Люпина, который смотрит на него безотрывно; глаза которого с каждой секундой все ощутимее темнеют, тяжелеют, в жарком, жаждущем смысле мрачнеют; от взгляда которого у Сириуса огонь разгорается под кожей, сводя с ума все сильнее и сильнее, заставляя его, и без того часто устраивающего вот такие выступления в общей гостиной, отрываться, как никогда в жизни. Полностью отдаваясь музыке, моменту и этому взгляду так, будто никого больше здесь и нет. Он и сам продолжает смотреть на своего горячего преподавателя ЗОТИ, не отрываясь от него ни на секунду, ощущая себя на вершине вселенной. В какой-то момент доходит до того, что у него складывается ощущение – Люпин взглядом его уже почти трахает. Может быть, это иллюзия, может быть, Сириус принимает желаемое за действительное, может быть. Но у него все равно не получается не наслаждаться моментом, всем собой его впитывая, и не думать… …а можно не только взглядом, мой горячий профессор? Наконец, песня, длившаяся прискорбно мало, кажется, какие-то считанные секунды, и вместе с тем очень жаркие, прекрасные десятилетия – все-таки заканчивается и он, пару раз дезориентированно моргнув, чтобы прийти в себя, спрыгивает со стола. Это такой мощный прилив адреналина, эндорфинов, дофаминов, или о чем там еще Эванс рассказывала – как вообще эти слова запомнил-то? – что Сириусу кажется. Он может взлететь без метлы, когда направляется к Люпину. – Ну как вам? По шкале от одного до десяти как крут я был? Где-то на сотню, правда же? – игриво, заигрывающе спрашивает Сириус, когда наконец добирается до него. – Да, это было… весьма впечатляюще, мистер Блэк, – отвечает Люпин. Вроде бы, сам по себе ответ не так уж и плох – Сириус и не ждал ярких восторгов, даже если считает, что они целиком и полностью заслужены. Он сейчас был объективно охренеть, как хорош, уверен в этом, даже если не мог видеть себя со стороны. Но не тот перед ним человек, который стал бы громкими похвалами разбрасываться, и даже забеспокоился бы, если бы это действительно произошло. Но что-то все-таки заставляет нахмуриться. Слишком уж сухо Люпин звучит, слишком уж отстраненно выглядит, и только теперь Сириус начинает осознавать – что-то изменилось за то время, пока добирался от стола, с которого спрыгнул, до него. При этом изменилось совсем не в лучшую сторону. А сейчас он и вовсе взгляд отводит, отворачивается, начиная выглядеть странно напряженным, закрытым, с хмурой складкой между бровей и поджатыми губами, от чего собственная улыбка моментально приглушается. Ну и что произошло? В какой момент Сириус уже успел облажаться? Он смотрит на Люпина растерянно, со все нарастающим беспокойством, пытаясь понять, что такого все же могло случиться, пока он там устраивал шоу... да ничего не могло! Они же каждую секунду были со своим профессором взглядами сцеплены и все шло хорошо, пока вдруг за то время, пока пробирался к нему, не изменилось как по щелчку пальцев! Может, кто-то что-то успел ему сказать? Какую-нибудь глупость ляпнуть? Но кто и что и кого теперь Сириусу нужно проклясть?! Остается надеяться, что хотя бы не себя. Хотя пока что реальность не на его стороне – до сих пор только сам был виноват, когда лажал со своим профессором. Пока он рефлексирует и пытается хоть что-то понять, Люпин уже продолжает: – Думаю, уже прошло куда больше, чем полчаса, так что мне пора идти, мистер Блэк. Еще раз с восемнадцатилетием вас. Хорошо вам повеселиться, – звуча при этом слишком уж официально, закрыто, и, коротко кивнув Сириусу, все еще на него не глядя, он отворачивается, направляясь к выходу из гриффиндорской гостиной. Все, что Сириус может – это оторопело смотреть ему вслед, пытаясь понять, что, блядь, за нахрен это было. Все же. Хорошо. Шло! Просто отлично! Так какого поехавшего Салазара?! Но что-то подсказывает Сириусу, что пытаться остановить Люпина и опять просить его еще задержаться уже бессмысленно – прошло действительно больше получаса, хотя и кажется, что меньше минуты, и второй раз он вряд ли опять даст поблажку. А скатываться в то, что упрашивать, умолять, давить, совсем не хочется – это точно не приведет ни к чему хорошему. Только вот и отпустить его вот так не кажется возможным. Внутренности тревожно сжимаются – ощущение такое, что если отпустит, то и безвозвратно упустит что-то очень важное. Наконец, спина Люпина скрывается в дверном проеме, пусть и лишь после многочисленных прощаний с ним восторженных студентов – хотя он и явно пытается уйти поскорее, его отказываются так легко отпускать, и ему, как профессору вежливому и тактичному, приходится немного напряженно, но добродушно отвечать хоть что-то прежде, чем удается ускользнуть. Стоит портрету за ним захлопнуться, как гостиная на пару секунд застывает в тишине, а затем взрывается воплями, пока народ принимается доставать огневиски. При этом никто не выглядит раздраженным тем, что из-за Люпина им пришлось с этим повременить – наоборот, все хоть и с разной степенью, но неизменного восторга обсуждают то, что им удалось побывать на вечеринке с их горячим профессором и это того стоило. Эти обсуждения проходятся разве что по краю сознания пытающегося выйти из неприятного ступора, внутренне встряхивающегося Сириуса, пока сам он принимается выискивать взглядом Джеймса, ощущая, как с каждой секундой все сильнее приближается к панике. Потому что на самом деле уже знает, что именно хочет сейчас сделать сильнее всего. Но… Его лучший друг, брат, платоническая родственная душа устроил всю эту вечеринку, чтобы порадовать его, сделать ему приятно, превратить этот день во что-то феноменально хорошее. Так что ему, наверное, будет больно и обидно, если Сириус сейчас вот так просто уйдет отсюда, да? А этого никак нельзя допустить. Счастье Джеймса для него важнее собственного, поэтому жертвовать им ради себя никак нельзя. Даже ради своего горячего профессора. Кажется, почувствовав его взгляд на себе – тот оборачивается, встречается взглядом с Сириусом и широко ему улыбается, только ответная улыбка, как бы ни пытался сделать ее искренней, к его собственному ужасу, выходит слишком уж натянутой и кривой. А сияние Джеймса, мимо которого это, очевидно, не могло пройти, уже чуть приглушается. Но не в плохом, скорее, задумчивом и слишком уж понимающем смысле. Он принимается проталкивается к нему сквозь толпу, а, оказавшись в рекордные сроки рядом – вдруг улыбается еще ярче прежнего, наклоняется ближе к уху Сириуса, чтобы не перекрикивать остальных, и произносит: – Если ты хочешь пойти за ним – то вперед. Почему ты до сих пор здесь, Бродяга? Безошибочно угадывая направление мыслей Сириуса, как и всегда делает. Пора бы уже, наверное, перестать этому удивляться. – Но… – начинает тот неуверенно, колеблясь, хотя Джеймс и звучит полностью уверенным в своих словах, без тени обиды из-за возможности такого поворота событий. – Ты устроил всю эту вечеринку для меня, и я не могу просто… – все же пытается Сириус. Но Джеймс только закатывает глаза и фыркает, перебивая его. – Да ладно тебе, – отмахивается он небрежно. – Буквально единственная цель этой вечеринки – осчастливить тебя, Бродяга. Если счастливее всего тебя сделает то, что ты погонишься за своим горячим учителем ЗОТИ, то это самое главное. Даже не смей думать, что я из-за этого на тебя обижусь. Я скорее обижусь, если ты начнешь упускать свое счастье, считая, будто делаешь это ради меня. Опять в глазах у Сириуса появляется это дурацкое глупое жжение. Он действительно не заслуживает Джеймса. Никогда его не заслужит. А тот подается вперед, обхватывает ладонью заднюю часть шеи Сириуса, утыкается лбом в его лоб и тепло произносит с мягкой улыбкой, озорно и понимающе поблескивая глазами за стеклами очками: – Давай. Иди уже за любовью всей своей жизни или что там у тебя, Бродяга. – Чушь несешь, – фыркает Сириус чуть влажно, и сам обхватывая его за шею рукой и демонстративно закатывая глаза, но ощущая, как от этих слов Джеймса против воли теплеют щеки. Конечно, это чушь, и он просто шутит, а Сириус не будет думать, почему вообще так реагирует на что-то настолько нелогичное. Неправдоподобное. Максимально далекое от реальности. То, что точно никогда не станет правдой. Это же очевидно. Он уже достаточно твердо разъяснил, насколько Джеймс нелеп, или нужно еще? Пытаясь игнорировать его слова, Сириус концентрируется на том, что искренне шепчет: – Спасибо, Сохатый. – Всегда, Бродяга, – солнцем светится в ответ Джеймс. На несколько секунд они так застывают, друг на друга глядя в моменте братского единения, связи платонических родственных душ, а затем одновременно друг друга отпускают и отстраняются. Нервным жестом запустив пальцы в волосы, Сириус выдыхает: – Да. Да, я… Я пойду тогда… Пойдет, да? О, действительно пойдет. Даже если это ни к чему не приведет и Люпин, который не должен был далеко за это время уйти, просто тактично и вежливо развернет его обратно, что, скорее всего, именно этим и обернется. Но… Сириус просто не может не пойти. Не попытаться. У него же день рождения, в конце-то концов! Этот риск – как подарок самому себе. Знает – будет жалеть, если не пойдет, задаваться идиотским вопросом «а что, если бы» и изводить себя, а он это терпеть не может. Так что, судорожно оглянувшись вокруг себя в попытке зацепиться за хоть какой-то якорь прежде, чем внутренним штормом с места снесет – Сириус импульсивно хватает попавшуюся ему на глаза закрытую бутылку огневиски и запихивает во внутренний карман под хохот Джеймса и его жизнерадостное: – О, дерзко! – Заткнись, – фыркает Сириус и разворачивается в противоположную сторону, направляясь к выходу из гостиной за Люпином следом. Обернется ли это катастрофой? Очень может быть! Когда еще рисковать, если не сегодня?