без обратного адреса

      Двор, в который они вошли всей компанией — Марк шёл впереди, постоянно оборачиваясь на Алиева, а остальные, и Благов, и Самарин, и Лутфуллин — плелись за ними, — и вправду оказался знакомым. Только при свете дня, после того, как Дима предупредил о приходе, встретили их здесь совсем по-другому — пусть вздёрнутые, чуть изломившиеся брови старушки, стоящей у порога, и остались на месте.       В компании Алиева, осторожно приобнимающего её за плечи, Татьян-Николаевна широко улыбалась, благородно подобрав морщинистые руки к груди. В первую встречу Марку она показалась совсем другой — в ночи и спешке, нервничая из-за ночлега и срывающихся съёмок, он не разглядел ни хрупкости в её тонкой фигуре, ни стати в осанке, что для почтенного возраста была поразительной.       К гостеприимству, с которым их встречали во всех пройденных домах, было трудно привыкнуть — даже сейчас, не обратив на возражения никакого внимания, Татьяна Николаевна с порога усадила всех пришедших за стол, сетуя на позднее для обеда время. Какое-то время они пытались сопротивляться — предыдущую атаку сытным приёмом пищи пару часов назад устраивала Елена, — но всё-таки сдались, прочитав по Димкиному лицу, что шансов отвертеться от тушёного картофеля у них не будет.       В её доме, что показался ещё меньше и ещё старее, чем дом Алиева, Марк почему-то сильнее всего почувствовал что-то родное. Отделаться от ощущения, что он уже был здесь — уже видел ковры, висящие на стенах, репродукции Шишкина, пожелтевшие от времени, и даже вазу с сухоцветами, что посерели за десяток лет на побеленной печи, — никак не получалось. Тесная кухня, не отделённая от зала, пахла парафином и пыльной шерстью — и, конечно, тушёной картошкой. Запах, плотно ассоциирующийся с детством.       Из спаленки, прикрытой дверью с облупившейся белой краской, к ним выглянул Алексей Николаевич — пожилой мужчина с тяжелым взглядом и блестящей на свету лысиной. Сухо поздоровавшись, он какое-то время молча рассматривал всех собравшихся, потом тихо переговорил с подошедшим к нему Димой — и, видимо, что-то для себя выяснив, громко пожелал всем приятного аппетита и вернулся в комнату.       — Алексей Николаевич к гостям настороженно относится, — Алиев пояснил, когда дверь со скрипом закрылась, и мягко улыбнулся. — Надо будет вам и с ним поговорить. Он тоже учителем в школе работал, в правлении трудился. Солнечный, считайте, на ноги поставил.       — Мой супруг, — Татьяна Николаевна подала голос, с трудом поднимаясь из-за стола. — Он много работает по хозяйству. Вы к нам попозже приходите, к вечеру как-нибудь. Я ему скажу, что вы хотите побеседовать.       — В правлении служил? — Кирилл переспросил, отставляя пустую тарелку. — Руководил здесь?       — У нас, — она запнулась, подбирая слова. — Знаете, у нас давно были проблемы с районной администрацией. Можно сказать, что последние годы жили в самоуправстве. Вот Алексей Николаевич и взял на себя ответственность, пока силы были. А сейчас... Незачем уже, понимаете?       То, как легко она закончила короткое объяснение, почему-то разом поставило в тупик. Безнадёжность, сквозящая в каждом разговоре, в интонациях и взглядах, которыми говорили местные, словно обрезала любые перспективы — всё, в чём Марк видел смысл и интерес, начинало блекнуть, закрытое тенью этого тихого «незачем».       Разговор, который приходилось поддерживать с недюжинным усилием, было решено продолжить в саду — если не учитывать жару, всё сильнее находящую с приближением полудня, находиться там было приятнее, чем где-либо. На небольшой скамейке, сколоченной между яблоневыми деревьями, наконец-то получилось сконцентрироваться, не думая ни о чём, кроме тихого, прерывистого голоса Татьяны. Она поправляла короткие, аккуратно уложенные волосы, и то и дело поглядывала на Марка, словно до конца не понимая, что именно он от неё хочет.       Уже настроившись на то, что беззаботных бесед в этих местах ни с кем с первого раза не складывается, он готовился вытягивать из старушки хоть что-то — но с Татьяной Николаевной, улыбчивой, несмотря на совершенно невесёлые вещи, о которых она говорила, оказалось легко.       Когда тема сама собой подошла к школе — тому, о чём сильнее всего хотелось узнать, — она загорелась сама, с прищуром глядя в сад перед скамейкой. Единственное, что могло отвлечь — то, как в паузы между словами вмешивались выкрики птиц, мечущихся по ветвям вокруг. Марк то и дело оборачивался, не привыкший к тому, что розовогрудых малиновок можно увидеть так близко, и заставлял себя возвращаться взглядом к увлёкшейся монологом Татьяне.       — Детишек было много, и все умненькие, добрые, как на подбор, — она улыбалась, мечтательно всматриваясь в заросли вишнёвых деревьев, и продолжала говорить, то и дело любовно оборачиваясь на Диму. — И такие благодарные. Знаете, тяжело было, конечно — нас-то было трое учителей на целую школу, и ребятишки все активные, усидеть не могли. За каждым присмотреть, каждому помочь…       Дима, сидящий на пеньке поодаль, закивал — словно хотел что-то добавить, но стеснялся вмешиваться, зная, что их снимают. Марк подумал, что того не мешало бы впутать в разговор, и то и дело бросал на него взгляды, стараясь уложить в голове всё — ход мыслей старушки, то, о чём раньше говорили Самарин с Алиевым, и то, о чём ещё обязательно нужно будет спросить.       — Сейчас школы в деревне нет? — Марк тихо спросил, дождавшись паузы в её речи. Он бил намеренно, и знал, что это сработает.       Татьяна Николаевна коротко обернулась, сильнее сжав в руках белый платочек, который держала наготове весь их разговор.       — Закрыли нас. Вот так, просто закрыли, — она вздохнула, осторожно складывая руки на коленях, и подняла глаза к небу. — До сих пор не понимаю, за что с нами так, чем мы и кого разгневали? Средь учебного года, с детишками. Дали бы доучить своих, ведь мы же и так ничего не просили, ничего не брали.       Алиев, которого Марк видел краем глаза, опустил голову.       — Теперь и школы нет, и детей совсем не осталось. Конечно, какие же здесь дети, если им негде учиться? Любая деревня живёт, пока в ней есть школа, и умирает, когда школа закрывается, — проговорив это, Татьяна перевела тяжелый, полный тоски взгляда на Марка — и закончила: — Вот и мы умираем. Медленно, но верно.       — Не так уж и медленно, — Дима, не выдержав, подал голос. — Очень даже быстро. Ещё пару лет назад было на десять жилых домов больше. Представляете? Десять домов!       — Десять домов, — Татьяна Николаевна снова вздохнула. — Десять семей.       — Ну, Палыча я бы семьёй не назвал, — Алиев слабо улыбнулся, словно попытался поднять той настроение. — Палыч алкоголиком был, жил тут у нас. Тоже помер недавно. Года полтора назад.       — Не гневи Бога, — она поджала губы. — Пил, страшно пил. А тут попробуй-то не запить. Но человеком он хорошим был. Добрым.       — Был, — тот серьёзно кивнул, снова переведя взгляд на Марка. — Здесь все хорошие, понимаете? Сколько себя помню, никогда никто зла не делал, никогда ничего плохого не было. Только светлое на уме.       — Жалко, конечно, — Татьяна сильнее сжала платочек. — Конечно, жалко. Здесь вся наша жизнь прошла, а сколько здесь жизней миновало до нас, и сколько могло ещё пройти. Ничего ведь не останется. Молодёжи уезжать нужно, не построишь здесь своё счастье. А нам… сколько отведено, столько и протянем.       — Вам ещё жить и жить, — Дима отозвался, широко улыбнувшись — но не нужно было прикладывать усилий, чтобы заметить в его глазах ту же тоску, что виднелась во взгляде старушки. — И мы пока никуда не уезжаем. По крайней мере, не торопимся.       — А стоило бы, — она вдруг ответила резче, по-учительски строго — Марк улыбнулся, подумав, что легко может представить её с мелом в руках, у лакированной коричневой школьной доски. — Нужно жить. Нужно учиться. Видеть мир, — сделав паузу, Татьяна вздохнула, и осторожно привлекла внимание, кивая на сад. — Вишня спеет у нас уже. Вот когда уезжать соберётесь, обязательно ягоды вам с собой дадим. Коллег своих угостите, семьи. Гостинцы всем привезёте.       — И соленья, — Дима важно кивнул. — Мамуля сказала уже, что с пустыми руками вас не отпустит.       Глеб, выползший из-за спины, кивнул, давая понять, что взял кадры — а Марк, так и думающий про то, сможет ли довезти вишню до Москвы, заметил, что успел забыть о камере.       Теперь, глядя в темноту объектива, где в линзе изредка отблёскивал солнечный свет, он не мог предположить, получилось ли уместить в картинку хоть часть того, как ощущался разговор на самом деле.       Каждый раз, работая на камеру, он думал о том, что не справится. Не сможет дать прочувствовать в полной мере, не сможет договорить, не сможет вложить в чужие головы те мысли, которые хотел бы донести. Бросится ли смотрящим в глаза белый платок, сжатый в морщинистых руках, услышат ли они дрожь в голосе? Станут ли всматриваться в то, как мимо сновали эти беспокойные, встревоженные птицы, то и дело перебивающие тихий голос Татьяны?       Выезжая сюда, в забытую богом деревню, запрятанную между темнотой тайги и ветрами степей, он хотел рассказать о чём-то простом, о чём-то, что отличается от обыденного — но уже начал рассказывать о трагедии, и сам не заметил, в какой момент переменился ветер.       — Идёшь? — голос Кирилла прорвался сквозь пелену мыслей. Тот стоял в отдалении, за его спиной уходили Дима с Татьяной, за ними, пряча камеру в кофр на ходу, шагал и Глеб. Убедившись, что те отошли, он продолжил вполголоса: — Слабо было. Ещё раз надо будет её записать. Подумай, в какую сторону отойти.       — Слабо? — Марк переспросил, до хруста сжимая руки. — Мне показалось, что неплохо шло.       — Поверхностно очень. И очень мало, — тот покачал головой, отворачиваясь. — Дорабатывать нужно.       — Отсмотрим сегодня? — он спросил без особой надежды — обычно Глеб упирался рогом, и исходники материала, лежащие на карте памяти, держал там до последнего. Единственный, кто мог на него повлиять — Благов, умеющий припугнуть и вынудить. — Я сам отсмотрю, если нужно. Не могу сориентироваться.       — Придётся. Пока что выглядит слабее, чем рыбаки и шахтёры, — Кирилл не обнадёжил. — В твоих интересах продумать, куда давить.       — Куда ни надави, везде больное место, — Марк отозвался, видя, как выходит с участка Алиев, как шаркающим шагом в темноте доме скрывается Татьяна Николаевна. — Куда ещё?       — То, что тебя тут всё трогает, не значит, что тронет всех остальных, — тот припечатал. То ли голосом разума, то ли голосом, обрезающим на корню все надежды на лучшее. — Ты ничему не учишься.       От короткого замечания, брошенного между делом — так, как Кирилл всегда пробрасывал всё, о чём думал, — он словно вернулся в те несколько месяцев стажировок, когда казался самому себе самым бездарным и бесперспективным человеком на этой роли. Чувство отчаяния, отступившее в начале дня, накатило с новой силой.       — Врача этого снять надо, если хочешь ситуацию спасти, — Кирилл продолжил говорить, не оборачиваясь. — Это пушка будет.       Марк, загребающий пыль по колее, попытался представить, как будет писать такие же короткие вью с этим Женей — и подумал, что его может раздавить чужим тяжёлым, надменным взглядом. Если настроение, в котором прошла первая встреча, останется и в съёмках, выудить из разговора что-то лёгкое и непринуждённое будет попросту невозможно.       С другой стороны, ещё пару недель назад, когда утренняя планёрка в офисе плавно перетекла в сеанс коллективного психоанализа, Марк гордо заявил, что в новом сезоне планирует преодолевать себя, с готовностью встречать любые трудности и выходить из зоны комфорта.       Если сейчас под выходом из зоны комфорта представлять интервью с этим парнем, из-за которого он вполне буквально единожды разучился разговаривать — надо дважды подумать, стоит ли оно того. Может, лучше всё-таки в комфорте, зато не так позорясь перед камерой?       — Я хочу вам показать, как у нас день проходит, — Дима, которого они не сразу догнали, кивнул в сторону своего дома, вновь ведя по гравийной дороге. — Мама сказала, что нужно с ночлегом вопрос решить. Саша может к себе кого-то одного взять, а я переселюсь на кухню. Вам удобно будет?       — Вполне, — Благов кивнул, но за годы работы Марк успел изучить его достаточно, чтобы заметить, как в лице промелькнула усталость, перемешанная с раздражением. Словно почувствовав на себе взгляд, Кирилл обернулся, не спрашивая, а утверждая: — Переезжаешь ты.       — Почему я? — Марк попытался воспротивиться, но и то выходило вяло — и по той причине, что место жительства сильно не волновало, и по той, что сил, несмотря на медлительный темп работы, уже не оставалось.       — Я так решил, — тот пожал плечами. — Вы с Самариным, мне кажется, уже спелись. А Глеба одного оставлять опасно.       Глеб, их разговор слышащий, обернулся, мастерски оставляя камеру в том же положении; успел даже осуждающе нахмуриться, но тут же вернулся к работе, не высказывая особого возмущения.       — Мама вам тут, наверное, всё показала, но я вот о чём расскажу, — Дима улыбнулся, отпирая калитку и запуская всех остальных. — Кололи дрова когда-нибудь?       Кирилл где-то сбоку хохотнул — моменты, когда ему становилось весело, никогда не предвещали ничего хорошего. Глеб, уже шуршащий кофром, коротко подпрыгнул на месте от восторга — грёбаный любитель экшн-съёмок.       — Дрова я не колол ни разу, — Марк, выдержав паузу и изо всех сил сдерживая нервную ухмылку, бросил короткий взгляд в камеру. Тропинка, по которой они шли через участок, становилась всё уже. — Видимо, время пришло.       — Ночи у нас холодные, — Дима улыбнулся, проходя вглубь двора, любезно пропуская Марка вперёд. — Электричество есть, и мы им с радостью пользуемся, но всю зиму на обогревателях не протянешь. Это и дорого, — они подходили к устрашающего вида сараю, который Алиев, ловко провернув заслонку, распахнул, и ненадолго скрылся внутри. Когда вышел, то уже держал в руке крупный, тупой топор — почти таким же Марк пробовал орудовать, когда колол лёд в северном рабочем посёлке. Дима беспечно продолжил: — Так вот, это и дорого, и неудобно. Поэтому у нас всё по старинке.       — И часто ты так? — Марк, начавший чувствовать подвох, спросил, следя за тем, как Дима мастеровито пристраивал полено на толстом пне, вкопанном в землю поблизости. — Каждый день?       — По мере необходимости, — тот пожал плечами. — На зиму заготавливаем, а летом-то по погоде. Никогда таким не занимался, да? Смотри. Держишь вот так, крепко, — он показал зажатый в руках топор, — Такой замах.       Марк, не испытывающий к колке дров ни малейшего энтузиазма, понятливо кивал. Ему просто нужно забавно помахать топором на камеру, не более. Глеб где-то за спиной восторженно опускался на корточки, выбирая выгодный ракурс — почему-то внимание переключилось на него, а не на то, как проводил мастер-класс Дима.       — Здесь есть трещинка, видишь? В неё нужно попасть. Я тебе попроще дрючок подберу, — тот вдохнул, принимая стойку, и одним резким движением, с гулким, сухим стуком вбил лезвие топора в древесину. То, как легко он это сделал, даже напугало — Марк осторожно отшагнул назад, стараясь находиться от летающего топора как можно дальше. — Во, видишь? Ничего сложного. Тут постучишь, иногда вытаскивается, иногда нет. Снова поставишь… Второй раз уже на ближнюю часть бей.       Он снова замахнулся, и со второго удара, быстрого и точного, полено раскололось на две части, падая со сруба. Дима, явно довольный, широко улыбнулся.       — Вот. Ты эти два теперь попробуй. Колун вообще ни разу в руках не держал?       — Да как-то не приходилось, — Марк попытался улыбнуться, забирая увесистый топор из его рук. — Так, и что дальше?       Рукоять, отполированная временем до блеска, проскальзывала. Он провёл кончиками пальцев по лезвию, затупленному до округлости — порезаться не вышло бы и при всём желании.       — Потренируй замах, — Дима с видом эксперта отошёл в сторону, но тут же подскочил, небрежно перетаскивая чужие руки, лежащие на топорище, в правильное положение: — Вот так держи. Той рукой, что сверху, толкаешь, а той, что снизу, тянешь.       Держать в руках топор, естественно, приходилось, но ни разу не приходилось колоть им настоящие дрова. Когда-то, ещё в далёком детстве, кто-то из родственников предлагал научиться, но поднять над головой топор Марку тогда оказалось не под силу.       Как следует замахнувшись, он на пробу опустил лезвие на пустой сруб, и тут же почувствовал, как потянуло под лопатками.       — Я… — Марк начал, оборачиваясь на камеру и посмеиваясь, и успел заметить ехидную ухмылку Благова. — Я, знаете, не профессионал. Давай, какое полено разрубить?       — Хоть эту головёшку попробуй, — Алиев хмыкнул, подставляя половинку разрубленной им полешки. — Только осторожно, рукоять держи крепко. И ноги на ширине плеч.       Послушав советы, Марк ещё раз замахнулся — не сразу решаясь приложить силу. Почувствовав на себе насмешливые взгляды со стороны съемочной команды, глубже вдохнул и набрался решимости, занося тяжёлый топор над головой, замахиваясь — и с отдачей, прошедшей по плечам, ударил по полену.       Лезвие легко вошло в мягкую древесину, застревая в образовавшейся трещине.       — Красавчик, — Дима, подошедший ближе, одобрительно похлопал по спине. — Теперь постучи, вот так, да. И ещё раз давай.       На второй раз получилось ещё лучше — и одним направленным ударом, с замахом из-за головы, Марк без усилий пробил полено до основания; половинки, уже вполне пригодные для печи, разлетелись в разные стороны.       В этот момент, поудобнее перехватывая рукоять, он вдруг почувствовал себя всесильным — и почувствовал ту же короткую вспышку восторга, как в самом-самом начале, едва подступая к сложившемуся здесь быту. В солнечном свете, с гудением насекомых вокруг, с запахом травы, примятой у них под ногами, и сырой земли, смешанной со старой древесиной — стало жарче, стало веселее.       Вот она, оказывается, какая — настоящая жизнь.       — Дай ещё что-нибудь, — Марк заговорил бодрее, чувствуя, как немного размялись забитые мышцы спины. От непривычной физической нагрузки, от того, как легко разбилось под его руками дерево, настроение и вправду поднялось. — В этом что-то есть.       — Наконец-то помощников себе нашёл, — Дима разулыбался, с охотой подставляя полено. — Посильнее бей.       Вторая половинка от одного направленного удара разлетелась с тем же успехом, треща и практически не оставляя щепок. Алиев, одобрительно хлопнувший по плечу, протянул и третью, потолще — и предусмотрительно отошёл в сторону.       — Трещинку видишь? Вот в неё бей. Прицелься.       Марк, уже посчитавший себя мастером, важно кивнул. Занёс колун над головой, ещё раз оценил, куда бить — и с размаху, как мог, вдарил им в древесину. Только руки проскользили по рукояти, теряя замах, а колун, увесистый и сброшенный со всей имеющейся силой, вдруг отпружинил от дерева.       За доли секунд Марк, поняв, что потерял над ним контроль, успел коротко перехватить рукоять, отшатнуться от летящего навстречу тяжёлого обуха, подавить желание отбросить топор к чертям — и попытаться перехватить его, чтобы не задеть стоящих рядом. Дима тоже дёрнулся — то ли к нему, то ли от него, — и попытался что-то крикнуть, но не успел.       На уме всплыла шутка про достижение «Вернуть отправителю». Какие-то доли секунд, и колун приземлился обратно, как ни в чём ни бывало утыкаясь в полено — а по лбу прокатилась горячая волна пульсирующей боли, с неприятным, гудящим шумом в ушах.       — А нахера ты наклонился-то?! — Дима вскрикнул откуда-то сбоку.       — Ну такой кадр засрать, — голос Кирилла слышался как из-под толщи воды — и тут же снова стал резким.       Алиев, кажется, побледневший от страха, в секунды оказался перед лицом, и грубовато схватил за щеки, рассматривая Марка, как экспонат в музее — с широченными, напуганными глазами.       — Жив? Не сильно прилетело? — он промямлил, осторожно смахивая что-то под бровью — и выдохнул, когда Марк, порядком ошалевший, виновато поджал губы. — Вроде ничего серьёзного, да? Живой?       — Хера себе, — он выдавил, осторожно опуская топор на землю. — Это была бы самая тупая смерть из всех возможных.       — Я что-то не подумал, что такие большие тебе давать не стоит, — Дима зачесал голову, и посмотрел на свой палец — Марк не сразу догадался, что ярко-красное пятно на нём — его же собственная кровь. — Рассёк, походу. Ладно, ничего страшного. Всякое бывает, да?              — Ты бы умер ещё, — со спины снова голос Благова. — Бля, ну как всегда. Только ты так мог.              Марк, делая полшага назад, покачал головой — в глазах ненадолго расползлась виньетка, тут же сменившаяся на знакомую, ноющую головную боль от удара.              — Короче, залепить пластырем и обшутить, — Кирилл продолжал говорить. — Я не знаю, как ещё это спасать. Нахер ты над ним наклонился-то?       — Я это снимать не буду, — Глеб опустил камеру, — Всё равно в монтаж не возьмут.       — Да ясен хер, отмывать его надо! — Благов, рассерженно разводя руками, кивнул на Алиева: — Отмыть надо, говорю, и залепить чем-нибудь. Пластырь, вата найдётся?       — У меня только перекись, — тот нахмурился, и тут же, осененный, проговорил: — К Женьке идти надо. Он подлатает. Только без этого, — Дима мотнул головой в сторону Глеба, — Без камер.       — Да какие тут, блядь, камеры? — Кирилл вспылил — что, наверное, было вполне естественной реакцией, но сейчас, в жаре, резко ставшей неприятной, и с гудением комаров, ставшим громче, начало выводить из себя. — Он лицом работает, понимаешь? Мне от него лицо нужно!       Марк, тем временем, провёл пальцами по веку, почувствовав влагу. Кровь, видимо, не останавливалась — и по спине прокатился холодок отошедшего адреналинового выброса.       — Быстро только давайте, пока свет не поменялся, — Кирилл вздохнул, осматриваясь. — Буквально туда и обратно. И чтобы вот этого всего, — он грубовато указал пальцем Марку в лицо, — Не было. Мне главное, чтобы это прилично выглядело. Ты понял, Марк?       Марк, не имеющий ни малейшего понятия, как выглядит со стороны, покорно кивнул, тут же подхваченный под локоть Димой. Тот повёл по участку, в сторону калитки — и даже не дал дослушать разгромную речь, которую Кирилл — Марк был уверен — только начал.       — Отлично, весь оставшийся хрон будешь с подбитой мордой, — Благов со спины действительно продолжал говорить. — Просто отлично. Великолепно. Браво.       «Всё через пизду» — вот это он имел ввиду, но не озвучил. С этим выводом, вполне понятным и логичным, Марк был совершенно согласен, потому что планомерно шёл к тому, чтобы привезти шеф-редактору самый провальный материал за последние два года.       — У тебя, может, вата есть? Просто промыть хотя бы, — он обратился к Алиеву перед тем, как они вышли за калитку, и увидел, как тот отрицательно покачал головой. — Далеко идти?       — Нет, он на Школьной принимает. У меня вата-то есть, но залепить нечем. Да и пусть лучше Женя посмотрит, я к нему и по поводу, и без повода иногда прихожу. Он поймет, — Дима затараторил, и не сразу отпустил локоть, когда они пошли по гравийной колее. — Если надо, чтобы это всё выглядело по-человечески, то это к Женьку. Ты же, кстати, хотел с ним пообщаться.       — Но не в роли пациента же, — Марк возразил, снова вытирая пульсирующее пятно над глазом, и с раздражением глянул на кровь, растирающуюся по рукам. — Господи, блядь. Всё сильно плохо?       Дима глянул в ответ, и явно притворился, что присматривается внимательнее.       — Да нормально, — он проговорил, кривовато улыбаясь. — Ты, это, извини. Слушай, я дрова лет с пятнадцати колю, даже подумать не мог, что бывает такое. Понять не могу, как ты так умудрился.       Марк подумал, что умение впутываться в неприятности на самом ровном месте, и попадать в до комичного глупые ситуации, которые вряд ли могли произойти с кем-то ещё, ему давно пора вписывать в резюме. Когда-то его спрашивали, в кино какого жанра он хотел бы сняться — и сболтнул тогда сдуру про трагикомедии. Кто же знал, что выглядеть это будет вот так.       Определённо можно считать, что более неудачных командировок у него ещё не было.       — Болит? — Дима спросил, наклоняясь к лицу прямо на ходу, и снова поджал губы. — Кровь идёт.       — Не болит, — Марк раздражённо вытер повлажневшее веко, закачал головой — та отозвалась на резкие движения пульсацией. — Нормально всё.         — Женя в фельдшерской должен быть, — тот продолжил говорить, занимая тишину, повисшую в пути — прежним же виноватым тоном. — Он дежурит там. А живёт вон там, через два дома. Крышу видишь пологую?       — Вижу, — Марк кивнул, щурясь — впереди по улице торчало несколько посеревших, утопленных в садах домов. — Красная?       — Ага. Он её с отцом перестилал недавно, мы с Саньком помогали. Красиво сделали, да?       Господи, только оценивать красоту чьей-то крыши ему сейчас не хватало.       — Пошли, — Дима свернул, снова хватая под локоть и уводя с главной улицы — так резко, что одинаково-зелёные кусты перед глазами поплыли.       В этой части деревни они не были ни разу, и Марк, прикрывающий лицо ладонью от солнца, впервые разглядел впереди что-то, что не было похоже на жилые дома. Прямо перед ними, где-то на горизонте, совсем вдалеке, высились небольшие, очевидно заброшенные кирпичные дома.       Ещё дальше — бетонные конструкции, напоминающие не то развалившиеся коробки, не то пустующие каркасы, угрожающе выглядывающие из-за перелеска.       Какой-то подростковый инстинкт потянул немедленно пойти к ним, забраться туда, побродить по этажам — только позволить себе окончательно доломаться Марк точно не мог. Хотя в список локаций, который нужно будет передать Глебу, эти виды мысленно занёс.       — То, что дальше, это все остатки колхоза, — Алиев, видимо, заметил чужой интерес. — Там, справа, наша школа. А вон то серое, где кирпич посыпался, это раньше магазин был. Но он ещё году в двадцатом закрылся. Посчитали, что продукты сюда невыгодно возить. Всё равно некому покупать. Теперь сами ездим.       — Это просто заброшки?       — Мы думали, под что их можно приспособить, но сам понимаешь — и денег надо много, и сил. К тому же, сами здания-то районной администрации принадлежат. Прикинь, сделаем там ремонт, всё в порядок приведём, а они потом приедут — и снесут. Отец мой договориться пытался, но ничего не вышло.       Он помолчал, словно что-то вспомнил, и продолжил, кивая на лес:       — Если дальше пойти, там и церквушка наша будет. Ну, то, что от неё осталось. За ней и кладбище наше. Но я вас туда не поведу. Нечего там смотреть.       — Я бы посмотрел на церковь, — Марк подал голос, оборачиваясь на Алиева — но тот даже не глянул в ответ, снова беря за локоть и подтаскивая за собой.       Они спустились с гравийной дороги на узкую насыпь, идущую через высокую траву. Тропинка вела к неприветливому кирпичному зданию с тяжелой железной дверью, над которой, в лучших традициях хоррор-фильмов, ещё висела табличка с выцветшим красным крестом, от которой по стене бежали струйки высохшей ржавчины.       Он постучал в дверь костяшками, прислушался — и смело распахнул дверь, запуская Марка вперёд первым.       Внутри — глаза не сразу перестроились с солнца на полутьму помещения, — оказалось непривычно сухо и тихо. Медицинский запах, едва ощутимый, но висящий в воздухе, с порога напомнил о медпункте в старой школе, куда частенько приходилось наведываться, чтобы пропустить уроки.       — Женёк? — Дима подал голос, заходя. Они стояли у двери, в темном подобии приёмной — здесь только железная лавочка, стоящая в углу, и старые, ещё советские плакаты о здравоохранении — про мытьё рук и уход за ребёнком. — Женя, пациента тебе привёл.       Впереди, за незакрытой дверью, сияло светлое, почти слепяще-белое помещение. Марк, испугавшийся за свою безопасность сейчас сильнее, чем когда вмазал по лбу топором, неуверенно зашагал на свет — и осторожно, боязливо заглянул в фельдшерскую.       Уже знакомый Женёк, сидящий за столом, уткнувшись в книжку, поднял на него глаза.       — И снова здравствуйте, — он посмотрел на Марка — но не прямо, а чуть выше лица, — и вдруг широко, смешливо улыбнулся: — Дим, это твоё гостеприимство так выглядит?         — Да это не я, — тот засмеялся, выходя из-за спины, и подтолкнул Марка вперёд. — Вернее, я, но не специально. Вернее, топором. Ну, колуном.       Искренняя, широченная улыбка на лице этого Женька окончательно поставила в ступор. То ли первой мыслью стало то, что в его выражении лица есть доля издёвки, то ли Марк, не привыкший к разного рода медицинским манипуляциям, попросту почувствовал себя совершенно беззащитным.       Понять чужую на себя реакцию оказалось сложно — и на контрасте с тем, как прошла первая встреча, и банально с непривычки. И не вспомнить, когда на Марка кто-то последний раз так смотрел.       Как на котёнка, извозившегося в сметане, или как на ребёнка, поевшего губную помаду. Или как на москвича, врезавшего себе обухом топора по лбу.       Наверное, в этой улыбке всё-таки не было ничего удивительного.       Только мгновенное онемение, ни с чего нашедшее в доме Саши Самарина, когда они впервые встретились, нахлынуло с новой силой. Под внимательным, насмешливым взглядом стало тяжело сделать и шаг. Выдавить из себя даже глупое «Здравствуйте» — действительно глупое, ведь они уже здоровались, — не получалось в упор.       — Прямо колуном, — Женя разулыбался ещё сильнее, тяжело поднимаясь из-за старого письменного стола, и кивнул на кушетку. Всё как в том самом медпункте в школе, только вместо молчаливой и строгой медсестры — вот этот парень. И Марк пока не понял, как более красочно его охарактеризовать. — Ну, садись. Что стряслось?       — Неудачно поколол дрова, — он с трудом подал голос, послушно опускаясь туда, куда приказали. Ладони, тут же сжатые на коленях, почему-то обдало жаром. — Ничего серьёзного.       — Это я понял. Было бы серьёзное, сам бы не пришёл, — Женя заговорил негромко и мягко, совсем не так, как в тот момент, когда они встретились у Самарина — и подошёл вплотную, совершенно не стесняясь, внимательнее вглядываясь в лицо: — Рассёк? И что, обухом прилетело, что ли?       Одними пальцами придерживая за скулы, он развернул на себя его голову, наклонился ближе, рассматривая бровь — и как-то многозначительно хмыкнул. Марк, старающийся не выдать волнения, пялился на него в ответ, едва ли не сведя глаза в кучу.       От Жени, склонившегося над ним, почему-то пахло сухой травой и пылью. Пахло жарой и полуднем. Пахло пылью, витающей в воздухе на солнечном свету. Никакого парфюма, никаких едких дезодорантов — как те, которыми за километр несло сейчас от Марка.       Он глубоко вдохнул и выдохнул. Со стороны могло показаться, что это жест безнадёжной усталости и крайнего смирения, но на деле — только попытка понять, кажется или не кажется, что перед ним — человек, пахнущий летом.       Наверное, он выдумывает. Только неясно, в какой момент собственная фантазия начала уходить в такие дебри. Наверное, это последствия удара по голове, и то, что каждую мелочь, встреченную здесь, хотелось нездорово романтизировать.       Высокого, светловолосого парня-фельдшера, держащего за подбородок, наклонившись вплотную, даже не нужно было романтизировать. Марк споткнулся об эту мысль, и подавил желание нервно закашляться. Это безусловно последствия удара чем-то тяжелым.       — Голова болит? Шум в ушах, темнеет? — тот спросил, не дрогнув, так и не выпуская из хватки несчастный подбородок.       Марк задумался, но всё-таки отрицательно покачал головой — сделать ему это толком не дали.       — Сейчас починим, — холодные пальцы резко отпустили, и Женя отошёл в сторону, к жестяным контейнерам, стоящим напротив. — Мне надо что-то про технику безопасности рассказывать, или вы уже сами всё поняли?       Оценивать собеседников Марк мог по объективным критериям — дикция, складность речи, подача. Подача у Жени — совсем не такая, какой она должна быть у деревенского паренька. С абсолютной уверенностью в себе, мерно, чуть насмешливо разложенными по каждой фразе интонациями.       Он чертовски хорошо говорил — его нужно было снимать. Его хотелось слушать.       — Да я, конечно, молодец, — Дима ответил, выручая растерянно замолчавшего Марка. — Ну ты бы видел, как он бодро начал, я-то уж поверил, что у человека талант. А оно вон как.       — Отделаться рассечением после удара обухом — тоже талант, — Женя глубокомысленно пробормотал, оборачиваясь уже с ватой и баночкой чего-то — то ли спирта, то ли перекиси. — Сейчас может пощипать.       — Зато я пациентов тебе поставляю, — Алиев улыбнулся. — А то сидел бы тут, книжки свои читал.       — Не спорю. Практика — это важно.       Женя, склонившись сверху, смочил вату, осторожно прикладывая её к брови. Снова коснулся подбородка, приподнимая голову — так, что пришлось смотреть глаза в глаза, борясь с желанием испуганно зажмуриться. От каждого, даже самого лёгкого прикосновения, Марк дёргался, как от удара, и прикладывал усилия, чтобы сидеть неподвижно. Не выдать, как нервничает.       Холодные пальцы, холодная вата, жжение там, где ещё пульсировала боль — и медицинский запах. Находиться с кем угодно лицом к лицу волнительно, а здесь, с незнакомым, внимательным Женей, стирающим запёкшуюся кровь — ещё тяжелее.       — Боишься? — Женя вдруг спросил так, что его речь Марк скорее почувствовал кожей, чем услышал. По спине от слишком близкого контакта — при том, что обычно его таким не смутить, — ни с чего побежали мурашки.       — Нет, — он промямлил, ерзая на одном месте, практически зафиксированный в одном положении. — Просто непривычно.       — Получать по лбу топором? — тот хмыкнул, так и стоя вплотную. — Это хорошо, что непривычно.       — А ты точно сняться не хочешь? — Дима начал, отвлекая того от процесса — Женя отклонился, оборачиваясь на вопрос. — В фильме.       — Не хочу я нигде сниматься. Ещё чего не хватало, — он буркнул, меняя вату, и снова наклонился к Марку, — Удачно тебе прилетело, даже затягивать смысла не вижу. Само заживёт. Вечером пластырь поменяй и завтра мне покажись. Главное, чтобы не воспалилось.       — Хорошо, — Марк кивнул, но Женя тут же поймал его за подбородок, придерживая. Раза три прокрутив на уме то, что хотелось сказать, он забормотал, стараясь не сбиться: — Слушай, я же могу спросить, почему ты не хочешь сниматься?       — Потому что не хочу, — тот пожал плечами, сильнее сжимая пальцы, и так же резко отпустил, убирая вату. Зашуршала упаковка пластыря. — Головой не качай.       Сильнее надавливая пальцами куда-то над бровью, он туго заклеил рану, ещё какое-то время оценивающе глядя прямо в лицо — сначала туда, над самым глазом, потом — чуть издалека, отклонившись. И не сразу сделал шаг назад, шумно — даже разочарованно — вздыхая.       — Что-то не так? — Марк спросил, напрягаясь от этого тяжелого «Ой-гх» — будто закончилась восьмичасовая операция, а не заклеивание одной ранки пластырем.       — Лицо такое красивое жалко, — Женя пожал плечами, сразу же отворачиваясь — но Марк, следящий за ним, чуть прищурившись из-за того, как тянуло бровь, всё равно успел разглядеть короткую, самодовольную ухмылку.       Стоп, что он только что сказал?       — Главное, что живой, — Дима невозмутимо вмешался в разговор, переминаясь с ноги на ногу. — Заживёт же, да? Нормально всё будет?       Марк, подумавший, что ему действительно очень крепко прилетело по голове, продолжал шокированно пялиться Жене в затылок, пока тот не повернулся лицом — только в нём уже не было ни смешливости, ни того самодовольства. Ему что, правда почудилось?       — Дим, марля у тебя осталась? — вернувшись к прежней серьёзности, Женя быстро зашуршал чем-то на стеллажах, и подошёл ближе, передавая Марку ещё один пластырь. — Поможешь ему вечером переклеить. А ты, — теперь он обратился уже не к Диме: — Завтра ко мне зайди. Рану не мочить, бровями сильно не играть, пластырь не задевать. Лицом в пыль не зарываться, в реке не купаться.       — Да я как-то и не планировал, — Марк кивнул в ответ, рассматривая того с долей недоверия. Ну не мог же он и вправду выдумать отвешенный между строк комплимент? Это же был комплимент? Почему Дима никак не изменился в лице? Может, тут все так общаются?       — Дим, а ты топоры кому попало не вручай, хорошо? Из райцентра помощи не дождешься, а нормально зашивать я ещё не научился, — Женя кокетливо наклонил голову — в уголках глаз от улыбки собирались морщинки — и неторопливо вернулся за широкий стол, заново раскрывая перед собой книгу. — Осторожнее там.       — Постараюсь, — Алиев бодрее, чем стоило бы, отсалютовал, беря Марка под руку, и поплёлся к выходу, не продолжая разговор. Марк, чувствующий себя ребёнком, которого на приём к врачу привела мать, и которого эта же мать за руку уводила, не знал, рад ли, что всё это подошло к концу. — Спасибо, ангел-хранитель.       — Не за что, Раскольников, — голос уже затерялся, когда Дима толкнул тяжелую входную дверь, выпуская их наружу. Марк обернулся, естественно, уже никого не увидев в темноте приёмной — но легко представлял самодовольную ухмылку, с которой этот Женя говорил.       — Он со всеми себя так ведёт? — первое, что он выпалил, стоило хлопнуть железной двери за спиной. Вокруг снова загудели мошки, снова начало слепить жаркое, злое солнце — и с новой силой заболела голова.       — Так — это как? — Дима обернулся с явным вопросом. Теперь понятно — видимо, такая манера общения здесь в порядке вещей. — Женёк же ничего такого тебе не сказал. Ну, пошутил немного. Он же не со зла.       Дима, видимо, понял его совсем не так — а объяснять, что задели Марка не шутки, почему-то не захотелось.       — Почему он не хочет сниматься? — решив, что двусмысленность в чужой ухмылке просто почудилась, Марк с усилием заставил себя переменить тему разговора. На что-то, что будет понятнее, и на что-то, что будет безопаснее. — Это просто идеал для истории. Фельдшер, ещё и красивый, с чувством юмора. И драма, и обаяние, и комедия. Мы столько теряем.       — Женя такой, да, — Дима кивнул, осматриваясь. — Наверное, он не хочет, потому что мечтает в институт поступить. И уехать. А значит и рассказывать про любовь к дому нечего, раз уезжает.       — Так в этом и трагедия! — Марк заговорил громче, разводя руками. — Вынужден уезжать, потому что необходимо получить образование. Это ещё трогательнее!       — Может, ему не хочется быть трогательным? — Дима обернулся, глядя в глаза, и поджал губы. — Не бери в голову. Это я хотел, чтобы про нас все узнали. Но я же не спрашивал мнение у всех соседей. Наверное, большинству это не надо.       — Нужно ещё раз поговорить с Татьяной Николаевной, с Сашей повторить, — Марк отозвался, прокручивая в голове всё, что уже было снято, и перевёл взгляд на Алиева: — Кто ещё есть из интересных?       — Интересные тут все, — Дима мотнул головой — они выходили на перекрёсток, ведущий к его дому. — В какой дом ни ткни, столько всего расскажу — закачаешься.       Марк скользнул взглядом по первому попавшемуся двору, что был по правую руку. Заброшенный, просевший от времени дом, окружённый густыми зарослями бурьяна вместо сада. Если присмотреться, виднелись и одичавшие очертания сада, и что-то, издалека напоминающее тропинки, уходящие вглубь.       — Тут Палыч жил, — Дима проследил за тем, куда смотрел Марк. — Мы к нему постоянно бегали за конфетами. У него их всегда полно было, а он по синьке добрым был. Всё раздавал. А напротив, — он указал рукой на участок через дорогу, — Семья жила. Они раньше сюда приезжали, как на дачу. Ну, то на недельку, то на месяц. А последние пару лет перестали. Слухи ходили, что умер у них кто-то, не до Солнечного стало.       — Красиво здесь, — Марк проговорил, глядя на то, как впереди, на холмах между домами, только-только начинал оседать вечерний туман. — И тихо. Никогда не слышал такой тишины.       — Шуметь некому, — тот пожал плечами. — Генераторы гудят иногда, кто свет себе не провёл, кто-то косой шумит, кто-то пилами. Но редко же.       — И что, ты вообще не пользуешься интернетом? — Марк резковато перевёл тему, вспомнив о том, что обещал отписаться шеф-реду, но не смог — даже СМС-ка маме, отправленная утром, до сих пор оставалась без ответа. — Не представляю, как это.       — Ещё чего, — Дима хохотнул, — Я, может, телефон с собой постоянно не таскаю, привычки нет, но в интернете-то сижу. Как, думаешь, я ваше объявление увидел? Просто есть места, где ловит, и есть места, где не ловит.       — Расскажешь, где ловит?       — Это тебе к Сане уже. Я свои секреты буду двоим из ларца раскрывать. Ладно, — он встряхнулся и продолжил, посмеиваясь: — На Школьной ловит хорошо, и у Сани во дворе. У меня надо на чердак залезать, чтобы в интернет зайти.       — Серьёзно?       — Поверил? — Дима довольно сощурился. — Шучу я. Нам проводной протянули году в девятнадцатом. Саня всем, кому надо было, роутеры повесил.       — У тебя всё это время был интернет, и ты молчал? — Марк возмутился, тут же чувствуя, как с новой силой запульсировала залепленная бровь. — Я-то думал, что тут нет ничего!       Алиев, улыбнувшись, пошёл вперёд — за его шагами с земли поднималась сухая пыль.       — У нас тут есть всё, — он ответил, обернувшись, и пошёл вперёд спиной, вальяжно убирая руки в карманы. — Блин, ну с колуном глупо вышло. Ты меня извини ещё раз.       — Забей, — Марк отмахнулся. — Может, уговорю вашего фельдшера зато. Хотя бы попытаюсь.       — Вряд ли. Есть у меня один вариант, почему он отказывается, — Дима сбавил шаг, идя рядом с Марком, и заговорил тише: — Его в районной администрации и так терпеть не могут. Когда фельдшерский пункт закрыли, пыталась разбираться Татьяна Николаевна, но безуспешно. А потом скандалить начал Женя. Да так, что с пикетами, письмами президенту и заявлениями в прокуратуру. Сам понимаешь, что с такими инициативными делают.       Марк только посмотрел в ответ с вопросом — тот вздохнул и неохотно продолжил:       — В прошлом году у них сарай сгорел. Хрен там разберёшь теперь, покурил кто-то или… — Дима поджал губы, оставив паузу. — Но это случилось после того, как в фельдпункте свет дали. Через пару дней.       — Хрена себе, — Марк не сразу отозвался. — Даже так.       — Ну, вот. Его, конечно, не выгоняют, свет в здание дали, волю исполнили — но только потому, что дело на областной контроль взяли. А так — он мне сам говорил, что ночами спать страшно было. Станешь тут для Последнего канала сниматься, чтобы ещё больше к себе внимание привлекать.       Сценарий разговора об этом, драматичный и с виньеткой на кадрах покосившегося здания фельдпункта, представился во всех красках. Крупные планы Жениного профиля, грубого и прямого — ещё ярче.       Тяжелый взгляд, направленный в камеру — то, что им было нужно.       Марк зачем-то обернулся, хотя позади, естественно, не было ничего, кроме пары заросших участков и уходящей в горизонт грунтовки. Подумал, что нашёл золото там, где рассчитывал только на медь — и подумал, что уже готов вернуться туда, в фельдшерскую, чтобы попробовать ещё раз.       К дому они подошли незаметно, и у забора, привалившись, их встречал Самарин, натянувший кепку козырьком на глаза. Картинка эта тоже показалась красивой — синяя рубашка с посеревшим от времени забором, его короткие, светлые волосы, отдающие рыжиной на солнце, и россыпь мелких, едва заметных веснушек по прямому, точёному лицу.       То ли так действует живительный пиздюль, прописанный самому себе, то ли всё, что окружало Марка, наконец-то начало раскрываться именно в том виде, в каком он представлял это сценами и кадрами. Живым, фактурным — и в людях, и в потрескавшейся древесине оконных рам и перегородок.       — Я этим двоим чаю навёл, они там балдеют, — Саша улыбнулся, обращаясь к Диме, и неспешно открыл калитку. — Говорят, устали уже.       — А это даже не они дрова кололи, — Алиев усмехнулся, кивая на Марка: — Видал? Женёк меня Раскольниковым обозвал. А я ничё не делал, прикинь? Честно, ничего не делал!       — А ты, получается, бабка? — Самарин протянулся, хлопая Марка по спине, и внимательнее вгляделся в бровь. Поняв, что ничего серьёзного не приключилось, он перевёл тему: — Чё, кто ко мне едет-то? Эти сказали, что ты.       — Я, — Марк вздохнул, оглядываясь — дело шло к закату, и доснимать этот несчастный отрывок, видимо, придётся в другой день. — Меня не спрашивали, но я не против.       — Это хорошо. Не боись, я не кусаюсь, — Саша снова ухмыльнулся, прикрывая за ними калитку. Его синяя рубашка в солнечном свете почти горела рыжиной. — Только паяльником в глаз дать могу.       — Да пожалей ты парня, ему уже досталось, — Димин насмешливый голос раздался уже со стороны дома. — Боевое крещение прошёл с честью и достоинством.       — А это мы только начали, — тот оскалился, снова хлопая по спине. — Того глядишь, посидят у нас тут недельку, и на людей похожи станут. Вон, работы полно всегда. И огороды у нас, и хозяйство. Будете помогать, а?       Марк попытался вежливо посмеяться, но получилось совершенно невежливое «ха-ха-ха», приправленное испуганным взглядом.       Сашу, впрочем, реакция никак не смутила — тяжёлая ладонь угрожающе легла на плечо.       Всего каких-то пять дней.