без обратного адреса

      Всю ночь снилось одно и то же. То, как Кирилл, пролистывая каждые две минуты каждого куска материала, говорил «говно, говно, говно, говно, говно», а Марк, сидящий рядом, пытался сообразить хоть какие-то варианты — спасёт ли постпродакшн отснятое, и какой восьмёркой ему нужно выкрутиться сейчас, чтобы доснять что-то стоящее.       Проснулся он по будильнику. Долго, мучительно долго смотрел в побеленный потолок, соображая, что ему снилось, а что было прошлым вечером на самом деле. «Говно» Благов, кажется, говорил реже, но вот тщетные попытки реабилитировать их бедственное положение точно были наяву, и головную боль, ими вызванную, он явно забрал с собой в новый день.       Уже перед умывальником, прикрывая лицо полотенцем, Марк наконец-то — потребовалось каких-то три дня, — сообразил, что именно пошло не так. Во всех предыдущих поездках он готовился скрупулёзно, искал не одного и не двоих людей, открытых к общению, и прописывал планы каждого съемочного дня, заранее накидывая реплики. Разве что раскадровки сам не рисовал, но и за это был готов браться, если бы припёрло.       А тут, в формате эксперимента — понадеявшись на лучшее и полагая, что в умирающей деревне окажется человека три, и все разговорчивые, — он решил не готовиться. Действительно, что могло пойти не так?       — Господи, блядь, — Марк пробубнил под нос, возвращаясь в дом, проходя мимо спящего Самарина — и завистливо сморщился, разглядев торчащие из-под покрывала круглые плечи. Он и сам предпочёл бы здоровый сон до полудня той авантюре, на которую подписался — только теперь сдавать назад было поздно.       Второй раз он встаёт в пять утра, но вчера хотя бы проснулся сам. Сегодняшний подъём уже не оправдать ни джетлагом, ни тем, как сбивает местный темп жизни — теперь беда только в том, что местный фельдшер, обаятельный, но, судя по всему, слегка ненормальный, решил не оставлять выбора.       — Нихрена себе, — Саша, блаженно растянувшийся по диванчику, приоткрыл один глаз, пока Марк обувался перед дверью. — Ты куда?       — К Жене, — он отозвался, с кряхтением поднимаясь — а Самарин, видимо, проснувшись окончательно, почему-то удивлённо открыл оба глаза.       Он какое-то время помолчал, продолжая смотреть на Марка. Хрипло, ни с чего спросил:       — В такую рань?       — Он сам назначал время, — Марк пожал плечами, начиная догадываться, что где-то во всей этой ситуации есть подвох.       — Ишь, какой важный, — тот хмыкнул, откидываясь на подушку. — Время он назначал.       — Получается, важный, — Марк поджал губы. — Мне сказали, я иду.       — Ну, иди, — Саша почему-то хохотнул, но юмористический запал быстро подошёл к концу. Смерив Марка сощуренным, смешливым взглядом, он вздохнул, развернулся лицом к стене, укладываясь удобнее — и продолжил сопеть из-под покрывала, больше не донимая вопросами.       Везучий.       Кофту, накинутую на всякий случай, пришлось застегнуть. От дома до калитки Марк шёл не спеша, глядя по сторонам — но в тот момент, когда привычный двор остался позади, то разом ускорился, глядя то в светлеющее небо, то в заросли бурьяна, окружающие дорогу, то в мешанину из песка и камней под ногами, к которой за эти несколько дней он успел приноровиться. Запомнил, что нужно шагать прямо, повыше задирая ноги — так чёрные кроссовки меньше серели от поднимающейся пыли.       Представить, как должен выглядеть этот разговор, ради которого пришлось подорваться с рассветом, Марк до сих пор не мог в упор. Догадывался, что как обычно начнёт расспрашивать того о детстве, об учёбе, о фельдшерском пункте — работы здесь непочатый край. Только всё это — как и сам факт того, что Марк идёт на эту встречу, — подсознательно, внутренне напрягало.       На то было множество причин. Как минимум, общаться с людьми и втираться в доверие, имея более чем корыстные цели — Женино участие в съемках по умолчанию казалось необходимым, — Марк ненавидел. Что ещё хуже — делать этого он совершенно не умел.       Как максимум, и это куда более существенная проблема — природу своих симпатий, возникающих к людям нередко, он хорошо знал. И сейчас, дольше нужного простояв у зеркала перед выходом, нервно поправляя одну-единственную прядку, торчащую на макушке, Марк вполне конкретно понимал, что хочет произвести впечатление. Хочет понравиться.       Потому что Женя ему ужасно нравился. То, что Женя, осаждавший тяжелыми, надменными взглядами, не просто интересовал — очевидный вывод, от которого уже не скрыться.       Хотя он честно пытался. Пытался списать немоту, нападающую при встрече, на то, что перед новым знакомым просто не хотелось облажаться. Пытался списать влажные от волнения ладони на то, что здесь, в этой деревне, у него всё шло с трудом — и с новыми людьми он подсознательно ждал трудностей.       И, надо сказать, дождался. Только совсем не тех, о которых думал изначально, и созданных, между прочим, самостоятельно. Зуд в коленях, начавшийся ещё с порога Самаринского дома — только вина Марка. И только его проблемы, с которыми придётся разбираться в одиночку.       Можно подумать, что это первая симпатия, назревшая не в том месте и не в то время. Таких ситуаций было столько, что не сосчитать — и с девчонками-коллегами, у которых он не сразу замечал обручальные кольца на пальцах, и с парнями, у которых, проходя мимо, он обнаруживал фото с девушками, вставленные в рамку на рабочем столе.       И ничего, справлялся же. Пару часов оглушительного разочарования, потом — пару дней немыслимых душевных терзаний и сетований на судьбу, потом — смирение и начало новой жизни.       Здесь план был такой же. Сделать вид, что ничего не произошло, не лезть туда, куда не звали — хотя трудно сказать, смотрят ли люди на других людей так, как смотрел на него Женя, без весомого на то повода, — и как-нибудь перебиться до отъезда, где никаких шансов бередить взбаламученное сердце уже не будет.       Пусть и сейчас, то ли от жалости к себе, то ли от того, как давно в жизни не было нормальных отношений, навешивать ярлык «обнадёживающего» хотелось на всё, что попадалось под руку. Видеть в их разговорах, простых и ни к чему не обязывающих, ту манеру неприкрытого флирта, от которой внутри всё натягивается струной, искать между строк те моменты, где каждое слово превращается в завуалированное прощупывание почвы — ведь не могла же ему и вправду почудиться та улыбка, с которой Женя пошутил про «красивое лицо». Не могло же ему показаться, что Женя глазами смеялся, когда видел, как тяжело Марку даётся обычное человеческое общение.       Он ведь наверняка всё понял — Марк и сам знал, что этим самым лицом выдаёт всё, о чём думает.       Сам знал, что стоит сейчас на перепутье — с точки, в которой он уже сейчас, ещё не дойдя до фельдшерской, не может сдержать эту идиотскую, нервную улыбку, есть только два пути.       Один из них — остановить себя вовремя, ограничиться вежливыми кивками и совместной (это в лучшем случае) работой, и убедить самого себя, что ни перспектив, ни смысла в этой затее нет.       А ещё лучше — убедить себя, что симпатию к Жене он выдумал, измучившись от одиночества, и на самом деле краснеет и потеет от того, как ему нравится в Солнечном. Так у него, что называется, стоит на работу — такой он, как говорится, сотрудник месяца. Совершенный фанат своего дела, слегка потерявший голову от новой локации, которую последовательно раскрывает в интервью и подсъёмах. И ни о каком конкретном Жене определённо речи не идёт.       Есть и второй путь — в котором убедить самого себя в безнадёжности предприятия не получится, отмахнуться и силовым приёмом выбить из головы дурь — тоже. И это, наверное, самый паршивый сценарий, потому что влюблялся Марк редко — но каждый раз очень сильно.       До того сильно, что от интереса, искреннего и совершенно безобидного, всё начинало затягиваться, разрасталось всё сильнее, превращалось в нездоровую, не отпускающую одержимость. До того, что всё вокруг поступательно, неторопливо стиралось подчистую, оставляя только одного человека в самом центре собственной жизни. Так было всего дважды — и оба раза не отпускало годами.       Сказать, был ли это тот случай — когда впереди маячили искренние, вполне конкретные страдания — пока не получалось. И если это оно, то надо, кажется, хватать ноги в руки и бежать как можно дальше, пока не стало поздно. Уж точно не продолжать идти вперёд, загадочно улыбаясь сидящим на покосившихся заборах воробьям.       Всё, что он знал сейчас — то, что в компании этого парня, так некстати оказавшегося здесь — или всё-таки некстати здесь оказался сам Марк, — ему было тяжело усидеть на месте, и тяжело вести себя так, как обычно он ведёт себя с героями.       Этого не должно было случиться — этого интереса, этой настойчивости, с которой Марк продолжает поддаваться на собственные же предлоги, и обивает пороги чужой территории. Даже близко не представляя, что будет делать дальше — когда окажется вдавленным в другого человека вплотную, так крепко, что не сможет дышать.       Вот так, за короткую аналитику, проведённую по дороге, единственным выводом стало то, что стоило бы остановиться, одёрнуть себя и ударить по рукам. Но он, естественно, не останавливался, и шёл к фельдшерскому пункту по знакомой дороге, поднимая дорожную пыль. Пускал на самотёк, как умел.       Надеялся, что обойдётся по наитию. Получится и найти подход, и подружиться, и договориться о чужом участии в съёмках, не наделав глупостей — потому что вчера Женя улыбался ему так, словно и не собирался закрываться. Улыбался так, словно к Марку расположен.       А сила воли никогда не была сильной стороной. И отказать себе в том, чтобы сделать ещё один короткий шаг вперёд, ответить на долгий взгляд долгим взглядом, Марк уже не мог.       Каждая симпатия, тем более — та, где в жизни незнакомого человека совершенно безграничный, неизученный мир, никогда не оставляла его равнодушным. Не давала отказаться от шанса пройти дальше, изучить дебри чужих мыслей и чужих слов.       Он лез туда, в эти дебри, не думая ни о чём — пусть и догадывался, что ничем хорошим это закончиться не может априори.       И поэтому же, крутя одни и те же мысли на уме по десятому кругу, он простоял перед дверью фельдшерского пункта сильно дольше нужного — то берясь за ручку, то отпуская.       Осматривался, глазея на открывающиеся отсюда холмистые призраки улиц, отвлекался на слепяще-белых капустниц, перелетающих с куста на куст. Твердил самому себе, что отступать поздно — ведь уже подорвался к пяти утра, и сдаваться после такого — себя не уважать.       Хоть он, наверное, перестал уважать себя в тот момент, когда задумал втереться в доверие, чтобы уговорить того на съемку. Уже не имеет значения, остались ли съёмки хоть малейшим интересом — влез в это болото он вполне осознанно, не представляя, как будет выбираться.       С этой мыслью, слегка отдающей отчаянием, он резко и с силой дёрнул тяжелую железную дверь — с удивлением обнаруживая, что та наглухо закрыта.       Подёргал ещё пару раз, коротко осмотрелся — но никого вокруг не было. Постучал — тихо, громче, с силой, — но не услышал внутри никаких звуков.       Да, кажется, подвох всё это время и вправду был.       Дело за малым — понять, в таких случаях делать, и как поступать.       Может, Женя просто не захотел приходить? Может, Марк зря не уточнил место встречи, и тот ждёт его возле дома Самарина? Женя этот, впрочем, не должен знать, где Марк живёт — вариант с тем, что они разминулись, отпадает.       Остаётся примерно тысяча других вариантов, о которых стало лениво даже думать. В пять-то утра.       Окончательно растерявшись, он отошёл от фельдшерского пункта, глядя по сторонам. Впереди, между кустистыми, заросшими участками, пестрела красная крыша, про которую говорил Дима — и чувствуя, как от отчаяния начинает звенеть в ушах, Марк обречённо двинулся в её сторону.       Если и там не откроют, значит, проблема решится сама собой. Кириллу можно будет в красках описать, как жестоко с ним обошлись, и предложить впутать в съёмки фельдшера своими силами. Если не откроют, то и вопрос с симпатией, в самый неподходящий момент вмешавшейся в жизнь, можно будет закрыть — потому что лучшего способа отшить и придумать нельзя.       Марк подумал — он был бы рад, если бы узнал, что Женя, не пришедший на встречу, его так просто отшил? Или всё-таки расстроился бы, приняв это за личное оскорбление?       Трудно сказать, остались ли вещи, которые Марк может принять за личное оскорбление, столько времени проработав в медиа. И с Кириллом. И то, и другое достаточно закаляет характер, чтобы на мелочи вроде оскорблений, игнорирования и пропущенных встреч он перестал обращать внимание.       Так и думая о своём, он шёл по пустынным, голым улицам, окружённым лишь зеленью садов — и почувствовал себя, ничуть не преувеличивая, единственным человеком на Земле. Единственным, кто в этом отрезке времени есть.       Вокруг не было ничего, что напоминало бы о том, как текла жизнь обычно, вокруг не было никого, кто мог бы заставить думать о сказанном и волноваться о недосказанном. Вокруг были брошенные дома, пыль и редкие отзвуки проснувшихся птиц, снующих по кронам деревьев за каждым его шагом.       И этого вдруг оказалось достаточно, чтобы в мыслях хоть ненадолго установилась звенящая, гулкая тишина.       На одном из старых домов, стоящих по этой улице, он засмотрелся на резные наличники, за которыми зияли тёмные, обрамлённые битым стеклом окна. Забор, покосившийся, но ещё стоящий, не давал подойти ближе, и Марк остановился, упираясь ладонью в шатающийся зуб штакетника, всматриваясь в то немногое, что осталось от чьей-то долгой, насыщенной жизни.       Фантазия в тишине и прохладе улицы, до конца не проснувшейся с рассветом, разыгрывалась — и легко представлялись тени, скользящие за битыми стёклами, силуэты тех, кто жил здесь сколькими-то годами ранее. Тех, кто сидел на проломленной от времени лавке, остов которой ещё виднелся в густой траве возле дома.       Марк, зависший у чужого, незнакомого забора, думал о том, что всё-таки не сможет передать это всё словами — так прямо и в камеру. Даже сам не был уверен, что чувствует это место достаточно — то, что бередит в груди это запустение и покинутость, это светлая грусть или простая, ноющая тоска?       Дом Жени оказался ближе, чем казалось от фельдшерского пункта. Небольшой, прибранный участок, закрытый кустистой, уже отцветшей сиренью, на первый взгляд сильно не отличался от хозяйств Самариных или Алиевых. Растерявшись, Марк так и остановился перед калиткой, глупо разглядывая тропинки и клумбы, аккуратно разбитые возле дома, и высокую липу, закрывающую часть крыши.       Понятия не имея, что делать дальше.       Не прошло и пары минут — только подумав, Марк сообразил, что его было видно из окна, — из дома, осторожно и неприветливо, выглянула незнакомая женщина. Она посмотрела на Марка с расстояния, какое-то время подумала — и, словно что-то для себя решив, отошла от крыльца, робко шагая навстречу.       — Здравствуйте, — Марк начал, переминаясь с ноги на ногу. — Здесь же Женя живёт?       — Кто вы? — та негромко ответила, всё ближе подходя к калитке — но явно не собираясь открывать.       — Меня зовут Марк, мы от Последнего канала, снимаем репортаж, — он проговорил обычный заученный текст, но сам себя оборвал, вздыхая: — Ну, сейчас не снимаем. Мы с Женей договаривались встретиться часов в пять-шесть.       — Уверены, что утра? — та вдруг спросила, коротко, неуверенно улыбнувшись — и в уголках глаз у неё собрались такие же лучики морщинок, как у самого Жени. Почему-то именно это убедило в мысли, что перед ним — Женина мама, а не кто-то ещё. — Женя ещё спит. Точно ничего не перепутали?       — Точно, — Марк пожал плечами, прикидывая — ну, либо над ним поиздевались, что вполне вероятно, либо Женя, человек дела, попросту перетрудился и не смог вовремя встать. Оба варианта похожи на правду, и оба — паршивые. — А когда он обычно встаёт?       — Да его раньше семи не поднимешь, — та пробормотала, шагая к калитке, и отворила её, приглашая Марка зайти. — Что-то вы, наверное, не так поняли. А сильно надо?       — Не знаю, — это всё, что Марк смог ответить, вместо хоть сколько-то убедительных аргументов. — Наверное, сильно.       — Это вы с Москвы приехали, да? Извините, я не представилась даже, меня Валентина зовут. Валентина Николаевна, — она выглядела не менее уставшей и не менее растерянной, чем сам Марк, но, кажется, ободрилась, закрывая за ним и приглашая пройти. — Мне говорили же, что вы приехали. Совсем забыла.       — Простите, что помешал, — он отозвался, слабо улыбаясь. — Наверное, мы с Женей как-то друг друга не поняли.       — Хотите, я его разбужу? — Валентина заговорила, кивая на дом, и приглашающе махнула рукой, шагая вперёд. — Или сами разбудите. Он спит там, как обычно. Он к восьми же обычно встаёт. Ну, к семи, но просыпает иногда. Я за ним-то сильно не слежу.       Она уверенно зашагала к крыльцу — Марку, зависшему посреди сада, ничего не оставалось, кроме как пойти следом. Дом у них оказался больше, чем у Самарина, и совсем по-другому построенным — наверняка современнее, чем добрая половина местных хозяйств. Валентина остановилась у входа, запуская внутрь — и указала рукой на одну из дверей в самом углу.       — Там его комната. Разбудите сами, хорошо? Он на меня потом весь день ругаться будет, если к нему с утра полезу, — та вдруг разоткровенничалась, улыбаясь уголками губ, и, подхватив с пола какое-то ведёрко, пошла во двор: — Я в саду буду, если что понадобится.       Вот так просто — и он снова оказался не пойми где, не пойми почему, и — внезапно — один. В чужом доме. Совершенно не представляющий, как в таких случаях следует поступать.       Марк, так и стоя вполоборота, смотрел за тем, как она скрывалась в дверном проёме, и не решался пошевелиться. Не решался сделать и шаг вперёд, туда, где должен был быть Женя — и не решался догнать её, чтобы занять появившееся время разговором. Может, Валентина окажется сговорчивее сына?       Он так и топтался на одном месте, пока не понял, что вся эта сцена — взаправду. Что ничего не изменится, пока он сам не начнёт действовать.       Оставив пыльные кроссовки на коврике, Марк осторожно прошёл по залу — места здесь было больше, чем то, к чему пришлось привыкать в последние дни, но широкий стол и высокие, уходящие в потолок шкафы, выкрашенные в желтовато-коричневый, ощущению простора не способствовали. По углам — вазы со странными цветами, на стене, прямо перед ним — незнакомая картина с пейзажем, даже близко не напоминающим Солнечный.       Дом — богатый, если сравнивать с остальными. Марк в нём — лишний настолько, насколько это возможно. Ноги в глупых носках с ананасами — нелепые на красном шерстяном ковре.       У комнаты Жени, закрытой, но не запертой, он остановился, прислушиваясь. Тишина.       Поборовшись с собой, тихо, едва касаясь костяшками древесины, пару раз постучал — ожидаемо, не дождавшись ответа. Какое-то время посомневавшись, решил заглянуть одним глазком, и сам себе не смог объяснить, зачем. Когда Марк слабо нажал на ручку, то та без усилия поддалась — практически беззвучно.       Он приоткрыл, всматриваясь внутрь, в темноту чужой комнаты. Успел разглядеть завешанные окна, из-за которых щелями пробивался дневной свет, и успел заметить край кровати, где под одеялом и вправду кто-то лежал. Кто-то — очевидно, Женя. А так — обычная комната, и никаких примечательных деталей, что бросились бы в глаза, в ней не было.       Так и не решившись на большее, наругав себя за непрошенное вторжение, Марк медленно прикрыл дверь, оставшись в зале. Осмотрелся, ещё раз оценил широкий обеденный стол — и подошёл к нему, робко отодвигая стул и присаживаясь. Перед носом — скатерть, миска с конфетами, набитая доверху, и стеклянный кувшин с водой, помутневший у дна.       Сидеть — неудобно, быть здесь — неудобно, перед Женей — неудобно, перед его мамой — тем более. И, что обиднее всего, ни одному из всех этих «неудобно» не находилось оправдание.       Марк вздохнул, упираясь локтями в стол. Решил, что так будет правильнее — хотя бы попытаться сыграть в приличие. В любом случае, он никуда не торопится — будучи здесь, в своем собственном безвременье, только условно названном командировкой.       Хотя дела у него, естественно, есть — к обеду они должны были зайти к Алексею Николаевичу, потом — переснимать подводки. Эти два пункта в идеале заняли бы пару часов, но зная дотошность всех троих — и Кирилла, и самого Марка, и даже Глеба, переваривающего большинство недовольств молча, — им всё равно придётся угробить с полдня, и до вечера держаться на ногах, добивая материал.       Работы всё ещё много. Успехов — категорически мало. Один из главных провалов — то, что человек, способный стать визитной карточкой фильма, спит в соседней комнате, и никем становиться не планирует.       Марк зажал лоб ладонью, устало растирая его, и задел пластырь, что снова начал отклеиваться. Огляделся, пытаясь найти зеркало — но разглядел только семейные фотографии, висящие по стенам.       Желание подняться, рассмотреть их поближе, Марк подавил из-за банального страха — он и самому себе казался страшно навязчивым, а ходить здесь, как в музее, представилось совершенно невежливым. Поэтому снова уткнулся лицом в ладони, так и сидя за столом, и попытался прикинуть, сколько часов придётся провести в чужом доме.       От скуки он даже достал телефон, на всякий случай взятый с собой, и убедился, что дело — дрянь. Без двадцати шесть, отсутствие связи, половина батареи и фотография полотна Баскии на обоях. О том, что существует высокое искусство, галереи и проспекты, такси и фонарные столбы, Марк начал стремительно забывать. Вся его жизнь вместе с бытом сузилась до трёх улиц, шести человек, что встречались ежедневно, и небольшого участка холмистых полей, окруженных тайгой и степями.       Входная дверь скрипнула. В дом зашла Валентина — и, заметив Марка, смиренно сидящего за столом, замерла в удивлении.       — Не проснулся? — она спросила, прикрывая за собой дверь.       — Я не стал будить, — Марк пожал плечами, бросая короткий взгляд на дверь. — Решил дождаться, когда он сам проснётся.       Та закусила губу, ещё помялась на пороге, с непониманием рассматривая Марка. Сдавшись, сбросила с ног резиновые тапочки, проходя к кухне.       — Что же вы не сказали, — Валентина заговорила с искренним расстройством в голосе: — Я бы вам хоть сразу чаю навела, вы же не завтракали, наверное. Чай пьёте? — она продолжила, уже гремя посудой, — Сейчас, сейчас.       Марк виновато потупил взгляд. Чувствовать себя лишней деталью в цельной картине в последнее время приходится до перебора часто.       — Вы про нас фильм снимаете? — она продолжила разговор сама; на фоне тихо загудела плита.       — Вроде того. Рассказываем про то, как люди живут, — Марк пробормотал, с трудом подбирая слова. — В разных местах.       — Лена мне говорила, — та улыбнулась. — Здорово. Всегда интересно, когда приезжают новые люди.       — Мы предлагали Жене поучаствовать, но он не хочет, — Марк продолжил чуть тише. — Было бы очень интересно узнать его лучше.       — Я бы, может, хотела его поругать, сказать, что нужно использовать все возможности, — она сделала паузу, вздохнув, и продолжила: — Но и понять его могу. Если не хочет, значит, уверен, что так будет лучше. А ему виднее.       — Я тоже так думаю, — Марк согласился, но это был дежурный, вежливый ответ. — Всё-таки у него очень интересная… профессия.       — Женя горит медициной, — та заговорила твёрже — шумящий чайник начал затихать. — Это его стихия, его страсть. Сколько там, месяц, что ли, до конца подачи документов. Он у нас экзамены отлично сдал, дай Бог, чтобы поступил, — она снова вздохнула, и подошла к столу, опуская на него полную кружку. — А там и большой город, и возможности.       — Так он уже… поступает? — Марк переспросил, благодарно кивая на чай, и снова нахмурился. — То есть, скоро уедет?       Валентина, услышав вопрос, отвела глаза.       — Дай Бог, — она повторила, слабо улыбнувшись. — Пока только документы подал. Мне его точно разбудить не надо? Вы смотрите, что так сидеть-то. Некрасиво это.       — Я не тороплюсь, — Марк резче нужного покачал головой. — Всё хорошо.       — Знаете, как непривычно, — Валентина вдруг опустила взгляд в скатерть, нервным движением смахивая со стола невидимую пыль. — Непривычно, что гости пришли к Жене. Вы меня аж в те годы его школьные вернули. Когда дома галдёж, беготня, холодильник потрошат. Только и успеваешь обернуться, как калитка хлопает — кто-то опять к Женьке прибежал.       Она не переставала улыбаться, всматриваясь куда-то сквозь.       — Последние годы-то живём, как отшельники. Димка есть, Лизочка, Саша. Но сами понимаете, это же взрослые люди. И Женя сам — взрослый. А у меня всё сердце не на месте. Одиноко же ему, наверное. А всё наша вина, что так и не решились тогда перебраться. Хотели, думали — и всё просидели на одном месте.       Марк кивнул, не зная, что сказать в ответ. Не был уверен, что отвечать нужно.              — Раньше-то ещё казалось, что есть какие-то перспективы. Здесь, конечно, работать негде, но Береговое рядом есть. Как-то вот перебивались, — заговорившись, не глядя на Марка, она покачала головой. — Сейчас, конечно, я бы здесь не оставалась. Если бы знала, как всё оберётся.       — Что-то конкретное изменилось? — Марк осторожно спросил.       — Осознание пришло, — она горько усмехнулась. — Что дети вырастают. И у детей потребности свои. Не всем, как нам, по душе такой образ жизни. Когда мы молодыми были, так тут и жизнь кипела, и работать было где. И поля, и колхоз ещё жил, и производство даже рядом было. Тут виноводочный ведь неподалёку, — она махнула рукой, не глядя, — До него аж автобус ходил. Автобус, представляете? Дороги были. Настоящие, хорошие. Мы ездить могли.       — Как давно это было?       — Давно, — Валентина уклончиво улыбнулась. — Очень давно. Но я, честно, и подумать не могла, что так стремительно-то всё позакрывают. Что поля бросят вот так, бесхозными. Что технику нашу заберут. Землю, вон, повыкупали всю — а на ней леса растут. Никому дела нет.       Марк кивал, пытаясь решить самую сложную задачу, с которой только мог столкнуться — в пять часов утра запомнить информацию, которую ему последовательно и с чувством выдавали.       — Так спокойно на душе, когда кто-то приходит, кто-то интересуется, — она продолжила, но резко остановилась, меняясь в лице — от спокойствия и мечтательности к какой-то особой, насмешливой ухмылке.       Сзади скрипнула дверь. Марк обернулся на звук, тут же видя, куда смотрела Валентина — прямо в проходе, взлохмаченный и помятый со сна, стоял Женя, и, словно впав в ступор, глядел на них по очереди.       — Доброе утро! — Валентина воскликнула, кивая на стол. — К тебе гости, а ты спишь!       Женя не сразу отреагировал — ещё какое-то время постоял в сонном оцепенении, а потом, нахмурившись, тихо спросил:       — Ты реально пришёл?       — Доброе утро, — Марк отозвался, уже понимая — над ним просто поиздевались. — Не должен был?       — Нет, просто… — Женя поморщился, потирая лицо ладонью, и быстро закончил: — Сейчас.       И вернулся в комнату, закрывая за собой.       — Ох этот Женя, — Валентина вздохнула, мягко улыбнувшись Марку напоследок, и пошла к выходу: — Я пойду работать, хорошо? Зовите, если что понадобится.       Так невозмутимо, словно Марк не был незнакомцем, сидящим в её доме, ждущим, когда соизволит выйти на разговор её сын, дежурящий в деревенском фельдшерском пункте.       Будто ничего особенного во всей этой сцене не было.       Прошло ещё с пару минут, прежде чем Женя вышел из комнаты — но тут же зашёл в другую.       Ещё через несколько минут он всё-таки вышел в зал, и, словно стараясь не обращать внимание на Марка, подошёл к кухне, заливая растворимый кофе водой из давно вскипевшего чайника.       Марк наблюдал со спины — за тем, как тот доставал молоко из холодильника, за тем, как тот брал из хлебницы упаковку печенья, и, водрузив её в одну руку, а кофе — в другую, невозмутимо двинулся к столу.       Печенье он положил между ними. И сел напротив, ещё перемешивая кофе чайной ложкой. Пряди волос на лбу слиплись от воды, щёки ещё блестели — он только умылся. Марк почему-то улыбнулся, хотя Женя ещё ни разу не поднял на него глаза.       А теперь — именно тогда, когда Марк не сдержал улыбку — поднял.       — То есть настолько хочешь меня узнать? — Женя хмыкнул, но в ответ не улыбался. — Я думал, что скажу про пять утра — и ты не придёшь.       — Ты недооцениваешь мою дотошность.       — Во сколько ты пришёл?       — В полшестого был у фельдшерского пункта.       — Тебе делать нечего, — Женя вздохнул, как-то осуждающе качая головой. Небрежно поправил чёлку, не поднимая глаза, какое-то время задумчиво всматривался в кружку — и, будто что-то для себя решив, слабо улыбнулся.       Марк подумал самую худшую мысль из всех возможных — о том, что Женя, сидящий перед ним, совершенно очаровательный, когда так улыбается.       — Ну, да, — он подал голос, стараясь не поддаваться соблазну сказать что-нибудь не то, сделать что-нибудь чересчур. Хотя очень хотелось. — Я же сюда и приехал с целью… знакомиться.       — И что, как тебе Солнечный? — Женя тут же спросил, поднимая глаза — с таким строгим интересом, словно ответ, каким бы он ни был, мог многое решить.       А Марк, заставивший себя встать в пять утра, задрался отвечать по скриптам, и даже не попытался подумать перед тем, как открыть рот.       — Странно, — он ответил, не следя за чужой реакцией. — Вроде и нравится, но очень… сложно. Такое ощущение, будто я здесь очень лишний. И казалось, что будет легко обо всём рассказать, со всеми разговориться. Даже не готовился толком. А по итогу ничего не получается. Вернее, получается, но не так, как хотелось.       У Жени, впрочем, особой реакции не было. Он просто внимательно слушал, а когда Марк договорил — сухо кивнул в ответ. Если это был контрольный вопрос, то с оглашением итога экзамена как обычно решили повременить.       — А как хотелось? — Женя продолжил.       — Не знаю. Динамично, коротко. Может, весело. Хотел веселья, — Марк красноречиво показал на пластырь, — Подбил лоб.       — По-моему, получилось ещё веселее, — тот хмыкнул в кружку, протягиваясь за печеньем, и кивнул на пачку: — Ешь, что ты. Я нам обоим принёс.       Марк, подавивший первый порыв инстинктивно отказаться, неуверенно вытянул печенье из пачки. Чай в кружке не был сладким, он такой пить не привык, но сказать об этом и попросить сахар почему-то не хватало духу.       — Если хотелось вот так, — Женя заговорил первым, не давая затянуться неудобной паузе, — То как тогда получается?       — Грустно, — Марк слабо улыбнулся. — И беспорядочно. И… медленнее. С кривым лицом теперь везде. Повествование рваное, разговоры все натянутые и нелепые. Нет, есть некоторые удачные, прям по-настоящему удачные, но всё остальное… Понятия не имею, как мы это будем собирать.       — Почему так? — тот невозмутимо спросил, выглядывая из-за бортиков кружки. — Почему плохо получается?       Все вопросы, которые Женя задавал последовательно, одновременно казались вполне ожидаемыми и совершенно странными. Скользнула мысль о том, что ему, возможно, всё-таки захочется поучаствовать — и скользнула мысль, что ход съемок — единственное, что они могли обсудить, не зная друг о друге ничего, кроме имён и рода деятельности.       — Потому что… — Марк начал, но споткнулся. Подумал совсем чуть-чуть, дал себе считанные секунды — Женя молча ждал продолжения. — Потому что я переоценил свои силы и недооценил тему. Не подготовился. И представлял себе всё совсем по-другому.       — Я надеюсь, ты не собираешься предлагать мне спасать ситуацию, — Женя вдруг усмехнулся.              Марк не собирался — а теперь об этом подумал.       — Нет, — он вздохнул, отпивая чай. Горячий, несладкий — всё, как он не любит. — Нет, было бы отлично, конечно, но не собираюсь.       — Спасибо, — тот в ответ улыбнулся — снова так легко, что у Марка, давно заметившего в улыбке что-то, что туда не закладывают просто так, ёкнуло в груди. Было трудно держаться стеной, когда ему так улыбались. — И что, ты пришёл просто пообщаться?       Всё шло катастрофически плохо.       — Да, — Марк пожал плечами. — Вот, с мамой твоей поговорил. И с тобой поговорить хочу.       Он перестал понимать, когда говорил правду, а когда юлил — и сам начал забывать, зачем на самом деле шёл сюда к пяти утра.       Знал только, что перестал о раннем подъёме жалеть, и знал, что если Женя будет говорить с ним вот так ещё пару часов, то он не сдвинется с места, пока Благов не вытащит его из-за стола за руку.       Он почему-то, не представляя, почему, чувствовал, что делает всё правильно. Хоть и отдавал себе отчёт в том, что безнадёжно рушит график, тратит впустую время, которое мог бы провести за съёмкой кого-нибудь весёлого, разговорчивого и открытого.       Нет, он делает всё неправильно — и вряд ли будет об этом жалеть.       — Боюсь представить, что могла рассказать моя мама, — Женя коротко закатил глаза, но совсем беззлобно — ничуть не теряя теплоту в голосе. — Она иногда любит поболтать.       — Можно считать, что ничего она мне и не рассказала, — Марк ухмыльнулся, пожимая плечами. — Вы похожи.       Женя молча поднял взгляд — то ли с вопросом, то ли с невысказанным замечанием, которое у Марка не получилось разгадать.       Пока висела эта короткая пауза, почему-то совсем не давящая, он пользовался возможностью рассмотреть каждую мелочь в мимике, каждую деталь во внешности — и то и дело приписывал к ней рамки девять на шестнадцать.       Сразу же, впрочем, мысленно их прогоняя. Давить не хотелось. Выкручиваться, чтобы добиться чего-то, чего он сам толком не хотел — тоже.       И смотреть на него хотелось и вот так, без тисков кадра. Смотреть на него было почти так же приятно, как без конца всматриваться в битые стёкла в окнах брошенных домов — это пугало до мурашек по коже, это вгоняло в необъяснимую, тягучую тоску, но почему-то чертовски завораживало.       В Жениных глазах, с каким бы спокойствием он ни смотрел в ответ, тоже была тоска, пускающая на уме целые хороводы из мыслей, к которым Марк ни в какой ситуации не пришёл бы в Москве, сидя в опен-спейсе с видом на центр в панораме.       — Будешь сидеть и таращиться на меня? — Женя вдруг проговорил, сводя брови.       В голосе, дрогнувшем, как от волнения, снова повеяло холодом.       — Прости. Это привычка, — Марк послушно отвёл глаза, тут же зачем-то коротко глянул на Женю ещё раз — и снова их отвёл. Решил, что ситуацию нужно спасать: — Расскажешь, почему медицина?       — У вас даже вопросы одинаковые, — Женя резче оборвал, отодвигая от себя кружку. Плечи едва заметно расправились — как у Самарина, когда они впервые встретились. — Хоть бы что-нибудь ещё придумали.       — Что? — Марк нахмурился в ответ, не уловив, в какой момент свернул не туда. — О чём ты?       — Приезжали уже до вас, — тот неохотно проговорил, отворачиваясь. — Такие же желающие снять репортаж про деревенского подростка, борющегося за фельдшерский пункт.       — И как у них успехи? — Марк осторожно спросил, поймав себя на неприятном, колющем ощущении минного поля под ногами.       — У них — прекрасно. Только выставили меня идиотом, который лечит стариков без разрешения и без образования, — Женя нахмурился сильнее. — Надеюсь, ты не забыл включить диктофон.       — Я могу вытрясти карманы и показать телефон, — уязвлённый недоверием, Марк сдержал порыв ощетиниться в ответ. — Если для тебя это важно.       — Хорошая память?       — Я сказал тебе, что не буду записывать, — он ответил резче. — И я не буду.       — Тогда зачем ты пришёл?       — Пообщаться, — Марк повторил. — С тобой. Потому что хочу. Не для работы.       — А для чего? — тот давил.       — Это человеческий интерес, — он продолжал парировать, хотя чувствовал, что честен не до конца. Злило это ещё сильнее.       — С чего бы взялся интерес? — Женя смотрел в глаза, ни на секунду не отвлекаясь — и говорил так, словно сам для себя знал ответы на все вопросы. — Ты сюда по работе приехал.       — Может, ты мне нравишься? — Марк выговорил, не давая тому закончить мысль. — Вот и весь интерес.       И сам же запоздало понял, как звучал наспех подобранный аргумент, вырвавшийся из него, как ругательства от удара мизинцем об тумбочку. Незапланированно, экспрессивно и совершенно глупо.       Зато сработал этот аргумент отлично — потому что Женя застыл, так и глядя на Марка в упор.       И мучительно, невыносимо долго молчал, не моргая.       Марк открыл рот, порываясь сказать что-то ещё. То ли сгладить углы, объяснив, что под «нравишься» он, естественно, имел в виду самую обычную человеческую симпатию, не подразумевающую ничего, кроме желания поближе познакомиться. То ли перевести всё в неудачную, но всё-таки шутку, без всяких двойных доньев и скрытых посылов.       Но он продолжил молчать, не найдя вариантов — ни чтобы сгладить, ни чтобы отшутиться. И из-за этого, из-за этой протянувшейся немой паузы, ситуация резко ухудшилась. Теперь сказанное окончательно звучало так, как по плану звучать не должно было.       — В каком смысле? — Женя спросил, не меняясь в лице.       Это был самый очевидный вопрос, на который так просто дать правильный ответ — но Марк, так и не придумавший пути отступления, окончательно впал в ступор.       В голове — толпы мыслей. О том, что Женя не стал бы уточнять, если бы никогда не допускал подобных сценариев. Он бы понял это по-другому. Понял бы так, как должен был понять по задумке. Не так, как это прозвучало.       Теперь — жечь или топить.       — Не знаю, как это сказать, — Марк выдал первое, что сошло бы за уместный ответ. — Во всех смыслах, наверное.       — Во всех? — тот процедил.       Он определённо понимал всё.       — Я, наверное, сморозил ерунду, — Марк поправился, глупо почёсывая затылок. — Ну, да. Во всех смыслах.       И только сейчас, с жаром по ногам начала подниматься волна осознания — какого масштаба кашу он заварил. Потому что, разнеженный толерантностью московской богемы, он понёс свои устои туда, где за них вполне могли закопать под берёзой, не поминая.       Дамокловым мечом над ним взвесилось всё — слух, который расползётся по крошечной деревне за пару часов, скандал, который прогремит на весь интернет за пару дней, вылет из редакции канала с позором, гонения и насмешки, эмиграция, молчаливое сочувствие от Кирилла, что хоть и был мудаком, но всегда был дальновидным.       В отличие от Марка, который только что себя похоронил.       Он почувствовал, что побледнел.       Он почувствовал, что прямо сейчас придётся бежать к реке — потому что в таких ситуациях проще топиться, чем разгребать все последствия.       Блядь.       — Если у вас теперь такие методы втираться в доверие, то это очень низко, — Женя вдруг пробормотал, по-прежнему не сводя с него глаз. Колючих, холодных — лишенных и тени доверия. С другой стороны, у них не было ни единой причины доверять друг другу — Марк и самому себе бы не доверился, встретив такого человека на улице.       А вот у него Жене, кажется, были все поводы доверять. Потому что это — самый мягкий ответ, который можно было ожидать.       Это — самый благоприятный исход, который можно было ожидать.       Это — спокойная реакция.       — Нет никаких методов, — Марк осипло выговорил.       Женя, сидящий напротив, молчал. И от этого не становилось ни лучше, ни хуже — понять, что творилось в его голове, не получалось и при всём желании.       Понять, придётся ли топиться — тоже.       — Прости, — Марк выдал, только сейчас сообразив, что нужно выкапываться. — Прости, что это так прозвучало. Слушай, я не это имел в виду. Ну, не то, что ты мог подумать. Я не собираюсь делать здесь... Ну, я не хотел сказать чего-то такого.       Женя слушал его молча. Невыносимо молча.       — Не подумай обо мне ничего такого. Могло показаться, что я, — он запнулся, заметив, как Женя коротко вздохнул — и замолк, подумав, что тот скажет что-то ещё. — Я не это хотел сказать.       Хоть что-то, что стало бы определённым — неприязнь, ненависть, равнодушие, насмешка.       Хоть что-то, что имело бы окрас.       — Ты издеваешься надо мной? — Женя вдруг спросил.       — Нет, — Марк выдал так быстро, что между их репликами пронеслись какие-то доли секунд. — Нет, нет, нет. Я просто придурок, который не умеет разговаривать, и наговорил всякой чуши, которая неправильно звучала. Я просто хотел познакомиться с тобой и узнать тебя лучше, и не хотел, чтобы это выглядело так... плохо. Я не...       Всё это время на Женином лице и вправду было каменное спокойствие — или оцепенение — не выдающее ни неприязни, ни понимания. Только ледяное равнодушие, показавшееся страшнее, чем чистая злоба.       — Ты откуда-то знал? — Женя снова задал вопрос, но голос, тихий и почти испуганный, прозвучал совсем иначе.       — О чём? — Марк, воспринимающий каждое слово как потенциальный выстрел в голову, окончательно потерял нить. Перестал понимать.       Тишина между ними натянулась до треска.       — Что ты обо мне знал? — тот спросил с напором. — Что ты знаешь?       — Ничего, — Марк заговорил, напрягаясь. — Ровным счётом ничего. И сейчас знаю ничего. Ничего не знаю.       Сзади, то ли окончательно убивая все надежды на определённость, то ли спасая их от того, как мог схлопнуться сгустившийся от напряжения воздух, заскрипели доски крыльца.       — Ты просто так это всё сказал? — Женя торопливо договорил, стараясь успеть — скрипы на крыльце продолжались.       — Я сморозил чушь, — Марк повторил, опуская голос. — Но я... Ну, я всё ещё хочу тебя узнать. И я сказал правду, но не в том смысле, в котором...       Дверь за спиной, тяжело проезжая по доскам, открылась — Марк не оборачивался, но слышал, как с тяжелым дыханием в проходе остановилась Валентина.       — Извините, — она мягко проговорила — улыбку в её голосе тоже было слышно, даже не смотря. — Надеюсь, не помешала. Забыла перчатки забрать.       — Нет, не помешала, — Женя делано улыбнулся, поднимая на неё вполне расслабленный взгляд — и не глядя на Марка. — Марк уже уходит. Да, Марк?       Марк, ожидавший многого, но не этого, приподнял брови.       — Да, — он подал голос, теряясь, с трудом соображая. — Да, мне уже пора. Ещё снимать.       — Здорово пообщались, — Женя коротко глянул на него, поднимаясь из-за стола — и, господи, снова улыбнулся так легко, словно всего этого разговора, чуть не выгнавшего из Марка жизнь, не было. — Да?       — Спасибо, что согласился на разговор, — до конца не поняв, хороший ли это знак, или лишь затишье перед бурей, Марк подыграл, неуверенно растягивая губы в ответной улыбке. — Я правда очень благодарен.       Он неуклюже, тяжело поднялся из-за стола, заглядывая в кружку с недопитым чаем, ещё раз глянул на Женю — но только украдкой, не пересекаясь взглядами. Пошёл к двери — туда, где на крыльцо уже вышла Валентина.       В зале они снова ненадолго остались одни, но никакой погоды это уже не делало.       Ему достаточно прямо дали понять, что разговор окончен. И это, кажется, приговор.       Торопливо, не оборачиваясь, Марк наклонился, натягивая кроссовки, и старался не думать о том, как вся эта сцена выглядела со стороны. Как в двух словах объяснить команде, что съемок с фельдшером теперь гарантированно не будет. Как объяснить, почему в голове — вата, и страшно хочется найти Самарина, у которого есть пачка крепкого «Винстона».       Он и правда не знал, как мог испортить всё до такой степени. И сам не мог объяснить, кто тянул за язык. Как и не мог объяснить, почему пришёл сюда, запутавшись в собственных версиях — то ли в корыстных целях использовал Женино расположение, то ли использовал корыстные цели ради этого расположения, ни с чего ставшего всем, что занимало пустую голову.       Вот так — с лёгкой руки и наивной самоуверенности зарубить на корню всё, включая, возможно, собственную карьеру — что было бы вполне справедливым наказанием за того масштаба глупость, которую он допустил.       Ему нужно сделать хоть что-то, чтобы спасти свою шкуру. Чтобы Женя, который вполне мог принять это за оскорбление, не доломал ему жизнь.       — Прости, — Марк повторил, обернувшись от входной двери. Столкнуться с Женей глаза в глаза было невыносимо страшно, но он всё равно попытался — Женя смотрел в сторону, стоя у стола, и не оборачивался в ответ. — Слушай, мы можем, пожалуйста, про этот разговор забыть?       Самая безнадёжная, жалкая просьба, которую только можно представить.       Марк думал, что готов унижаться — и уже начал.       Унижаться он, правда, планировал ради фильма, но теперь приходится просто так. Чтобы фильм вышел хотя бы прижизненным. Себя снова захотелось ударить по лицу.       Женя не отвечал. И это, видимо, всё-таки приговор. Марк молча кивнул сам себе, кивнул Жене, не смотрящему в ответ, и сделал шаг к двери.       — Сможем встретиться вечером? — со спины.       Тихо, еле слышно.       Марк развернулся, растерянно глядя на Женю, так и стоящего у стола — с тем же видом полной невозмутимости. Так, будто всего этого не было.       — Конечно, — он отозвался, до конца не веря, что и вправду услышал это. Что не придумал предложение сам. — Конечно, сможем.       А Женя, словно только что ничего не было, мягко кивнул.       — Я в семь фельдпункт закрываю. Приходи.       — Хорошо, — Марк закивал в ответ, даже не задумавшись о том, где будет в семь. Как объяснит остальным, что снова должен уйти. Как оправдает то, что пропадёт с раннего вечера. Вместе с тем, как парализовало последние способности к анализу, парализовало и мышцы лица. Соскребая последние силы, он ещё раз нарушил тишину: — Мы забудем это, да?       Женя, неохотно развернувшись, посмотрел на него. Снова, не пытаясь быть многословным, кивнул.       Этого было достаточно.       Марк хотел, по-настоящему хотел улыбнуться в ответ — но не смог. Только с трудом, как сумел, растянул губы, и с силой надавил на дверную ручку, потерянно, спотыкаясь, выходя из чужого из дома.       Валентина, выглядывающая из-за кустов, широко улыбнулась, издалека помахала рукой — он помахал ей в ответ, и коротко, по привычке благодарно склонил голову.       Вышел за калитку, прикрывая за собой. Неторопливо, шатко пошёл по улице, в сторону дома Алиева.       Обдумывая, что только что услышал, что сказал, что наделал. Что, чёрт возьми, наделал.       И изо всех сил боролся с желанием сесть на землю прямо тут, посреди грунтовки, с истерическими воплями воробьёв вокруг — и закопаться в камни, грязь и песок с головой, пока перед обратной дорогой его не придут выкапывать.       Действительно, сраный талант — до такой степени облажаться за каких-то пять дней.