без обратного адреса

      Утро в доме Самарина началось вполне неплохо — если не учитывать, что пластырь нашёлся где-то в одеяле, а белая наволочка, заботливо выстиранная и выглаженная, оказалась в багровых кровавых пятнах. Саша любезно отдал Марку ту комнату, в которой жил сам, пахнущую жжёной древесиной, заставленную книгами и дощечками, обработанным под гравюры; просыпаться здесь — и в полном, блаженном одиночестве — понравилось больше, чем в тесной комнатушке Алиева, поделенной в первую ночь на троих.       Думалось, что проснулся он поздно, в небольшое окно над кроватью, занавешенное старым тюлем, уже пробивалось солнце — но на кухне, прямо на диванчике, нашёлся ещё храпящий хозяин дома, а телефон, почти разряженный в ноль, показывал безнадёжные пять утра. Из окна ещё просматривалось розоватое рассветное марево — и какое-то время, окончательно просыпаясь, он рассматривал, как всё сильнее заливался солнцем сад.       На веранде нашёлся умывальник с холодной водой и заботливо оставленное Сашей полотенце. Туалет, не слишком удобный, но вполне чистый — на улице, и Марк, выйдя во двор, остановился на одной из выстланных досками дорожек, вдыхая свежий утренний воздух полной грудью.       Ветер, пропитанный хвоей и сырой землёй, морозил, но днём обещался уже знакомый пыльный зной; кофты, накинутой на плечи, показалось мало — особенности обманчивой температуры за городом. К тому, как сновали вокруг гудящие летучие, он начал привыкать, и отмахивался ладонью, не задумываясь.       Когда Самарин проснулся, медведем-шатуном выползая из дома, то показал летний душ, оказавшийся тесной будкой с приколоченным сверху резервуаром. Марк, не теряющий надежды, спросил, нет ли у кого-то из местных бани — но Саша красноречиво закатил глаза, и язвительно отметил, что только начал забывать о том, что впустил в дом москвича.       Узнав, что Марк и вправду собрался воспользоваться душем, он попытался уговорить его подождать до обеда, когда вода хоть немного прогреется — но поняв, что все доводы толку не имеют, выдал коронное «Делай, что хочешь», и вручил ещё одно банное полотенце.       Потом, выслушивая ворчание и стук не попадающих друг на друга зубов — Марк успел по-настоящему пожалеть о простом желании помыться — Саша ухмылялся и пожимал плечами. Урок этот обошёлся ценой не отпускающего холода в костях и абсолютным отсутствием вариантов, как высушить мокрые волосы, которые он без устали трепал полотенцем, делая только хуже.       Сказать, что внешний вид душ не спас — ничего не сказать.       — Мои в городе, — Саша улыбнулся, ставя на стол две кружки с парящим чёрным кофе. Марк чёрный кофе не пил, вообще предпочитал айс-латте, но здесь, за неимением альтернатив, был счастлив и такому подарку судьбы. — Долго вы ещё тут будете?       — У нас чуть меньше недели на съемки, — он вежливо улыбнулся в ответ, отпивая. Первые глотки из-за горечи пошли тяжело, зато от горячего наконец-то начал сходить морозный тремор, засевший после летнего душа. — Считай, второй полный день пошёл. Ещё три дня.       — Жалко, родителей моих не застанете, — тот вздохнул, засовывая в рот печенье, и задумчиво отвернулся. — Они бы тоже рассказать многое могли. Дима, зараза, подставил. Ну сказал бы заранее, я бы, может, попросил их подождать, попозже поехать. Или пораньше.       Марк сочувственно покивал — попытался придумать, как из сложившейся ситуации выйти, но не нашёл никаких вариантов. При всём желании, менять рейс из Красноярска, на который и без того был велик риск опоздать, они не могли.       — Дима вообще редко о чём-то предупреждает. Всё в себе держит, интригу тянет, а потом — хлобысь! — по голове каким-нибудь переездом, какими-нибудь журналистами московскими, какими-нибудь невестами, — Саша снова набил рот, энергично жуя, и продолжил, смахивая крошки с губ: — Я его, конечно, за эту спонтанность и люблю, но каждый раз поражаюсь. Сам представь. Как снег на голову.       — Но ни переезда, ни невест, я так понимаю, не сложилось? — Марк неуверенно спросил, тут же замечая на себе насмешливый взгляд.       — Да и слава богу. Только с журналистами осечка вышла, — тот усмехнулся, коротко отводя глаза, и резко сменил тему, поднимаясь из-за стола и забирая пустую кружку из-под носа: — Ты молодец, рано встал. Я думал, будить придётся. Пошли, Димка уже ждёт, наверное.       Марк, послушно поднимающийся следом, по дороге заглянул в маленькое, затёртое зеркало у двери — и подумал, что с каждым съемочным днём выглядит всё печальнее. Волосы, не расчёсанные и не высушенные, завились сильнее обычного, по щекам начала пробиваться щетина — естественно, он напрочь забыл взять станок, — и в глазах ещё виднелся лёгкий ужас, сопровождающий всю эту поездку.       Рана на брови, разошедшаяся и не заклеенная, жутко не смотрелась, но отёк, сошедший на глаз, было трудно не заметить. Это ведь наверняка можно как-то исправить? Какая-то из подружек рассказывала, что снимала отёки то ли огурцами, то ли тёртой картошкой.       — А со скольких у Жени… приём? — Марк спросил, оборачиваясь в комнату, где ещё копошился Самарин — дом у того был настолько маленьким, что даже тихий вопрос могли расслышать и в самой дальней его части.       — Как проснётся, — Саша не сразу отозвался, вываливаясь к двери следом, на ходу застёгивая пуговицы на рубашке. — Часов с восьми обычно.       Остановившись у того же зеркала, он с важным видом глянул на своё отражение, забавно приглаживая волосы. Вид у него от этого никак не изменился — короткая стрижка всегда оставалась в одной поре.       — Значит, я к нему не успею, — Марк поджал губы, отходя к выходу. Наверное, если бы не то, что в кадре он работает говорящей головой, на все эти проблемы с внешним видом можно было бы и закрыть глаза — уподобиться Саше, которому надетой рубашки было достаточно для ощущения парадности. — Придётся после идти.       — В реку не полезешь, да и всё, — Самарин равнодушно пожал плечами, отпихивая того с дороги, чтобы обуться. — Не помрёшь от царапины, не сахарный же.       И то верно. Марк тоже так думал, пока они шли до дома Алиева по грунтовке, молча глядя по сторонам. А потом они встретили Диму, Глеба и Кирилла, ждущих у калитки — и последний, едва завидев Марка, звонко цокнул языком. Так, что и без лишних слов всё было понятно.       — Как выгляжу? — Марк всё равно спросил, хотя по лицу мог предсказать ответ. Это было чем-то вроде традиции — без язвительных комментариев в адрес своего внешнего вида он разучился начинать съёмочные дни.       — Как вчера, только ещё хуже, — Кирилл, скрещивающий руки на груди, оправдал ожидания. — Я не знаю, каким образом мы будем спасать это на посте.       Оба, впрочем, понимали, что никакой магией постпродакшена ситуацию уже не спасти, какими бы золотыми ни были руки монтажёров. Здесь, в глуши и без связи, без излишеств — даже без чего-то, что издалека напоминало бы излишества, — не было никаких вариантов, кроме как продолжать снимать, надеясь на лучшее.       С другой стороны, материал, который они везли из рыбачьего посёлка, тоже казался безнадёжным — в один из дней там Марк и вовсе стукнулся лбом об низкий дверной проём в пивнухе, и ходил все оставшиеся съёмочные дни с красной, кое-как замазанной шишкой. В комментариях тогда нашёлся умник, написавший про третий глаз, но его юмористические потуги, к счастью, никто не оценил — а выпуск тот собрал цифры, которые до сих пор не побили даже смежные отделы. И это чуть-чуть сглаживало стыд за собственный внешний вид.       Тот уникальный, незабываемый опыт, естественно, не успокаивал — но давал надежду. А надежда, судя по всем записанным монологам, становится лейтмотивом фильма. Пусть и надежда эта заведомо обречённая.       Глеб, доставший камеру из кофра, дал отмашку — начался обычный рабочий день. Марк, идущий с Самариным и Алиевым, старался хоть как-то держать разговор, но и сам чувствовал, что вываливается из всех выстроенных в заметках планов.       Он честно попытался начать говорить о чём-то лёгком и беззаботном — про детство и спорт, про то, какой здесь была жизнь в лучшие годы. Это работало в первые десять минут — они шагали, залитые греющим солнцем, окруженные буйно-зелёными улицами, и смеялись над короткой историей о том, как Димка забыл взять на соревнования лыжи.       Но всё закончилось так же, как и все предыдущие разговоры — тем, что после громкого, заливистого смеха, они замолчали, продолжая идти в тишине. И думали об одном и том же.       — Вообще, когда закрыли школу, тогда стало понятно, что спасать безнадёжно, — Саша проговорил это, отводя глаза к холмистым лугам, что были от них по левую руку. Кругом стелились поля, крыши домов, оставшихся позади, едва просматривались сквозь полосу жидкого перелеска. — Спасать нечего. И здесь только доживать.       — Какое-то время у нас с Саней была идея фикс, — Дима вдруг улыбнулся, обращаясь к Марку. — Мы хотели, когда школу закончим, поступить на тренеров, и построить своими руками здесь трамплины, спортивные базы. Чтобы большие были, по всем стандартам! У нас сил-то много тогда было, а амбиций — ещё больше. И думали, что сделаем из посёлка спортивную базу, куда все ездить будут. А там и финансы, и переезжать бы к нам начали…       — Точно, — Саша закивал, глядя под ноги. — Тогда это казалось таким простым.       — Да. Я не понимал, почему мамуля смеялась, когда я ей об этом всерьёз рассказывал. А теперь вырос, понял. Ничего так и не спасли, да и планировать как-то перестали.       — Старую базу мы ещё какое-то время поддерживали. Сами там крышу перестилали, окна даже меняли. Электричество провели. Но там уже некому заниматься, понимаешь? Детей-то нет. Из взрослых одни пенсионеры да мы — два оболтуса.       — И сами-то лыжи забросили. Саня выжигает, я в механики подался, — Дима вздохнул. — Запала-то уже не осталось, зимой — заработки, какие уж там лыжи.       Впереди, за кромкой перелеска, просматривалось широкое, жёлто-зелёное поле, прорезанное полосой голубизны. К ней — ещё одна тропинка, утопленная в траве, по которой они начали спускаться. Запахом полевых цветов не получалось надышаться — Марк подумал, что мог бы нарвать букет на обратном пути. Понадеялся, что об этом не забудет, и подумал, что кому-нибудь его обязательно нужно будет подарить.       Возможно, Кириллу — чтобы тот хоть на какое-то время перестал вонять по поводу и без повода.       — Стыдно даже, что ничего не вышло, — Саша снова подал голос. — Клялись тогда, что Солнечный спасём, вторую жизнь ему дадим.       — И не бежать же отсюда. Мы же не крысы, чтобы с тонущего корабля… — Дима живо отозвался — и оборвал самого себя, не договаривая. Саша молча перевёл на него потяжелевший взгляд, но ничего не сказал, и вновь всмотрелся в реку впереди. — В общем, сложно. Тяжело.       — Тяжело, — Самарин кивнул, выходя вперёд. — Поздно уже для рыбалки, но посмотреть можно.       — Там был олень, — Алиев протянул руку, показывая на противоположный берег, и нетерпеливо спустился к кромке глинистого, грязного берега. — А здесь мы рыбачим. Иногда уходим выше, к руслу — по погоде да по сезону. И щуки, и судаки у нас тут. И окуни!       — Да жирные бывают, — Саша снова закивал, присаживаясь на корточки у воды. Камыш вокруг закрывал их с головой, и запах тины, несущийся с воды, перекрыл даже то, как сладко пахло пыльцой и сухой травой с поля. — Хорошо здесь.       — Всё детство тут провели, — Дима мечтательно огляделся, и явно следил за реакцией съемочной группы — поэтому Марк, стараясь оправдать ожидания, почаще крутил головой, глядя то на воду, то на поля за их спинами. — Вот здесь мы бегали, купались по лету. Сколько раз мы эту реку переплывали! А она-то глубокая, течение здесь добротное. Саньку раз чуть не унесло, я как перепугался. Думал, за ним следом утоплюсь.       — Подумаешь, чуть-чуть расслабился, — Самарин заулыбался, подставляя раскрасневшееся лицо под ветер. — Я бы тебе утопился.       — У нас тут целые собрания были, — Алиев продолжил рассказывать, отломив и закрутив между пальцев колосок. Тут же выронил его, небрежно отпинывая в сторону, и не сразу поднял глаза. — Всей оравой сбегались после школы, когда самая жара была. Родители гоняли, грозились, что пускать нас сюда не будут. Купаться старались так, чтоб головы не мокли. Сами-то высыхали, а по волосам ловили, что мы на реке были.       — А как река называется? — Марк только сейчас опустился на корточки рядом с Самариным, удерживая равновесие — он прекрасно знал, что без труда свалится в воду, если расслабится. И растерялся, когда запоздало заметил на себе сразу два удивленных взгляда.       — Как называется? — Саша улыбнулся, оглядываясь на реку. — Одно время Рыбной звали. Потом оказалось, что она как-то по-другому называется. Ну, так Рыбной и зовём, короче. Как с детства привыкли.       — Главное, что мы реку любим, — Дима подхватил. — Кормилица ведь наша. А как она называется, так это второй вопрос.       — Но и та, старушка, пересыхать начала, — Самарин заметно изменился в тоне. — Вон там, видишь? Берег высокий. До него в половодье поднималась, когда мы мелкими были. Громадная была, как Енисей почти.       — Почти, — Дима усмехнулся.       — В детстве казалось, что больше Енисея. Здоровая. А сейчас, когда фотографии пересматривали, глядь — а она-то совсем обмельчала.       — Может, нам только кажется, — Алиев вздохнул, делая шаг назад. Обвёл взглядом берег, поле за ними — и снова глянул на Самарина. — А может и правда. Даже река уходит.       — Причём, — Саша закивал, показывая пальцем куда-то за спину, на деревню. — Причём поднимается же она. По весне. Да так поднимается, что топит нас. А к лету мельчает.       — Ну. И ни жизни, ни рыбы скоро не будет, — Дима покачал головой. — А весной катаклизмы.       — А если уж ни школы, ни реки, ни магазинов. Какая уж тут жизнь? — Самарин согласился, оборачиваясь на Марка — так, будто тот должен был ответить на этот вопрос, что изначально был риторическим.       — Такая и жизнь, — Дима постучал того по плечу, кивая в сторону деревни. — Поднимайся. К обеду нас Татьяна Николаевна ждёт. У неё там стынет всё. Наверняка опять столом встречать будет.       Глеб, не сразу переставший снимать, какое-то время оставался сзади. Они успели уйти вперёд — Марк плёлся в колонне замыкающим, рассматривая выглядывающие впереди крыши, — как вдруг Лутфуллин нагнал, пихая под бок и непривычно-довольно улыбаясь.       — Разошёлся ты наконец-то, — он проговорил, ненадолго закрывая крышкой объектив. В лице было столько самодовольства, словно похвала — аж от оператора — должна была вознести любого, кому предназначалась. — В этот раз нормально было.       — Удивительно, — Марк вяло, из вежливости улыбнулся в ответ, хотя в чужой вывод не поверил. Уверенность в собственных способностях покинула его ещё где-то на съезде с федеральной трассы. — Если так, то хорошо.       — Бабульку раскрути, — Глеб договорил, перекладывая камеру в другую руку, и кивнул на деревню. — С ней надо прям дожать. И в доме доснять.       На обращение, резанувшее по ушам, вдруг захотелось огрызнуться — Марк смерил того удивлённым взглядом, нахмурился, но всё-таки промолчал, вышагивая вперёд.       Даже неясно, в ком проблемы больше — в тех, кто придаёт слишком много значения героям, которых они по долгу службы прорабатывают конвейером, или в тех, кому проще относиться к ним как к персонажам, а не к людям.       Та же Татьяна Николаевна, и вправду пригласившая их за стол с порога, за эти пару дней стала восприниматься совсем по-другому. Самому себе объяснить, почему так проникся старушкой, Марк не мог, но внимательно ловил каждое её слово, сжимая в руках фарфоровую чашку из старинного сервиза.       Даже мысль о том, что та достала для них сервиз, почему-то грела. Он не мог дождаться, когда допьёт чай, чтобы глянуть на дно, туда, где должно было быть выбито клеймо; представлял, что держать может и императорский фарфор, который когда-то разнесло по российским деревням, и схоронило по расшатанным сервантам, покрывающимся десятым слоем пыли.       Как минимум, сервиз этот кому-то когда-то дарили — может, прямо в этом доме гуляли деревенскую свадьбу, собирая по домам стулья, которых гостям всегда не хватало. Может, кто-то справлял юбилей, звеня вилками об тарелки и задевая низкие люстры в самый разгар веселья.       Он всего-то выдумал пару вариантов — но зацепился за них, завидев ценность там, где её, наверное, не нужно было искать. Наверное, проблема всё-таки в Марке. Он всё-таки слишком глубоко думает, не сводя глаз с зажатой в руках чайной чашки.       Пока Кирилл с Самариным и Алиевым оставались на кухне, Татьяна Николаевна повела их по дому. За её шаркающим шагом было тяжело идти — Марк держался рядом, готовясь поставить той руку. В чужой спаленке, больше похожей на рабочий кабинет, он растерялся, оказавшись перед высокими, заставленными в несколько рядом книжными полками — и робко провёл пальцем по корешкам, вчитываясь в названия со стёршейся целыми буквами позолотой.       — У вас очень много профессиональной литературы, — он начал, оборачиваясь на старушку — та с трудом опустилась в кресло, оглядывая их со стороны. — Самой разной.       — Мой муж, вы извините, он работает в саду, — она виновато сложила руки, — Он увлекается физикой, математикой. Большой специалист в области точных наук. А я всё-таки больше про всё, что у нас принято считать гуманитарным. Но к знаниям мы, безусловно, всегда тянулись.       — А медицина? — Марк зацепился за деталь, когда-то упомянутую Димой — и успел заметить, как Татьяна слабо улыбнулась.       — Медицина, да. В своё время я училась на медицинскую сестру, несколько раз проходила, — она замялась, вспоминая: — Специальные курсы. И передавала знания по наследству, — Татьяна Николаевна закашлялась, протягивая руку и указывая на полку, где стояло несколько распечатанных фотографий. — Вот, посмотрите. Там мы с Алексеем, наши дети, Андрей и Николай. А там, сверху, там есть фотография возле нашего фельдшерского пункта.       Он с трудом протянулся наверх, забирая с полки запылившуюся фоторамку; Глеб напирал со спины, снимая её — и не снимая, к счастью, как расплылся в умилённой улыбке Марк. На фото была сама Татьяна Николаевна, а рядом с ней — длинноногий, определённо знакомый подросток с лентой «Выпускник», приобнимающий женщину за плечи.       — Это Женя, — та подала голос с кресла. — Мой самый старательный ученик. Я его учила, готовила к медицинским курсам. Женя у нас и сейчас в фельдшерском пункте служит.       — Мы с ним общались, — Марк кивнул, снова всмотревшись в фото — Женя с фотографии ему широко улыбался. В каком-то смешном костюме, что словно был ему не по размеру, со странноватой стрижкой — но такой же цепляющий взглядом, как в жизни. И всё-таки он очень сильно вырос, потому что встретил Марка в фельдшерской в два раза шире и в два раза выше.       — Он хочет в университет поступать, — Татьяна Николаевна отозвалась с теплом в голосе. — Хочет всю жизнь посвятить медицине. Знаете, сколько раз нас, стариков, уже спасал? Как что, так все сразу к нему. Конечно, фельдшерского образования у него нет, ну а кто ещё может помочь?       Та вздохнула, коротко улыбнувшись. Глеб, выдержав тихую паузу, опустил камеру.       — Теперь нам точно его снимать надо, — голос раздался раньше, чем Кирилл, как чёрт из табакерки, выглянул с кухни. — Давай, у тебя четыре дня осталось, чтобы его уломать.       — Он не хочет, — Марк пожал плечами, но напоролся на тяжелый взгляд — и смиренно кивнул. — Я попробую.       — Не попробуешь, а уломаешь, — тот нахмурился, договаривая тише: — Ты материала на полчаса просрёшь, если всё это выкосить придётся. У тебя сейчас шанс нового главного героя вперёд вывести.       — Если к Жене пойдёте, привет ему от меня передайте, — Татьяна Николаевна вдруг вмешалась, поднимаясь с кресла. — Он ко мне уже два дня не заходил.       — Да работает он, Татьян-Николаевна, — Дима крикнул с кухни, топая по тесному коридорчику. За ним семенил и Самарин, на ходу дожёвывающий хлебную корку. — В фельдшерской целыми днями сидит. Но мы передадим, чтоб зашёл. Да, Марк?       Марк, успевший забыть о том, что собирался отправиться к Жене, запоздало кивнул, глядя то на Диму, то на спину выходящего из дома Кирилла. Тот, словно почувствовав взгляд, обернулся, одобрительно кивая.              — Вот сейчас и иди, — он обратился к Марку, замахав рукой — как делал всегда, когда торопил кого-то, кто безнадёжно косячил. — Считай, что это твоё следующее задание.       — Но если он… — Марк попытался объясниться, но не успел — потоком его вынесло из дома с остальными, Благов с Глебом, пошедшие в шаг, всё стремительнее удалялись, и даже Дима с Сашей, за которых он не успел зацепиться, заговорили о своём.       Только у калитки Алиев обернулся, равнодушно уточняя, помнит ли Марк, где фельдшерский пункт — и удостоверившись, что память с ударом не отшибло, бодро закивал.       — Если заблудишься, ты, главное, из деревни не выходи. А там мы найдем, — Самарин, ещё стоящий рядом, улыбнулся, но сразу же пошагал следом за остальными. — Но тут потеряться трудно.       Марк вежливо посмеялся, хотя ему не было смешно. Потом, глядя остальным в спины, огляделся — и искренне, с тяжестью вздохнул, не понимая, что делать в образовавшейся свободе. В середине посёлка он впервые остался в одиночестве, слыша, как отдаляются голоса Димы с Сашей — и тишиной, накрывшей следом, его словно задавило.       Помявшись с ноги на ногу, он вдруг подумал о том, что желанием идти туда, в фельдшерскую, не горит. О том, что может обойтись без нового пластыря. Что, может, не так уж и нужен им этот кусок, в котором Женя будет рассказывать про фельдшерскую и поступление в институт.       Подумал о том, что сам до конца не понял, чего пытается добиться — и о чём будет говорить с парнем, который явно на разговор не настроен.       Подумал — так ли ему нужен второй главный герой?       Гравийная дорога запомнилась — заблудиться в трёх улицах было действительно трудно. Стоило лишь развернуться, пройти несколько долгих минут в противоположную сторону от леса, как кирпичные постройки, облезшие от времени, выглянули с самой окраины деревни.       Они, как кстати, служили ориентиром — Марк поплёлся туда, жадно глядя по сторонам, всматриваясь в одичавшие дворы вокруг, не кончающиеся до самого свёртка — и практически сразу нашёл ту тропу, что вела к фельдпункту.       Остановившись перед железной дверью, вперившись взглядом в выцветшую табличку с крестом, он опять задумался о том, зачем вообще сюда пришёл.       Вчера, с Димой, ведущим под руку, заходить внутрь было куда проще. Теперь, в гордом одиночестве, всё сильнее хотелось передумать, развернуться и уйти к остальным, оставив несчастную бровь заживать своими силами.       Он всё-таки забыл нарвать полевых цветов, и вспомнил об этом только сейчас. А мог бы подарить их Татьяне, или Кириллу, не переставшему вонять, или этому Жене, чтобы произвести впечатление.       Нервно выдохнул.       Дверь, которую Марк робко дёрнул на пробу, оказалась открыта. Он зашёл, скрипя ржавыми петлями, и осторожно прикрыл за собой, всматриваясь в знакомое светлое пятно впереди. Всё по-прежнему — тихо, темно и с непонятным медицинским запахом, напоминающим о большой перемене в школе.       Заглядывать туда, в глубину помещения, было искренне боязно — даже не зная, есть ли кто-то внутри. Помявшись ещё считанные секунды, Марк поругал сам себя — достаточно раз он брал харизмой, так что и в этот раз нет оснований бояться, — поэтому пошёл вперед, натянув улыбку и понадеявшись на лучшее.       Женя внутри, ничуть не изменившийся, даже в той же футболке, сидел на том же месте — и снова поднял глаза на него из-за стола.       — День добрый, — в его голосе, негромком, но чётком, слышалось удивление, перемешанное с интересом — будто то, что Марк и вправду пришёл, стало неожиданностью. — Пришёл?       Сейчас слушать и говорить было проще — потому что расстояние от входа и до стола, задвинутого практически в самый угол, оставалось большим. Марк снова одёрнул сам себя, понимая, что обращать внимание на то, какое расстояние между ним и собеседником, за столько лет работы пора перестать.       — Добрый, — он в ответ только попытался шире улыбнуться. — Получается, пришёл.       — Пластырь по дороге потерял? — Женя хмыкнул, тяжело поднимаясь из-за стола, и кивнул на уже знакомую кушетку, отходя к стеллажам. — Болит?       — Пока не трогаю — нет, — Марк ответил, не сразу садясь на то же место, где был вчера. Собственная судьба сильно не волновала — в голове закружился с десяток вариантов, как начать разговор о фильме и не прозвучать чересчур навязчивым, а ещё — с десяток мыслей о том, что сегодня Женя кажется даже приветливее, чем вчера. Хотя прямо на это ничто не указывало — только внутреннее ощущение, которому Марк почему-то доверился. — А пластырь ночью отклеился.       — Ясно, — тот кивнул, подходя, и снова наклонился, чтобы всмотреться в рану над глазом. По-врачебному не стесняясь того, что дышал он при этом Марку в нос. — А хорошо выглядит. На тебе как на собаке, видимо.       — Спасибо, — Марк отозвался раньше, чем подумал о том, что услышал. Отозвался так, будто ему только что сделали комплимент.       Нет, это определённо не был комплимент. Был ли комплимент вчера — вопрос по-прежнему открытый.       Женя, тоже заметивший не совсем подходящий к делу ответ, вдруг улыбнулся — так мягко и расслабленно, что Марк, смутившись, сразу же отвёл глаза. Прятать их от человека, стоящего вплотную, было некуда — пришлось пялиться в его шею, грудь, скрытую в тени растянутого ворота футболки — и надеяться на то, что он вот-вот отстранится, вернув в распоряжение хоть часть личного пространства.       Тот, правда, отстраняться явно не собирался, и дольше нужного рассматривал настрадавшуюся бровь. Женина внимательность — трудно сказать, были ли для неё основания, — и то, как умело он игнорировал чужое неприкрытое волнение, только сильнее вгоняло в ступор.       Хотя сам Марк, человек, чья работа напрямую зависит от общения с людьми, был совершенно уверен, что его невозможно выбить из колеи никакими приёмами.       Он не терялся, когда за соседним столом разворачивались пьяные драки, не терялся, когда собеседники начинали рассказывать про то, как умерли их родители — хотя только что разговор шёл о ценах на куриные яйца, — и не терялся, когда женщины в возрасте, волей судьбы ставшие эпизодическими героями фильмов, пускались в неприкрытые заигрывания.       Он не считал себя профессионалом, но был уверен, что сумеет выдержать лицо в любой ситуации. Тем более, то, что этот Женя ему улыбался, вообще не должно было смущать. Обычный разговор — в крайнем случае — приём у врача, — не должен был смущать.       Но руки, лежащие на коленях, крепче сжались, а слова на языке опять разбежались в разные стороны, забрав с собой всё, о чём Марк планировал завести разговор. Забрав с собой все связные мысли, припасённые на эту встречу.       Только звенящая пустота, чужой внимательный взгляд, который он избегал, и медицинский запах.       — Сейчас обработаю, снова залеплю. К вечеру можешь снять, но на ночь снова заклеивай. Обязательно, — тот проговорил, отходя за ватой и перекисью, и, вернувшись к кушетке, осторожно, кончиками пальцев взялся за щеку, поворачивая голову. — Зато будет красивый шрам.       — Только об этом и мечтал, — Марк, помнивший своё отражение в зеркале с утра, саркастически поджал губы. — Заработать красивый шрам на съёмке.       — Люди себе такие специально выбривают. А если ещё спросят, что случилось, а ты скажешь, что топором? Будет фурор, — Женя тихо посмеялся, прикладывая мокрую вату к брови. Смех у него такой же, как голос — негромкий, скачущий с низкого, почти шепчущего, до высокого и звонкого. — Это ведь способности надо иметь такое учудить.       — Ты смешной, — Марк проговорил это, не подумав, и, словно услышав себя со стороны, закусил губу. Он слишком много говорил до того, как включал голову.       Ватка, приложенная к брови, коротко замерла, но тут же снова зашевелилась.       — Себя-то видел? Топором, — тот сильнее прижал вату к ране, — Да по лицу!       — Я старался, — Марк хмыкнул, с облегчением замечая, что Женя по-прежнему улыбался в ответ. Тот словно специально старался не дышать, но короткие вдохи и выдохи всё равно ощущались — слишком близко они находились.       Пока Женя невозмутимо продолжал промакивать ссадину, внутренняя борьба достигла той точки, когда стало трудно сидеть на месте. Марк заёрзал, не выпутываясь из придерживающих лицо рук, и тяжело вздохнул, набираясь смелости.       — Знаешь, я хотел вот что сказать, — он промямлил, не понимая, откуда взялся страх перед человеком, с которым их не связывало примерно ничего. Почему не плевать на него в той же степени, в какой было плевать на всех, с кем он работал в командировках за тысячи километров от дома? — Ну, мне правда очень интересно узнать, как ты живешь. И как работаешь здесь.       — Я заметил, — тот пожал плечами, убирая вату. От того, сколько невозмутимости было в этом коротком ответе, только сильнее захотелось зажмуриться. Этот Женя определённо всё понимал. — Не удивлюсь, если ты и топором специально заехал, чтобы повод был.       Марк тихо засмеялся, не сдержавшись. Хотя подумал, что если начнёт вдумываться в то, что услышал — смешно быть перестанет.       — Если это единственный способ с тобой пообщаться, то я готов себе ещё что-нибудь отрубить, — он проговорил, пожимая плечами в ответ.       Женя замер, отклоняясь — и с явным непониманием посмотрел в глаза. Марк, не поняв реакции, выдержать зрительный контакт не смог — и сдался, глупо смотря то в ворот футболки, то в его губы, оказавшиеся перед собственным лицом, то куда-то за спину, на стеллажи, заставленные коробками и жестяными контейнерами.       — Не советую. Пришить я, может, смогу, но вряд ли надолго, — тот ответил, выдержав паузу, и потянулся за пластырем. Всем видом демонстрировать терпение и равнодушие у Жени явно получалось лучше, чем у Марка — хотя ему, наверное, и не нужно было прикладывать усилий. По тому, сколько уверенности было в чужом голосе, становилось ясно, кто здесь находится на слабых позициях. — И с чего вдруг такой интерес?       Последнее слово он проговорил с такой вкрадчивой, насмешливой интонацией, что Марк завис, словно пытаясь чуть-чуть отмотать время назад, и прослушать его ещё раз. Он услышал его голос, а не заданный им вопрос.       Пришлось напрячься, чтобы понять хоть суть того, о чём его спросили — и приспособить эти же секунды на то, чтобы сгрести в кучу все потуги в уговоры.       — С чего интерес? Ну, во-первых, профессиональный. Нам все о тебе рассказывают, все тебя хвалят. Татьяна Николаевна даже фотографии показывала, — Марк, говорящий через нервные вдохи, успел заметить, как Женя коротко закатил глаза. — Будет странно, если все будут про тебя рассказывать, а мы тебя не покажем.       — И ничего странного. Вы же там вырезать умеете, — этот Женя определённо всё понимал. — Вырежете, где меня упоминают.       — Это половину фильма выкосить, — Марк слабо улыбнулся. Он знал, что лукавил, но к правде всё равно был близок. — Серьёзно.       — Ладно, это во-первых, — Женя вздохнул, выуживая пластырь, и ловко приложил его к брови, укладывая одну руку на висок для удобства. Теплая ладонь в этот раз показалась мягче, и Марк еле сдержался, чтобы не прикрыть глаза — на этом ощущении, на том, как лицо держали чужие руки, захотелось сконцентрироваться. — А во-вторых?       — Во-вторых? — он переспросил, снова беря доли секунд на то, чтобы сформулировать ответ. Зная, что может сморозить что-то не то, пока млеет от того, как греют прижавшиеся к лицу ладони. — Ты мне правда кажешься интересным. Очень. И я бы хотел узнать тебя лучше. Это не профессиональный интерес, а человеческий.       Женя, забирая бумажки от пластыря, остановился на полпути, оборачиваясь с прежним вопросом в глазах — только вопрос этот стал острее и звонче. По тому, как напряглись чужие плечи, было ясно, что этим «во-вторых», более важным и более честным, пересеклась та черта, до которой Марк всё пытался добраться.       То ли пытался, то ли дополз к ней совершенно случайно — шагая вперёд наугад.       Какое-то время Женя молчал, отвернувшись к стеллажам. Вопрос в глазах перестало быть видно — теперь он висел в воздухе, и с каждой секундой тишины натягивался всё сильнее, словно вот-вот мог прилететь рикошетом в лицо.       Только потом, хлопнув крышкой жестяного контейнера, он снова устало вздохнул, расслабляясь — и глянул в ответ. Внимательно, строго — так, как на Марка смотрел только Кирилл, когда в работе всё шло катастрофически не по плану. Бывало такое, между прочим, часто.       — Если человеческий, то пожалуйста, — он всё-таки подал голос, отходя к столу, останавливаясь около него — и с видом полнейшего, безусловного превосходства упёрся рукой в самый край. — Узнавай. Просто без камер и диктофонов.       Марк закивал — и сам же себя поймал на том, что задачу, которую ставил изначально, не выполнил. С другой стороны, может, хоть так получится сблизиться, а там и уговорить станет проще?       — Хорошо, — он согласился, так и сидя на кушетке — украдкой разглядывая Женю, высоченного, привалившегося к столу, с головы до ног. Только сейчас в глаза бросились розовые резиновые тапки на босых ногах — и Марк сдержал улыбку, которая чуть не вырвалась наружу без спроса. — Может, встретимся? Я бы пришёл к тебе вечером.       — Сегодня я занят, — Женя покачал головой — только голос его почему-то показался неубедительным. Возможно, Марк додумывал, пытаясь понять, о чём тот думает по мимике и мельчайшим, едва ли заметным жестам. Возможно, выдавал желаемое за действительное. Возможно, он слишком пристально всматривался в каждую мелочь, что могла бы сказать больше, чем его речь. — Лучше завтра.       — Хорошо, — он ответил без промедления. — Я приду.       — Приходи, — тот снова пожал плечами, словно во всём этом разговоре искал подвох, и только сейчас отлип от стола. — Я не против.       — Во сколько? — Марк спросил, поднимаясь следом — а Женя, отходящий за стол, отвернулся с подозрительной насмешкой.       — Лучше с утра. Часиков так в шесть, — он хитро улыбнулся, коротко глянул в ответ — словно интересовался реакцией. — Или в пять.       Марк, ещё до конца не перестроившийся с московского времени на местное, округлил глаза. Тут же, впрочем, вспомнил, что сегодня встать смог — да и Женя, наблюдающий за ним с другого конца фельдшерской, удивлённым выражением лица никак не смутился.       — Хорошо, — он снова кивнул — теперь чуть-чуть обречённо. — В пять-шесть утра. Как скажешь.       — Хорошо, — Женя довольно кивнул, со скрежетом отодвигая стул по плитке. — Пластырь поменять не забудь. Спать без него не ложись, растревожишь.       — Спасибо, — Марк проговорил, не зная, как закончить исчерпавший себя разговор. И продолжал глупо стоять посреди фельдшерской, не сводя с того глаз. — За то, что помог. И за то, что согласился.       В его внешности не было чего-то выдающегося. Он не был писаным идеалом мужской красоты, не был знойно-привлекательным, но смотреть на него — парадоксально — было гораздо приятнее, чем куда-либо ещё. Пусть и страшно неловко. Неловко до того, что это превращалось в глупую игру с самим собой — посмотреть пару секунд, беспечно отвернуться к окнам или стеллажам, снова вернуться взглядом к нему.       Марк начал понимать. Только сейчас начал понимать, как глубоко провалился.       — Не стоит благодарностей, — Женя, тем временем, вальяжно развалился на стуле, открывая книгу, и коротко поднял глаза, приподнимая бровь, указывая пальцем Марку за спину: — Дверь, если что, там.       Широкоплечий, в этой свободной футболке, он выглядел здесь актёром из сериала, костюмеры которого не предусмотрели историческую эпоху. Весь из себя образцовый комсомолец, с пшеничными волосами и тяжёлым, цепким взглядом — Женя чертовски хорошо выглядел.       Это, пожалуй, последнее, о чём стоит думать, находясь в командировке. Они знакомы каких-то пару дней, через пару дней разойдутся, как в море корабли — и вспомнят друг о друге только тогда, когда монтажёры отдадут финальную версию выпуска в публикацию.       Только взгляд оторвать не получалось совсем. Настолько, что Марк, видимо, простоял в зависшем состоянии дольше, чем позволяли все рамки приличия — Женя кашлянул в кулак, ненадолго опустив глаза в книгу, и снова поднял их, с долей недоумения дожидаясь с той стороны хоть какой-то реакции.       — Я помню, — Марк наконец отозвался, оборачиваясь и снова возвращаясь взглядом к Жене. — Спасибо.       — Не надо искать дверь у меня во лбу, — тот проговорил, не опуская бровь, и ещё раз показал пальцем на выход. — Она там.       На секунду представив, как выглядела заминка со стороны, Марк подавил желание сморщиться. Чувством собственной нелепости снова накрыло с ног до головы — настолько, что проще, казалось, провалиться под землю, чем уйти, не оставив после себя лёгкий шлейф позора.       — Да, — он снова кивнул, поджав губы, и неторопливо развернулся. — Да. Спасибо.       И, спокойным шагом выйдя в приёмную, через неё он пролетел галопом, как можно скорее стараясь вырваться на свежий воздух. Только за дверью, хлопнув ей сильнее нужного, сообразив, что даже не попрощался.       Наверное, то, что из приёмной Марк побежал, а не пошёл, Женя тоже услышал.       И это, кажется, первый основательный провал в профессиональной деятельности.       «Твою же мать», — всё, что крутилось на уме, когда вокруг снова стало по-утреннему свежо и тихо. — «Твою же».       Перед глазами загорелась ярко-красная табличка «Миссия успешно провалена», в ушах зазвенел сигнал тревоги — в том же ритме, в каком то ли с бега, то ли с испуга, подскочил пульс. Обречённая, безнадёжная история — и глупое сердце, глупые глаза. Они никогда не слушаются, и вечно делают то, что им вздумается.       Оказывается, северные рабочие посёлки, казавшиеся ему тогда запредельно-сложными, были просто разминкой — в этот раз есть риск нарваться на неприятности покрупнее, чем простая тоска по людям, с которыми в глуши и изоляции получилось подружиться.       По-хорошему ведь нужно сделать десять шагов назад, откреститься и сделать вид, что интерес, мелькающий в чужой улыбке, почудился — а он безвольно ведётся, не собираясь держать дистанцию.       Однажды, в одной из командировок — уже не вспомнишь, было это на съемках с шахтерами, или где-то на юге, — Глеб закружил что-то вроде романа с одной из девчонок, что сопровождала их на предприятии. Марк не знал, чем та история закончилась — но точно помнил, как подумал тогда, что нужно быть абсолютным кретином, чтобы запасть на кого-то вот так. И что сам он, конечно, никогда бы такой дурости не допустил.       А там хотя бы была женщина.       Выйдя на гравийную дорогу, уже знакомую и исхоженную, он обвёл глазами полузаброшенную улицу. Он ведь должен терять голову в этом — в этих окнах, во дворах и зияющих провалах в кирпичных стенах. Должен думать только о том, как представить их правильно.       Не о том, какими мягкими со стороны показались чужие губы, которые он так долго рассматривал.       Он почувствовал себя безнадёжным идиотом — подписавшим приговор на шутки про вилку в глаз в комментариях к фильму, вдобавок — облажавшимся с самой простой задачей ввести в сюжет героя, что мог бы раскрыть одну из самых животрепещущих тем.       С другой стороны, он ещё не облажался — и смутная надежда на успех в переговорах ещё маячила где-то вдалеке. Только по пути оставалось держать лицо, держать на месте руки, так и тянущиеся туда, куда не звали, и держать собственный язык, с которого с завидной регулярностью срывались лишние, ненужные слова.       «Твою же» — снова.       В доме Алиева, куда Марк пришёл, не зная, куда податься, царил покой — всех четверых он нашёл там. Глеб с Кириллом, видимо, досыпали в комнате, пока Дима и Саша сидели на ступеньках крыльца, привалившись друг к другу, и негромко разговаривали о своём.       Короткую мысль о том, чтобы подло подслушать беседу, стоя в тени рябины, Марк всё-таки пропустил — но быстро от неё отказался, сразу же выглядывая к крыльцу и не скрываясь. Прикладывая, между прочим, недюжинные усилия для того, чтобы лицо не растеклось в разные стороны — то ли растерянной, перепуганной ухмылкой, то ли мученической гримасой.       — Как успехи? — Дима выпрямился, замечая Марка, и, судя по всему, сразу предсказал ответ — на лице засияло искреннее, хоть и чуть насмешливое сочувствие. — Вижу, что не очень.       — Женя сказал, что завтра можно будет встретиться, — он пробормотал, кое-как пристраиваясь сбоку от Самарина — ступеньки оказались нагретыми от солнца — и устало вперился взглядом в бетонную дорожку, ведущую от дома к калитке. — Но без камер и записи.       — Это хорошо, — Саша, поерзавший рядом, одобрительно кивнул. — Я думал, он тебя вообще на три весёлых буквы отправит.       — Я тоже так думал, — Марк хмыкнул. — Только вот мне нужно его снять. А он согласился только на то, чтобы просто пообщаться.       — Я же тебе объяснял, почему он сниматься не хочет. Отнесись с пониманием, — Дима выглянул с того края крыльца, неодобрительно сводя брови. — Он и так многое делает для того, чтоб мы тут не вымерли так быстро, как должны были.       — Понимаю, — Марк легко кивнул. — Я вряд ли буду настаивать.       Вдаваться в подробности страшно не хотелось — как минимум, никаких подробностей и не было, как максимум — проблемы сейчас стали серьёзнее, чем когда речь шла о том, чтобы добиться от того получасового интервью. И говорить об этом остальным, пожалуй, не стоило.       — Этот, который Кирилл, тебя ждал, — Дима продолжил, начиная с трудом подниматься с крыльца. — Что-то там смотреть хотел.       Точно, они же хотели отсматривать видео — те куски, что успели записать за первые два дня. Марк сморщился, представляя, что с добрых пару часов придётся страдать от стыда за свою же работу на камеру, и по-детски понадеялся на лучшее — может, Кирилл, не приспособленный к свежему воздуху, уже не проснётся? Может, Глеб всё-таки откажется кидать исходники на ноутбук, и они займутся этим как-нибудь в другой раз?       Как назло, именно в этот момент со стороны дома послышались кряхтения и копошения, за ними — шаркающие шаги. Благов, похожий на человека перепившего, приоткрыл входную дверь, и завис в проёме, глядя по очереди на всех троих.       — Явился, — он выговорил, остановившись взглядом на Марке. — Уломал?       — Не особо, — Марк покачал головой, снова всматриваясь в бетонную дорожку под ногами. По ней ровным рядком ползли муравьи, осторожно огибающие носок Самаринского башмака. — Пока в процессе.       — Отлично. Значит продолжай уламывать, — Благов пожал плечами, разворачиваясь — Дима, святой человек, ненавязчиво начал заталкивать его в дом. — Глеб кидает уже, сейчас смотреть пойдём. И приведи себя в порядок, а?       — Я в полном порядке, — он буркнул в ответ, недовольно складывая руки на коленях, и услышал, как хмыкнул сбоку Самарин.       Только когда дверь в дом гулко захлопнулась, Марк выдохнул, расслабляя плечи. В очередной раз подумав, что делает в своей жизни что-то не так.       — Как ты с ними работаешь? — Саша вдруг спросил, оборачиваясь. — С этими двумя.       — С трудом, — Марк пожал плечами, вяло улыбаясь. — В моё отсутствие что-то случилось?       — Я думал, это всё глупости про городских, а они кипятильника испугались. Обычного кипятильника! И это ещё ладно, но у меня этот, который поменьше, спросил, из чего у меня молоко в погребе стоит. Я обалдел, — Саша, что, казалось, шутил, под конец возмущался уже по-настоящему: — Ты как себе этот вопрос представляешь? «Из чего молоко?». Ëпта, из коровы! У меня, в отличие от вас, образования высшего нет, но чтоб настолько?       — Может, он подумал, что это козье? — Марк задавил улыбку — Глеб ему ещё должен будет за то, как сглаживает. — Вот и спросил. У меня друг был с аллергией на козье молоко.       — Так спросил бы, коровье аль не коровье? Я бы и ответил. Странные вы, — тот покачал головой, отворачиваясь, и вдруг тихо, глухо закашлялся, выуживая из кармана пачку сигарет. — Куришь?       Марк посмотрел на него, на протянутую открытую пачку «Винстона». Какое-то время поторговался с собой, и всё-таки кивнул, решив, что и без того уходит в Солнечном во все тяжкие. Вместо того, чтобы дать в руки зажигалку, Саша почему-то подкурил от своей, уже зажатой между губ сигареты, и, заметив удивление, неторопливо пояснил:       — Традиция у нас была такая. Мы в шараге тогда учились ещё, с местными пацанами там тёрлись. Когда с кем-то первый раз на перекур идёшь — вот так, то от своей подкурить. Мол, дружба крепкой будет.       — Это же про какое количество традиций вы ещё не рассказали, — Марк хмыкнул, осторожно забирая сигарету из его рук. Только сейчас в глаза бросилась серая грязь, впечатавшаяся в толстые пальцы, его широкие, тёмные от загара ладони, отличающиеся от лица на несколько тонов. Подумав, он продолжил говорить, так и потупив взгляд: — Когда мы ехали сюда, я думал, что снимать легко будет. Был такой окрылённый. А оказалось, что всё наоборот.       — Чего я о вас только не думал, — Саша хмыкнул, зажимая в зубах сигарету и упираясь руками в крыльцо за спиной. — Сначала думал, что просто дебилы какие-то. Ну кто орёт-то вместо того, чтобы постучать по-человечески?       Марк, вспомнив, в каком отчаянии они ломились в первые встреченные дома, виновато зажмурился.       — Потом подумал, что вы затеяли что-то недоброе. У нас тут кажется, что ничего не происходит, не нужны мы к хренам никому. А как пнуть, так на нас тьма желающих. Я уж подумал, может, с райцентра этот пидорюга кого-то подослал, чтобы у нас тут раздор посеять. Потом ещё думал, что вы, может, воровать станете. Ну, знаешь, глупо это, конечно. Мне говорить-то стыдно, веришь? Но мы не привыкли, что кто-то приходит вот так, в дома ломится. Ну какой тут фильм? Ещё бы про левую пятку правой ноги фильм сняли.       — Спасибо за идею. Запишу на будущее, — Марк улыбнулся, засматриваясь на сгорающую между пальцев сигаретную бумагу. — И спасибо, что к себе пустил. И приняли вы нас так… радушно.       — Хорошо, что на хуй вас не послал в первый же день, — Саша почесал затылок, улыбаясь, и впечатал протлевший окурок в бетон дорожки. — Некрасиво бы было.       — Зато колоритно, — Марк отозвался, оборачиваясь — Самарин уже поднимался, кряхтя и держась рукой за покосившиеся перила.       — Ну хрен его знает, — он отмахнулся, с чувством разминая спину, и вдруг кивнул на участок: — А Димкины тебе кур показывали? Пошли, покажу. Курятник у них добротный, — Саша ещё раз махнул рукой, широким шагом уходя вглубь участка — и Марк, спешно затушив бычок по его следу, соскочил следом. — Яйца у них — во! Огромные, вкусные, заразы. Редко нести стали, но зато какие.       Чуть не завалившись в грядку с узкой тропинки, он рванул за Самариным, глядя в широкую спину, обтянутую рубашкой. Тот продолжал рассказывать про кур — а Марк, плетущийся по пятам, думал, что от местных — странных, непривычных, но настоящих — всё-таки в восторге.       Не так уж и плохо, что его сюда занесло. Тем более — всего на каких-то пять дней.