без обратного адреса

      Если бы в жизни Марка было детство в деревне, наверное, он бы сейчас почувствовал ностальгию. Но детства в деревне ему не досталось, поэтому знакомиться с бытом, и с тем, что за порогом встречает сырое утро и влажная от росы трава, а не четырежды переложенная тротуарная плитка, приходилось впервые.       В тесной комнатке, поделенной на троих, к утру оказалось невыносимо душно. Шерстяное одеяло, вчера показавшееся подарком судьбы, Марк скинул с себя первым делом, и ещё какое-то время ворочался, соображая, проснулся ли там же, где засыпал.       Он словно заново изучал обстановку. Солнечный свет, прогревший дом и сквозь задёрнутые занавески, заметно взбодрил и рыжий платяной шкаф, и пыльные книжные полки, и даже жёлтый диван, спинка которого торчала из-под застеленной простыни. Мельком в глаза бросились гвозди, шляпками торчащие из стены с разных сторон, и прямоугольное пятно на обоях, выгоревшее меньше, чем остальная часть комнаты. Марк не сразу догадался, что когда-то здесь, должно быть, висел старый-добрый ковёр, исписанный вензелями, и провёл ещё какое-то время за представлением, как выглядела комната с ним.       Новостную ленту на полуразряженном телефоне обновить не получилось, отписаться маме, ждущей хоть какой-нибудь весточки — тоже. Глядя в экран, до конца не разлепив глаза, он гипнотизировал крутящийся кружок загрузки, и искренне не понимал, почему на месте нет привычной утренней лавины уведомлений. Пустота в голове, непривычная и неприятная поначалу, начала прорезаться уже в этот момент.       Кирилл, как обычно вставший первым, поднял за собой и всех остальных. На кухне они столкнулись с Еленой, явно не выспавшейся, но всё равно встретившей их широкой улыбкой — и тем же составом, что и минувшим вечером, начали тихий завтрак.       Условия мало чем отличались от обычного утра в гостях, хоть Марк и нечасто ночевал в чужих домах — легкая неловкость, когда перед ними ставили парящие кружки с кипятком, и ощущение неприкаянности, несмотря на то, что расположение Елены казалось вполне искренним.       За предложение заплатить за еду, или взять на себя что-то из обязанностей по дому, Марк получил пинок под столом от Благова и укоризненный взгляд от Елены. Та посмеялась, говоря, что всех, кому хватило отваги добраться до Солнечного, они готовы потчевать, как дражайших гостей — даже начала рассказывать что-то про родственников, сломавшихся на пути к их посёлку, и застрявших в грязных полях на несколько часов, но сбилась, отвлекшись на подгорающую манную кашу.       Потом, сев к ним за стол, с охотой влилась в разговор — так, будто знакомы они были с полжизни, или имели родство, дающее право вот так начинать день в общем кругу. Узнать от неё что-то новое, правда, за коротким завтраком не удалось. Только что-то про магической красоты реку, до которой здесь рукой подать, и что-то про Самарина, что этим же утром отправился встречать Димку с дороги.              — Мы с Самариными с детства дружим, — Елена мягко улыбнулась, глядя на всех сидящих за столом по очереди. В лице — спокойствие, словно в быт не ворвались незнакомцы, занимающие добрую половину её кухни. — Мальчишки с пелёнок вместе играли, потом и в школу вместе пошли. Они с нами урожаем делятся, за продуктами вместе ездим.              — Не думали уезжать? — Кирилл начал, не удосужившись хоть как-то плавно подвести разговор, и снова подтолкнул Марка под столом — укоряя за то, что делает чужую работу. Марк, ещё вчера понявший, что об отъезде Елене говорить тяжело, коротко толкнул его в ответ.              — Да что вы, — та легко махнула рукой, тихо, неестественно посмеявшись. — Куда нам? Мы же не молодые. Что Димка, что Сашка — они ещё могут, а нам… Кто здесь дом-то купит? А где ещё взять деньги, да силы, да здоровье, чтобы новый строить? Не те годы.              Голос стал выше — она остановила себя сама, коротко отводя глаза.              — Мы здесь родились. И я, и муж. Мы здесь выросли. Здесь и останемся. А мальчишки, — Елена запнулась, — Мальчишки разберутся. Я им говорю, что уезжать надо. А они всё выдумывают. Как с детства выдумывали, так и продолжают. Вот, вас пригнали — ну как до этого можно было додуматься?              — Нас никто не пригонял, мы сами пришли, — Марк слабо улыбнулся, чувствуя, как накалился воздух на тесной кухне. То ли из-за того, что сквозь занавески грело утреннее солнце, то ли из-за того, как в голосе женщины задрожали первые явные, ощутимые эмоции.       Момент, когда человек начинает рассказывать с чувством, всегда казался Марку особым. Он и сейчас подобрался, стараясь не выказывать чрезмерного любопытства — но понимал, что тема эта, которую задел Кирилл, скорее болезненная, чем просто волнующая.              — Да конечно. Вы им хоть про Москву расскажите, объясните, как жить можно, — Елена говорила ровно, но то, как изломились брови, её эмоции выдавало. — Вразумите. А про нас тут… рассказывать нечего. Дима мне сказал: «Рассказывать будут, как в маленькой деревне жить». Знаете, как это — в маленькой деревне жить? — она оставила паузу после вопроса, и, не дождавшись ответа, припечатала: — Жить без будущего.              Кирилл кивнул. Марк, не нашедший слов, малодушно опустил глаза.       — Ходят они здесь, перебиваются, что-то зарабатывают. А толку-то? Когда дети, когда внуки? Никого здесь не будет, ничего здесь не будет. А ещё говорят, что выросли уже. Взрослые лбы же, а сами... — она отмахнулась, словно подумала, что переборщила, и виновато улыбнулась. — Заболталась я совсем, вы простите меня. Работать надо. Ничего, что я вас оставлю? Димка вот-вот будет, они к утру уже Береговое проезжали.       Проговорив ещё какие-то пустяковые инструкции — вроде того, где ближайший колодец, если им вдруг понадобится вода, — она ещё раз извинилась, и торопливо вышла с кухни, хлопая входной дверью. На столе так и остался чугунок с недоеденной кашей.       Из всех троих никто не решался заговорить первым — только Глеб буркнул что-то неразборчивое, и явно не заботился о том, услышали ли его остальные. Поднимаясь, Кирилл подал голос, обернувшись к Марку:              — Я понятия не имею, как, но этот разговор нужно повторить на камеру.              Глеб за его плечами закивал. Марк, глянувший на них по очереди, вспомнил, почему однажды, разговаривая по душам с рыбаками в портовом городке, подумал, что ненавидит свою работу.       Вернее, любит, безусловно любит — и делом этим горит, насколько можно гореть чем-то, что преследует тебя семь на ноль и без выходных. Но такие случаи он и вправду ненавидел. Терпеть не мог. Потому что был совершенно уверен, что нет ничего гаже, чем превращать чью-то искренность, иногда болезненную, иногда пугающую честностью, в валюту.       Он достал телефон. В заметках, где набрасывал сценарии, написал пару слов без контекста — «Придумать как подойти». Сам не понял, что будет с этой заметкой делать — куда собрался подходить, какие будет подбирать слова. И старался не пересекаться с Кириллом и Глебом взглядами, пока допивал чай.       Потом — вышел из дома первым, не дожидаясь остальных, на ходу натягивая кроссовки. Остановился на крыльце, вслушиваясь в то, как шумел ветер в кроне рябины, прячущей часть дома в тени. Жарко не было, полдень только начинал сгущаться, и влажный воздух, забирающийся за ворот, показался щекочущим. В каком-то метре от крыльца, на расстоянии вытянутой руки, на ветку вспорхнул взлохмаченный воробей — и закрутил головой, словно рассматривая Марка в ответ.       Он воробью вяло улыбнулся. Одними губами сказал «Привет», стараясь не двигаться. Не спугнуть. И только когда тот сорвался с ветки, одним махом скрываясь в глубине сада, пошёл вперёд, украдкой рассматривая чужое хозяйство. Небольшое, без излишеств — но ухоженное и явно любимое. Аккуратные, занесённые землёй бетонные дорожки уходили вглубь, в сторону сарая и покосившегося летнего душа. Там Марк ещё ни разу не был.       За забором, если осмотреться, виднелись чужие сады. Вернее, то, что когда-то было садами — с обеих сторон от дома Алиевых высились заросли бурьяна, среди которых ещё можно было разглядеть яблони, что-то похожее на облепиху, одичавшие малиновые кусты. Только по ним угадывалось, что раньше, каких-нибудь добрых десять лет назад, кто-то строил на пустующих участках быт.       Он остановился возле бочки с водой, заглянул на своё дрожащее от ветра отражение — пытаясь понять, достаточно ли сносно выглядит, чтобы работать в кадре. В ряби не разглядеть, вода мутная — там только ярко-голубое небо, кажущееся бледным на воде, и силуэт с растрепавшимися волосами, торчащими в разные стороны.       — Как пугало, — Кирилл, бесшумно вышедший из дома следом, встал поодаль, скрестив руки на груди. — Уже ничего не поможет.       — Спасибо, — Марк закатил глаза, даже не глядя на того дольше пары секунд. На такие выпады он давно перестал обижаться — потому что, во-первых, чаще всего Кирилл говорил правду, а во-вторых, потому что тот наверняка не преследовал цели оскорбить. Скорее всего. Марк упорно считал, что это банальная прямолинейность. — Сейчас начинаем?       — А есть что-то ещё, чем мы могли бы заняться? — он выгнул бровь, оглядевшись вокруг, по участку, что целиком был засажен то ли овощами, то ли незнакомой зеленью. Зачем-то поморщился, явно не думая о земледелии ничего хорошего, но чужие посадки никак не прокомментировал. — Глеба ждём. Он как обычно.       Глеб всегда выходил последним. Даже в тех случаях, когда и Марк, и Кирилл, и Матвей безбожно опаздывали, он был готов опоздать сильнее, поэтому простоять на участке, рассматривая чужой, незнакомый быт, пришлось ещё какое-то время.       Марк успел дойти до низенькой скамейки, стоящей у дома, посидеть на ней, задумчиво глядя по сторонам; успел подняться, нарезав кружок вокруг крыльца и рассмотрев яркие, незнакомые цветы, высаженные вдоль дорожки. Естественно, успел отогнать от себя с десяток комаров, взбесился из-за того, как лезли в лицо мошки, даже сходил в дом, чтобы взять спрей от летучих, и вернулся обратно, где нарезал круги Благов, столкнувшийся с той же проблемой.       — Я, блядь, с ума сойду, — тот проворчал, забирая из рук баллончик спрея и заливаясь им с ног до головы. — Почти неделя в таком режиме. Охренеть можно.       — Меньше недели. Пять дней, — Марк попытался подбодрить, но вышло слабо. Да и сам он своему успокоению не верил, и в перспективу оставшейся командировки смотрел скорее с ужасом, чем с восторгом. — Да ладно, зато не холодно.       Ту поездку на север, ставшую синонимом всех возможных неудобств, он вспоминал чаще, чем стоило бы. Помнил, как не спасали специально купленные за бешеные деньги комбинезоны и пуховики, помнил, как сильно болели глаза на ветру — и помнил, как тепло их встречала семья, ставшая тогда главными героями репортажа.       Как ни странно, везде, где они бывали раньше, всё склеивалось само собой — нужные люди, удивительно открытые и по-своему глубокие, живописные места, вполне конкретные вопросы, заданные и раскрытые в съёмках.       И хотя на подъезде к тому городку, промозглому и глухому, у Марка от волнения тряслись колени, справились с работой они в тот раз отлично. На следующем же проджект-ревью — вспоминать в глухой деревушке такие термины теперь казалось странным, — их засыпали похвалой даже большие начальники, что обычно смотрели на редакцию так, как смотрят на детей, бестолково возящихся в песочнице.       В этот раз в дороге Марк не беспокоился, и на отсутствие привычного мандража не обратил внимания. А теперь думал, нет ли в этом какой-то злой иронии — и не представлял, что будет делать с полупустой деревушкой, тонущей в бурьяне, и отсутствием единственного человека, заранее вышедшего на связь.       Дождавшись Глеба, выбежавшего из дома с камерой наперевес, они наконец-то смогли сдвинуться с места. Начинать съёмки вот так, не зная никого и ничего, в планы не входило, но выбора не оставалось — таймер завёлся, хоть сейчас и казалось, что пять дней, выделенные на Солнечный, это слишком большой срок.       Марк догадывался, что думать так будет только в первые дни — а потом, в считанные часы до отъезда, как обычно поймёт, что бездарно растрачивал время.       Поэтому, вновь оказавшись на пустынной, битой временем улице, под той самой рябиной, о которой говорила старушка, встретившаяся им на пути, Марк глубоко вдохнул, стараясь не поддаваться отчаянию, и повёл за собой остальных.       Повёл туда, куда глаза глядят — просто надеясь на лучшее. Кирилл, кажется, именно в этот раз решил передать бразды правления, и шёл следом молча. Наверное, решил устроить экзамен, и посмотреть, справится ли Марк вот так — сам, без помощи кого-то, кто обычно разруливал любые неприятности.       Кажется, Марк вот-вот безвольно сдастся, и всё-таки начнёт просить о помощи.       — Стойте! — крик, раздавшийся за спиной, напугал всех троих — Кирилл дёрнулся, со всей дури толкая растерявшегося Глеба плечом, и чуть не выбил у того камеру из рук. Сзади, словно прямиком из чащи, к ним бежал смутно знакомый парень с походной сумкой на плече, а следом — точно знакомый, помятый и нахмуренный Самарин. — Вы Марк?! Здрасьте!       Парень — точно, это Алиев, фотографии которого Марк отдавал на одобрение шеф-редактору, — широко улыбался, тяжело дыша с бега. С аккуратно подстриженной бородой, совсем не по-деревенски уложенными волосами, он показался кем-то, кто оказался здесь случайно — выдавал только взгляд, открытый и даже сейчас, с момента знакомства — насмешливый. Такой же, как у Елены.       — Да, я, — Марк закивал, выходя вперёд, по привычке протягивая ладонь — в ответ её накрепко сжали двумя руками. — Вы Дмитрий?       — Ты, — тот засмеялся, не отпуская, — Ты Дмитрий. В плане, я Дмитрий. Но мы на «ты». Да?       — Да, конечно, — Марк не сдержал улыбки — хотя знакомство, начавшееся так спешно, казалось скорее неловким, чем приятным. — Ты, значит, Дима.       — Простите, ради Бога, я с мужиком одним ехать должен был, а он напился, — Дима затараторил, только сейчас выпуская чужую руку из хвата. — Ну прикиньте, мне ехать, а он синий. Пришлось выдумывать, автобусы-то не ходят…       — Всё в порядке, — Марк легко соврал. Если бы они с этим Димой были знакомыми или коллегами, он бы высказал всё, что думает, но из вежливости только снова растянул губы в подобии улыбки. — Рад встрече. Это Кирилл, креативный продюсер, это Глеб, наш оператор. Мы уже познакомились с твоей…       — Мама мне про вас рассказала уже, — тот закивал, отходя от Марка и направляясь с рукопожатиями к остальным. — Дима, Дима, очень приятно. Ну…       Поприветствовав всех, он потешно сцепил руки в замок на груди, будто предвкушая какое-то невероятное веселье — и Марк вспомнил, что тогда, ещё дома, отсматривая заявки, остался в восторге от его видеовизитки. То ли от природного обаяния, то ли от чувства юмора, то ли от очевидно приятной внешности — и в жизни Дима казался таким же искрящимся и подвижным, как на экране.       — Это Сашка, — тот встрепенулся, отходя назад, и схватил Самарина за плечи, словно хвастаясь. — Сашка Самарин. Мой лучший друг, моя опора, моя поддержка, моё… всё.       Сашка поморщился, но всё равно расплылся в улыбке. В компании с Димой он совершенно перестал казаться таким угрожающим и неприветливым, каким встречал их на въезде в деревню.       — Вы тут уже осмотрелись, да? Или только начали? Спасибо, что приехали. Я даже подумать не мог, что вы нас выберете. Я всё покажу, обо всём расскажу. У нас тут и природа, и люди, и истории свои… И свои герои, — Алиев продолжал говорить, активно жестикулируя, и явно наслаждался тем, с каким вниманием слушал и кивал Марк. — Сегодня же начнём? Сегодня Сашка с нами, да, Сань? Ты расскажешь?       — Что знаю — расскажу, — тот кивнул, так и стоя на том же месте. — А что рассказывать-то?       — Как это что? — Дима вспыхнул, разводя руками: — Представь: к тебе приехали с Москвы, с Последнего канала, и надо рассказать о том, как мы живём. У нас ведь тут своя история, они и понятия не имеют, как здесь всё устроено. Про дерево твоё, про гравюры, про рыбу нашу!       — Про рыбу могу рассказать, — тот улыбнулся, светлея. — А в жизни-то я не знаю, что ты интересного нашёл. У меня ничего тут особенного нет.       — Ну конечно! — Дима засмеялся, хлопая того по плечу и отходя к калитке. — Сейчас, я оставлю вещи — пять минут. И пойдём. Я всё вам тут покажу.       — Какой… бодрый с дороги, — Глеб заговорил откуда-то сзади, уже держа наготове камеру.       — Он всегда такой. Шило в одном месте, — Самарин, не сразу сделавший шаг навстречу съёмочной группе, пожал плечами. — И он у нас… главный патриот. Очень это место любит.       — А вы? — Марк осторожно спросил — и тут же почувствовал на себе ответный, колко-внимательный взгляд. Его словно изучали не меньше, чем он пытался изучить этих людей.       — Давай на «ты», — тот хмыкнул, переминаясь с ноги на ногу, и прямо, но по-прежнему неприветливо посмотрел в глаза. — Люблю. Просто не хочу о своей любви трубить направо и налево. Ну и фанат я, наверное, не такой, как Димас.       — Ты гравюрой занимаешься? — сменить тему мягко не вышло, но Марк всё равно решил продолжить раскручивать разговор, едва перестав чувствовать сопротивление. — Покажешь?       — Покажу, куда я денусь, — сказав это, он резко посерьёзнел, хмуро упираясь взглядом в Кирилла, хотя только что вёл беседу с Марком. — А если честно, то вы зачем сюда приехали?       — Ведём проект о людях в нашей необъятной, — Кирилл ни капли не смутился. — Этот фильм про умирающие деревни.       — А-а, — Саша вдруг понимающе закивал, неопределённо хмыкая. — Теперь понятно.       Марк попытался сказать что-то ещё, заполнить неудобную, гнетущую тишину, повисшую после кивков Самарина — но так и не смог подобрать слова. Пришлось переключить внимание на Глеба, уже бродящего вокруг на полусогнутых, пытающего ухватить пейзаж в рамки девять на шестнадцать, подснять всё, за что цеплялся взгляд — или вписать бесконечную зелень в цельную картинку.       Наверняка это задача не из лёгких, потому что даже словами Марк не мог объяснить, что видит перед собой. Что-то вроде концентрации простого и человеческого — небольшие, скрытые от глаз буйными зарослями дома, косые, искривившиеся заборы и впалые крыши, эта узкая, едва ли пригодная к использованию дорога, безостановочное жужжание то ли мошек, то ли комаров, вьющихся вокруг них без устали.              И ощущение от того, что на расстоянии каких-то сотен метров высится густая, непроходимая чаща. Его, как и ощущение оторванности от всего остального мира, кадром точно было не описать.              — Будете рассказывать, как плохо живём? — Саша вдруг подал голос — без осуждения, без неприязни, но с какой-то заметной, бросающейся в глаза сухостью.       — Если всё плохо, то снимем, как всё плохо, — Кирилл ответил, не ведя бровью. — Если нет, то нет. Никто не обозначал конкретный вектор.       Марк уже начал формулировать в голове длинное, подробное объяснение — про то, что драматизировать у них цели нет, и выставлять кого-то в жертвенном виде — тоже, но, стоило лишь открыть рот, как из дома стрелой вылетел Алиев, и широким шагом подбежал к калитке.       — Ещё подводку снимать, — Благов обратился к Марку откуда-то сбоку. — Текст у тебя на руках?       Марк угукнул, напрочь забывая о том, как хотелось объясниться с Самариным. Дима, звенящий замком, переоделся, выглядел теперь ещё параднее — в рубашке и каких-то потёртых джинсах, которые здесь наверняка нет особого повода носить.       — Обзорная точка там, — он широко улыбнулся, кивая в ту сторону, откуда они приехали — и повёл за собой остальных. — Мы уже начинаем?       Это далеко не первый город — посёлок, деревня, район, — где они снимают, и далеко не первые герои, которых приходится раскрывать.              Было разное. И рабочие, едва ли готовые заводить разговор с молодым парнишкой, «возомнившим себя журналистом», и дети, выдавить складную речь из которых иногда труднее, чем содержательно поговорить с собакой, и пенсионеры, от которых получалось набрать по несколько часов материала, из которых большая часть уходила под скос из-за того, что говорили они одно и то же.       Тут всё, казалось бы, проще — молодые парни, готовые разговаривать, те самые пенсионерки — пусть и не такие болтливые, какими бывают, — и достаточно изолированная среда, чтобы от спланированного и намеченного курса их ничто не отвлекало.       Но прикинуть в голове то, что записано в подводке, представить, как вывести Алиева к самому началу, откуда подступиться — вдруг показалось невероятно сложным. Поэтому Марк какое-то время собирался с силами, то и дело косил взгляд на Благова, словно ища в нём помощи, и буквально заставил себя начать, когда они вышли на дорогу:       — Дим, давай начнём издалека. Я правильно понимаю, что в Солнечном ты родился?       Глеб ползком шёл где-то спереди, с трудом подстраиваясь под их быстрый шаг. Над ухом гудели назойливые комары, и приходилось прикладывать усилия, чтобы инстинктивно не начать махать руками у лица. Земля под ногами пылилась, кроссовки серели на глазах — на глазах таял и восторг, с которым Марк первый раз смотрел на посёлок.       — Всю жизнь здесь. Какое-то время прожил в Береговом, пока учился в техникуме, но потом решил вернуться, — Алиев, как ни странно, рассказывать начал без особого энтузиазма, и это заново поставило в тупик — потому что Марк, переоценивший его стремление, теперь чувствовал себя единственным человеком, несущим обязанность выудить из этого места дельную историю. — Хоть и глухо тут у нас. Работу не найти, школу давным-давно закрыли. Дети ездили в соседнее село, а сейчас и детей-то нет. Зато земля, речка есть. Лес у нас богатый. Я иногда торгую, иногда подкалымом занимаюсь. Где-нибудь что-нибудь кому-нибудь.              — Ты сразу знал, что вернёшься сюда? Или принимал решение? — Марк, выпаливший вопрос раньше, чем подумал, поджал губы. Дима посматривал в ответ с улыбкой, но легче от неё не становилось — разговор всё равно казался натянутым.              — Сначала был уверен, что останусь. Потом, когда пожил в большом селе, начал думать. Вот с девчонкой там даже познакомился, думал, что всё серьёзно, а она-то за мной не поедет, — на этих словах он посмотрел на Самарина, идущего неподалёку в шаг с Благовым, и слабо улыбнулся. — Ну, разбежались мы, в общем, я уехал домой. И понял, что хочу здесь остаться.              — Каким ты видишь будущее здесь? — склейки, склейки — это единственное, что держало Марка от того, чтобы сморщиться от недовольства своей же работой.       Ладно, держало то, что прямо в висок пялилась камера — боковым зрением он научился определять, с какого угла Глеб берёт его в кадр, и научился прикидывать, до какой степени будет видно его выражение лица.              — Я стараюсь жить сегодняшним днём. А о будущем... — Дима почесал затылок и задумчиво поднял глаза, жмурясь от солнечного света. — Конечно, когда я захочу создать семью, то мне уехать-то придётся. А как тут, ну, с детьми? Ни садика, ни школы. А им-то нужно жить, заводить друзей. Не жить же в изоляции. А у нас тут не уехать даже, если дождь пройдёт. Но сейчас я живу здесь, люблю свой дом, свою семью, своих друзей, — он снова покосился на Самарина, и тот коротко улыбнулся ему в ответ. — Мне здесь хорошо.       — Сколько людей сейчас живёт в деревне?       — Посёлке! — Дима шутливо поднял указательный палец. — Да, на самом деле, уже давно в деревне. Церквушку-то ещё году в четырнадцатом снесли. Сгорела она. А когда-то была, посёлок был у нас. Живёт тут сейчас человек двадцать-двадцать пять. Из них большинство — старики. Всё у нас… идёт на убыль. Из молодых только мы с Саньком, Женёк, Лиза ещё есть. Но Лиза, вон, месяцами живёт в городе, а у нас только летует.       Он отвёл глаза, помолчал — грунт под ногами шёл на подъём, места вокруг казались смутно знакомыми. По этой же дороге они подъезжали вечером.       В солнечном свете окрестности должны были показаться приветливее, но Марк огляделся, ещё раз обвёл взглядом горизонт, широкие трещины на сухой колеистой грунтовке — и подумал, что ни капли приветливости солнце деревне — или всё-таки посёлку — не добавило.       Запустение, жар от раскалённой земли, запах пыли и сухой травы. Гул насекомых, приторный душок пыльцы с чьих-то участков — и по-прежнему тёмная полоса тайги вдалеке. Чудес не бывает — развалины домов, остовы фундаментов, скрывающиеся в траве, от солнца не наполнились жизнью.       — Ты написал нам сам, предложил рассказать о Солнечном. Почему? — остановившись на склоне, оглядывая редкие, прерывистые ряды шиферных крыш, Марк перевёл взгляд на такого же засмотревшегося Диму.       — Ну во-первых, — он смешно выставил пятерню, зажав один палец, — Вы нигде больше не найдёте такого места. С такими людьми, такой природой. У нас тут свой мир, особенный. Уникальный.       Марк улыбнулся, хоть и с долей снисхождения. Наверное, каждый любящий человек так думает — особенный, уникальный.       — Во-вторых, — Дима зажал второй палец, — Пройдет сколько-то лет, может, десять, может, пятнадцать — и здесь никого не останется. А память нужно хранить, беречь. Это наша история. И история нашей страны. Вот пройдёт ещё полвека — деревень совсем не останется. И будут смотреть потом фильмы, вспоминать, как люди жили. А мы и рады рассказать, как живём.       — Глеб, — Кирилл, выждав паузу после Диминых слов, прикрикнул: — На одной точке не сиди! И так брать нечего.       — Да тут снимать… — тот начал, но торопливо глянул на Диму с Сашей — и замялся. — Стараюсь.       — Это наша главная улица, Первомайская, — Дима, понятливо дождавшись, когда Глеб устроится на новом месте, продолжил говорить: — Сашкин дом ещё сзади, а большинство тут живёт. За ней, чуть дальше — Школьная, а после неё — Приветная. Была ещё Заозёрная, Интернациональная, Маркса, но там домов-то не осталось. Уехали все.       — Давно закрыли школу?       — Я выпуститься успел, — Дима улыбнулся, почёсывая затылок. — Это получается… Лет шесть назад. Но нас, выпускников последних, было трое. Я, Сашка да Лиза. Татьяна Николаевна… Я вас с ней познакомлю. Она нас учила всему, сердцем была. За руку вела к знаниям.       — Мне уже не терпится познакомиться с Солнечным поближе, — Марк вежливо кивнул, в очередной раз подавив гнетущую неловкость. Не клеилось — совсем, с самого начала. И нужно как-то вывозить, но пока — даже близко не вывозилось.       — Пойдём к Саньку, — Алиев, хлопнув по плечу, развернулся, шагая вперёд. — Я у него всё детство провёл. Жил, считай, на два дома. Мама его меня за своего принимает. Сань, айда к нам!       Самарин, ещё идущий с Благовым, неохотно поплёлся в их сторону. Только когда Дима, не растерявшись, подтянул его ближе к себе, он улыбнулся — и неохотно заговорил:       — Я тоже тут родился. Может, уехал бы, если бы знал, как это — жить где-то ещё, — он замялся, словно сбившись с мысли, и не сразу продолжил: — А так… ну, в Береговом мы жили, пока учились, а потом вернулись сюда. Мне вот там не нравилось. Людей много, шумно, вечно кому-то что-то от тебя надо. А здесь только Димка донимает.       Алиев засмеялся, подтолкнул того плечом — Саша снова слабо улыбнулся.       — Хорошо мне тут. Спокойно, тихо. Все свои. Живём как… коммуной. Мы иногда в город ездим, закупаемся. Огород кормит, рыбалка есть. Хозяйство. Я вот… деревом занимаюсь.       — Он вам сейчас покажет, какие гравюры делает! — Дима закивал, набирая шаг, — И на ярмарки ездит, продаёт! Это настоящее искусство!       — Да брось ты, — Саша опустил взгляд, но короткая улыбка всё-таки скользнула по лицу. — Какое там искусство.       До дома Самарина они дошли быстрее, чем ехали прошлым вечером на машине — и он, как ни странно, и вправду показался живее при свете дня. Калитка на этот раз была открыта, и только сейчас Марк обратил внимание на то, как аккуратно выглядел участок, засаженный шиповником вдоль крепко стоящего забора. Они толпились под широкой, раскидистой яблоней, по одному заходя в узкую калитку — и в глаза бросился висящий неподалёку проржавевший почтовый ящик.       — Вам сюда приходят письма? — Марк спросил, кивнув в его сторону. Саша на вопрос обернулся с приподнятой бровью, и глянул на ящик так, будто и сам про него забыл.       — Письма? Раньше приходили, сейчас… Редко к нам добираются. Обычно раз в месяц приезжает товарищ, говорит, в райцентр едьте, забирайте, если срочно надо.       — Только счета и возят, — Дима улыбнулся, отгибая от лица надломившуюся яблоневую ветку, и по-хозяйски распахнул скрипучую дверь в дом. — Больше от нас никому ничего не нужно.       На крыльце, скрытом за домом, они задержались. Глеб бегал вокруг, выбирая ракурсы, а Марк, засмотревшийся на ровные ряды грядок, представил себя на месте Саши с Димой. Жить вот так — в изоляции, обеспечивая себя самостоятельно, не зная о доставках и кофейнях под домом, где постоянникам делают скидку на лавандовый раф на миндально-кокосовом. Без метро, без пробок, без соседей за стенкой.       И без канализации — об этом он подумал, заметив в отдалении крышу уличного туалета. Обычного, чуть-чуть покосившегося уличного туалета. И решил, что всё-таки не хотел бы так жить.       — Наши скромные владения, — Саша заговорил, заходя в дом, приглашающе кивая остальным. — Дед с бабулей его своими руками строили, когда меня ещё на свете не было. Дом, может, небольшой, зато свой. Нам всегда хватало.       Здесь, как и в доме Алиевых, было темно и тесно. Кирилл, заходящий в проём, подогнулся, словно боялся потереться головой об потолок; в предбаннике, заставленном вещами, не получалось даже развести руки. Марк осмотрелся, тут же замечая те гравюры, выжженные по дереву, о которых говорил Дима — от крошечных, размером с ладонь, стоящих на полках, до большущих, висящих на стенах вместо картин.       Выглядело это не так впечатляюще, как Марку казалось на словах, но даже в тех немногих, что попались на глаза, просматривался авторский почерк. Он завис у одной, самой большой, вглядываясь в обилие мелких деталей — то был фантастический пейзаж с густым лесом и верхушками высоких, заснеженных гор, — и не сразу обернулся на Алиева, подошедшего сзади.       — Вот, полюбуйтесь, — Дима разулыбался, протягиваясь к деревянным дощечкам. — Сам выжигал. Сам к паяльнику приделывал иглы, разбирался там, сколько раз его чинил! И вот такое выжигает. Картины, да?       — Очень красиво, — Марк сказал честно, даже не льстя. И вправду красиво — в детстве, ещё на уроках труда, их учили делать что-то подобное, но получалось только прожигать чёрные пятна в мягкой древесине. — Ты где-то этому учился?       — Украл у папы паяльник, — Саша пожал плечами, — А дальше само пошло. Он мне принцип объяснил, а потом смотрел на картинки в учебниках, пытался повторять.       — Представьте! Это наше, только у нас такое есть. Не чья-то школа, а своими руками, — Дима всё продолжал восхищаться, переводя взгляд с Самарина на гравюры. — У него тут целая мастерская, сейчас покажем вам. Я к нему прихожу, бывает, а он выжигает — и мы сидим, я чай пью, а он там колдует над деревяшками. Знаете, это особенное. Вот так сидеть, смотреть, как кто-то создает такую красоту.       — Тоже мне, красота, — Саша хмыкнул, собираясь уйти дальше в дом — и остановился, прислушиваясь. В гуле их голосов Марк не расслышал шагов по настилу, и вздрогнул, когда со спины в дверь постучали.       Оттолкнув в разные стороны Кирилла и Глеба, Дима уверенно прошёл к двери, сразу же распахивая — и Марк, напряжённо всматривающийся в проём, замер, не сводя глаз с высокой фигуры, нарисовавшейся за ним.       — Здор… — незнакомый парень, стоящий за дверью, запнулся, глядя на собравшуюся в предбаннике компанию. — Это что?       — А это, — Алиев заулыбался ещё шире, хватая незнакомца за плечи так же, как представлял Самарина. Тот отшатнулся, нервным движением поправляя растрёпанные светлые волосы, и не сразу поднял глаза. — Это Женя. Наш ангел-хранитель.       Глеб начал разворачивать камеру, но парень тут же отвернулся, закрываясь ладонью:       — Снимать меня не надо!       — Всё, всё, не снимаем, — Дима махнул рукой, намекая убрать камеру, и снова позвал того: — Жень, иди сюда. Это Последний канал. Нас снимать приехали. Помнишь, я тебе говорил, что письмо написал?       — И зачем? — тот повернулся, так и оставаясь за порогом, оттуда недоверчиво оглядывая всех по очереди. Когда его глаза задержались на Марке, он выдержал зрительный контакт — но почувствовал, словно этим долгим, пристальным взглядом его просканировали от начала и до конца. — Меня снимать не надо. О таких вещах предупреждать нужно.       Тому на вид — едва ли больше двадцати. Он, может, даже младше самого Марка. Только сейчас начало доходить, что это и есть местный фельдшер — совершенно не похожий на то, каким представлялся в голове раньше. Это самый обычный, вполне приятный на вид парень — без каких-нибудь очков с толстыми стёклами, без горба и усиков, и без медицинских кусачек, спрятанных за поясом.       Хотя насчёт кусачек говорить было рано.       — Здравствуйте, — проглотив ком, вставший в горле, Марк сделал шаг вперёд, протягивая руку: — Меня зовут Марк, мы снимаем большой фильм о жизни Солнечного. Нам много о вас говорили, и мы…       — Не надо, — тот мотнул головой, перебивая. С доли секунд посмотрел на протянутую руку — Марк успел подумать, что вот-вот переживёт акт унижения, — но всё-таки пожал её, крепко и коротко сжав. Ладонь у него оказалась тёплой, но сухой и грубоватой — почти такой же, как и глаза. — Мне не очень интересно. Я по делу. Где Саня?       Марк, растерявшийся от того, как легко прокатили его попытку начать разговор, завис, глядя в глаза, уже переключившиеся с него на тёмный коридор.       — Тут я, — голос раздался из глубины дома. — Что?       — Таблетки принёс. Мама твоя просила, — тот протянул через толпу небольшую коробочку, и тут же отступил обратно к порогу. — Последний раз доставкой занимаюсь. В следующий раз сам приходи.       — Дай Бог тебе здоровья, — Самарин, выглянувший в коридор, широко улыбнулся, и первый раз Марк увидел его таким посветлевшим. Следом за этой мыслью пришла и другая — о том, что он ещё совсем не узнал ни Сашу, ни Диму. Даже чуть-чуть — только в общих, грубых чертах. — Спасибо, Женя.       — Не хворайте, — тот коротко улыбнулся в ответ и собирался выйти, прикрывая за собой, но не успел — Марк, до конца не обдумавший, что собрался делать, всунулся в проход следом, подпирая дверь ногой. Парень глянул на него, подняв одну бровь в недоумении, с явным, нескрываемым недовольством — но всё-таки задержался, так и держась на ручку.       — Мы же можем подойти к вам позже? — Марк затараторил, глядя тому в глаза, как учили — чтобы привлечь к себе чужое внимание. Те — тёмные, враждебно-внимательные, а в лице, так и скошенном недовольством — ни капли приветливости. Пришлось заставить себя не сбиться, продолжить говорить на одном дыхании: — Очень хочется узнать, как вы живёте, каково это — быть фельдшером в деревне, как у вас тут… Вы не…       — Я же сказал — нет, — тот отрезал, не давая закончить. Без злобы, но и без тени улыбки. — Меня не надо никуда снимать.       Мысли как назло перестали собираться в слова — этот Женя смотрел так прямо, что казалось куда проще объясниться жестами, чем составлять связные предложения. Марк открыл рот, собираясь продолжить уговоры, но уже забыл, что хотел привести в качестве аргумента, и о чём вообще всё это время шла речь.       В тот момент, зависнув в проходе, не зная, что выпалить, он почувствовал себя самым глупым, самым нелепым человеком на планете. Как минимум — в этой деревне, где конкурентов по нелепости у него в принципе не было.       Женя, так и не дождавшись продолжения, напоследок с недоумением приподнял бровь, и развернулся, собираясь выйти.       Дима кивнул, шире открыв дверь — и дал тому скрыться во дворе, оставив себя только отдалённый скрип калитки. Марк, которого Алиев зачем-то придержал рукой, до последнего смотрел вслед — не понимая, почему все привычные, на десятки раз обкатанные сценарии перестали работать здесь, и почему чужой взгляд словно разом лишил дара речи.       Крошечная деревня казалась куда проще, чем рабочие посёлки на севере, но до сих пор, даже встретив Алиева, ощущение, будто со всех сторон ощетинились шипы, никак не проходило. И только что его этими шипами проткнули насквозь, а Марк даже не понял, в какой момент и что именно сделал не так.       — У нас есть хоть малейший шанс? — он начал, с трудом собирая мысли в кучу, заглядывая то на Диму, то на Сашу — и увидел, как те одновременно пожали плечами.       — Жека не очень общительный, — Алиев не обнадёжил. — Тем более с чужаками.       — И я его понимаю, — Самарин хохотнул, прячась за углом, и позвал к себе: — Вот здесь посмотреть можете. Мой рабочий стол.       Послушно, пусть и слегка растерянно идя на голос, пробираясь через узкие комнатки чужого дома, Марк рисовал на уме огромный красный крест-напоминание: вторым главным героем, рассказывающем о жизни здесь, должен стать этот парень, разносящий таблетки. И если ради этого придётся унижаться, уговаривать и просить, он готов на любые жертвы.       На мысли о том, какими могут быть жертвы, Марк споткнулся об порог, тихо ругаясь. Подумал, что запорол дорожку звука — Глеб с камерой шёл совсем рядом. Почему-то ругаться матом захотелось только сильнее.       В тесной спаленке, куда они с трудом вмещались — Благова пришлось оставить в коридоре — ещё сильнее пахло жжёной древесиной. Марк, под прицелом объектива попытавшийся сосредоточиться на работе, завороженно разглядывал деревянные пластинки, старый, переклеенный паяльник, устроенный на стойке, и множество затёртых, мятых эскизов, разбросанных по столу.       — Меня уже звать на ярмарки стали. Говорят, что такое людям нравится, — Саша слабо улыбнулся, перебирая стопки пластин — с лесными пейзажами, сюжетами, как из сказок, и цветами, напоминающими иллюстрации из справочников по ботанике. — А мне делать их нравится. Успокаивает это, приятно.       — У него их все покупают! Аж очереди выстраиваются! — Дима стоял сзади, и, развернувшись, начал рыться где-то на книжных полках. Через какое-то время, пока Глеб брал крупный план на столе, он вытащил что-то, гордо выставляя перед собой: — Вот, моя любимая. Это река наша, а тут — олень. Мы сами видели, как там однажды олень на другом берегу ходил. Да красивый такой, статный, осторожный! И слово было страшно сказать, лишь бы не убежал. И вот, представьте, по памяти. Саша сделал. Один в один.       Марк осторожно забрал из его рук гравюру, внимательнее всмотрелся в острые, тёмные линии — провёл кончиками пальцев по рельефу рисунка.       — Такая тонкая работа, — он отозвался не сразу, потому что впервые с самого момента приезда, спустя столько знакомств и разговоров, начал что-то чувствовать. Что-то похожее на тот восторг и интерес, с которого и зародилась идея фильма. — Я надеюсь, на эту реку мы тоже сходим?       — Конечно. Река-то у нас вообще... место силы, — Саша обернулся, ухмыляясь, и забрал из его рук гравюру. — Что-то я вам даже чай не предложил. Хотите? Печенье даже есть, мамуля пекла перед отъездом. Они с отцом до города отправились, разминулись вы на полдня.       — Завтра с утра на реку пойдём, может, выловим кого, — Дима закивал, ненавязчиво подгоняя всех к кухне. — А сегодня ещё к Татьяне Николаевне забежать надо. Вы пока тут чай пейте, а я её предупрежу. Она женщина такая, трепетная. Её лучше гостями с камерами не пугать.       — У нас есть время на чай? — Марк спросил вполголоса, оборачиваясь к Благову, стоящему прямо за спиной. — Успеваем?       — Во-первых, у нас тут даже слишком много времени, — тот поморщился, отвечая полушёпотом. Морщины, впрочем, быстро разгладились — в тех местах, где были мимическими, а не возрастными. — Во-вторых, я отсюда без домашнего печенья уже не уйду.       Глеб в это время шёл по следам Самарина, снимая широкую спину — и тоже споткнулся об порожек, проявляя удивительную стойкость и бесшумно продолжая снимать.       — А вообще, — Саша начал, приглашающе кивая на обеденный стол. — Вы садитесь, садитесь. Вообще, если совсем честно говорить, я уже давно уехать думаю. Нет, я здесь дома, это понятно… Но и о будущем думать надо.       Марк, осторожно садясь рядом, стараясь не скрипеть стулом по половицам, понятливо поджал губы.       — Сами понимаете, семью не построишь, детям ничего не дашь. На работу как-то устроиться пытался в соседнем селе, так у меня спрашивают: «Опыт работы?». А я глаза круглые делаю, какой у меня опыт работы? Где-то там сарай кому-то сколотил, где-то там квадрики чинил, машинами по гаражам занимался. А не дело это. Надо и специалистом быть, и человеком дела. Не сидеть же тут, как леший, в своём углу.       Он замялся, присаживаясь на край тумбы, и вздохнул, выглядывая в небольшое окошко.       — Дураком себя чувствую. И здесь не на месте, и другого мне места нет. Димка меня вроде и понимает, а вроде и любит он это всё… нравится ему так жить. А я его люблю, и не хочу, знаете, в самое сердце бить — мол, уезжать надо, уезжать. Тяжело тут.       — Рыба любит свой омут? — Марк проговорил вполголоса, не успев поймать самого себя за язык.       Саша поднял на него глаза, какое-то время молча смотрел в ответ — и медленно, неохотно кивнул.       — Каким было детство в Солнечном? — смутившись, Марк попытался сбросить напряжение, висящее в воздухе. Не был уверен, что есть хоть малейший шанс, но уже улавливал, как потеплел взгляд Самарина, и как начала сходить на нет его зажатость, отпугнувшая поначалу. — Сможешь рассказать?       — Детство? — он задумался, скрещивая руки на груди, и, словно от собственных воспоминаний, тепло улыбнулся. — Счастливым. Бабушка с дедушкой, куча друзей, каждый день бегали на речку, в лесу буянили. Была школа, спортплощадки. У нас тут вообще со спортом было хорошо — тренер тут жил, Леонид Аркадьевич, царствие ему небесное. Гонял нас на лыжах, да только так — две лыжни было, километров по пятнадцать наматывали. Димас на соревнования даже ездил областные, выигрывал там.       Прервавшись, он поднял указательный палец, прося подождать, и торопливо вышел из кухни, скрипучими шагами скрываясь в темноте коридора. Кирилл в это время успел шумно, тяжело вздохнуть, и опустился на табуретку, стоящую в углу. Марк не смотрел ни на него, ни в камеру, твёрдо лежащую в ладонях застывшего поодаль Глеба.       — Вот, — Саша вернулся практически мгновенно, на ходу протягивая Марку фотографию в рамке. — Это мы с ним на лыжне. Он тут только с соревнований вернулся, чемпионом был. То ли края, то ли района, уже не помню.       Марк, сжимая в руках фоторамку, как семейную реликвию, расплылся в улыбке, и осторожно провёл пальцем по стеклу, снимая с него тонкий слой пыли. Двое мальчишек, наверняка заливисто смеющихся, смотрели на него из-под шапок.       — Был спорт, была школа. Гуляли постоянно. Я дома вообще не сидел, только когда гравюрой занимался. В райцентр ездили, в Береговом был Дом культуры — так там и дискотеки, и праздники, и даже балы проводили, — Саша посмеялся, приваливаясь обратно к тумбе, и с заметным старанием избегал смотреть в камеру. — Знакомились там с девчонками, потом бегали к ним. И девчонки к нам прибегали. Сколько ж нам тогда люлей родители нараздавали, и представить страшно. Счастливое было детство.       Он помолчал — за стенкой, там, где у дома был выстлан деревянный настил, заскрипели шаги.       — Теперь ни школы, ни тренера, ни спортивной базы. Даже фельдшерскую закрыли, Женя туда свет отвоёвывал. И ДК в Береговом закрыли. У них, конечно, дела получше, там-то под двести человек живёт. Но и те… не процветают.       — Татьян-Николаевна нас ждёт, — Дима, приоткрывший просевшую дверь, так и остался в предбаннике, обращаясь оттуда: — Она сказала, что вы заходили уже.       — Да, видимо, когда ехали, — Марк поджал губы, торопливо поднимаясь — чай он так и не допил. Попытался вспомнить ту старушку, что крестилась, уходя в дом, и почувствовал себя виноватым. — Мы её не напугали?       — Напугали, конечно, — Дима хмыкнул, отходя от порога, чтобы пропустить остальных. — Но ничего, она отходчивая. Теперь поняла всё, а, говорит, подумала сначала, что я зарезал кого, раз с Москвы разбираться приехали.       — Она думает, что убийствами в стране Последний канал занимается? — Кирилл буркнул, поднимаясь с табуретки, и не специально — или специально — толкнул Марка плечом.       — Она думает, что либо никто не занимается, либо Последний канал, — Дима пожал плечами, не теряя улыбку. — Кстати, Татьян-Николаевна и Женьку выучивала. Она сама в фельдшерском пункте работала, когда он открыт был. Это если вам про медицину интересно.       Марк кивнул, сделал об этом мысленную пометку — но сам же её перечеркнул. Подумал, как объяснить, но так и не сообразил — что интереснее ему всё-таки сам Женя, ставший фельдшером в свои годы, а не медицина как явление.       — А ты к этому Женьке нас сводишь? — он спросил, когда они выходили на крыльцо, и заметил, как коротко нахмурился Алиев. — Хотя бы попробовать.       — Я с ним поговорю, попробую уломать, — Дима пожал плечами, и не сдержал улыбки, когда Саша, пытающийся закрыть дверь, звонко выругался. — Ну чё ты, родной, не при гостях же!       — Да это разве гости? — тот обернулся через плечо, но сразу же оскалисто улыбнулся. — Пусть смотрят, как у нас тут всё по-настоящему.       Утренняя прохлада быстро сменилась на густой дневной зной. Марк, шагающий по пыльной колее, думал, что надеть чёрную кепку было худшим решением, но и снимать её боялся — представить, что творится на голове, последний раз вымытой ещё в Москве, было и сложно, и страшно.       И в голове, собственно, было так же — и сложно, и страшно. Дима смеялся, идя рядом, камера в руках Глеба впивалась в них безостановочно. Марк прокашлялся, коротко отвернулся, вперившись взглядом в первый попавшийся двор — тот самый, где стоял дом с зияющим провалом в крыше. Примерно такую же чёрную дыру, безнадёжную и глубокую, он представлял у себя на уме.       Досчитал до трёх. Прокрутил в голове, как вспомнил, всё, о чём говорил с местными. С Еленой, с Димой, с Сашей. С фельдшером, забежавшим за таблетками. Вообразил перед собой таймлайн, по которому кадрами раскладывалось всё, что видели глаза.       Успел заметить, что Глеб оторвал взгляд от экранчика камеры, смотрел на Марка — и наверняка читал насквозь. Знал, что он потерялся.       — Можете рассказать, к кому мы идём? — Марк выплюнул, дежурно улыбнувшись — Саша с Димой, увлёкшиеся разговором, одновременно на него обернулись.       Глеб опустил глаза на экранчик. Над ухом гудели комары.       «Это полный провал» — слышались чужие слова собственным голосом.