без обратного адреса

      Примерно на двадцатой минуте разговора про то, как при помощи теплового насоса Алексей Николаевич разработал систему автоматического нагревания воды — и разъяснял он это, как и про все остальные свои изобретения, в таких подробностях, словно Марку завтра же надо было сделать точно такую же, — думать и как-то связно отвечать стало сложно.       Всё, что связано с наукой, тем более — с инженерией, было от него настолько далеко, что попытки идти на сближение Марк даже не принимал. Поэтому всеми силами старался перевести разговор на что-то поинтереснее — вроде правления в посёлке или конфликта с районной администрацией, — но сталкивался с непробиваемым интересом Алексея Николаевича к науке, и, соотвественно, непробиваемым отсутствием интереса ко всему житейскому.       Зато за время беседы Татьяна Николаевна любезно угощала их чаем, и не сводила глаз с супруга, пока тот рассказывал про насосы и конвекцию. В этот раз в глазах у неё не стояли слёзы — зато светилась улыбка и иногда вырывались тихие шутливые дополнения к разговору, только Татьяне с Алексеем и понятные.       Всё, кажется, начало налаживаться. По крайней мере, Марк уже мог представить, как будет выглядеть результат их работы на монтаже. Мог прикинуть, где и как расставятся сцены, как раскидают монологи героев — и по его прикидкам, пусть и очень примерным, теперь материал должен был заиграть.       Если не учитывать, что в идеальном сценарии, том, который уже триста раз рисовался в голове, должно быть ещё одно действующее лицо. То самое, которое действовать в упор отказывалось.       После долгого разговора, из которого вряд ли хоть половина войдёт в финальный монтаж — Марк не был уверен, что стал бы оставлять инструкцию по строительству автополива даже в режиссерской версии, — Алексей Николаевич проводил их до калитки, кивнул на прощание — и неторопливым шагом двинулся обратно к дому, уводя за собой стоящую позади Татьяну Николаевну.       — Нормально было, — Кирилл, заметно помятый к третьему дню без доступа к своему Дайсону и массажному салону на нулевом этаже ЖК, одобрительно похлопал по плечу, и осторожно пошагал по колее, стараясь не пылить на замшевые лоферы. — С лицом что у тебя?       Марк обернулся, вопросительно приподняв бровь — и тут же вспомнил.       — Да нормально, заживает, — он провёл кончиками пальцев по припухшей коже, едва задевая рану. Та уже не болела, головная боль тоже не беспокоила — без активной мимики он и забывал про производственную травму.       — Я не про это. Ты отсутствуешь, — Кирилл перебил. — Нет, отработал нормально, терпимо, но я же вижу, что ты в транс проваливаешься.       — Не выспался, — Марк легко пожал плечами.       — Самарин сказал. Ты договорился?       Нервный смешок вырвался сам собой.       — На съёмки — нет. Он вообще не хочет.       — И как ты себе это представляешь? У тебя в запасе ещё два дня. В последний день мы ничего снимать не будем. Ещё запас на провальный мотор. Итого — день. Поживее давай, — он неестественно, грубовато встряхнул, так и не убирая руку с плеча. — Вся надежда на тебя.       Пересказать то, как прошли переговоры — превратившиеся в неловкое, не поддающееся описанию действо, где Марк вломился в чужой дом, напросился на откровенность, чуть не пособачился с Женей на почве недоверия и в довесок сказанул что-то, что явно не входило в его планы ни в какой трактовке, — захотелось ужасно.       — Вот опять. О чём ты думаешь? — Кирилл подал голос.       — О том, что это невозможно, — Марк отозвался. — Заставить человека делать то, что он делать не хочет.       — Пятнашку предложи, — тот ответил, ничуть не смутившись. — Всё равно компенсируют потом.       На секунду Марк представил, как будет звучать предложение, и попытался вообразить, как отреагировал бы на него Женя. В лучшем случае они просто обрезали бы последние шансы, окончательно попав в немилость, а в худшем — рассечение помогли бы сделать симметричным.       — Он не возьмёт деньги, — аргументы — то, как Женя отвечал даже на самые безобидные просьбы, — Марк решил не озвучивать.       — А ты уж прям хорошо его узнал, — Благов закатил глаза. — Попробуй, хуже не будет. Тут денег ни у кого нет. Может, прокатит.       — Который час? — Марк перебил его вопросом, пытаясь нащупать в кармане телефон — и понял, что оставил его в доме Самарина, когда заходил переодеться.       — Полшестого, — Дима ответил откуда-то спереди.       От того, что Алиев слышал весь их разговор, сильнее захотелось стыдливо сморщиться. А от Благова, крадущегося по пыли страусиной походкой, захотелось откреститься, как от навязавшегося незнакомца.       — Я отойду, ладно? Мы на сегодня закончили? — Марк выдохнул, оглядываясь, вспоминая дорогу — и заметил на себе сразу несколько удивлённых взглядов. — Пластырь надо зайти поменять.       — Господи, блядь, — Кирилл снова, ещё сильнее закатил глаза. — Одна царапина, а носишься так, будто палец себе отрезал.       Куда проще было молча согласиться, чем объяснять, как всё на самом деле. Чем объяснять, на каком этапе находятся переговоры, которые и переговорами-то быть перестали. Или не перестали — в том и ирония, что сам Марк уже не понимал.       — А вы всё, общий язык нашли? — Дима вдруг спросил, развернувшись на ходу, и хитро улыбнулся.       — Нет, — Марк ответил сразу же, как только расслышал вопрос. Потом — подумал, что не всё так однозначно плохо, а потом — вспомнил, что утром его из дома тактично и вежливо выгнали. — Ну, не знаю. Не особо.       — У тебя один день, — Кирилл грубее повторил. — Поживее давай.       Наверняка собираясь так подбордить, он хлопнул по спине с силой — а Марк, дернувшийся от прилетевшей по лопаткам ладони, подумал, что мог прирезать Благова ещё тогда, под Геленджиком. Отсидел бы уже, может, полсрока, вышел бы по УДО за хорошее поведение. Зато не было бы ни упрёков, ни тяжёлого взгляда из-под выцветших бровей, которым тот атаковал его в каждую смену, ни бежевых лоферов, которые он вот-вот будет готов затолкать тому в задницу.       Отношения с Кириллом у них сложились странные — если бы их нужно было описать в двух словах, Марк выбрал бы «от ненависти до любви». Потому что с того дня, когда он пришёл на Последний канал, и с того дня, когда начал работать корреспондентом, Благов был тем, кто вёл через тернии профессии за руку.       За многое Марк был благодарен, и прекрасно помнил, как до самой ночи они оставались в офисе вдвоём — тот безвозмездно, из простой человеческой доброты натаскивал Марка на тексты, учил тому, куда девать глаза, и на пальцах объяснял, почему то, чему учили на журналистике в универе, не имело ничего общего с реальностью.       Кирилл слишком много раз заступался перед начальством, оправдывал и настаивал, предлагал и развивал идеи, что в сыром варианте не прошли бы и до пилота — а с помощью Благова, умудрённого опытом и офисными брейнштормами, превращались во что-то стоящее и уходящее в разработку. Именно благодаря нему Марк впервые увидел в титрах своё имя.       Только невыносимый характер Кирилла, который тот никогда не пытался гасить и сглаживать, вся оказанная поддержка нивелировать не могла. Поэтому, пусть и испытывая огромное уважение, Марк частенько готов был сорваться, и никак не мог срастить того Благова, что жертвовал своим временем, помогая Марку освоиться, и того, что с пренебрежением смотрел на людей, не способных отличить Гави дей Гави от Пьеващата Шардоне.       Пока в красках представлялись картины убийства, чистосердечного признания, задержания и тюремных шконок, Марк сам собой отдалился от идущих вперёд коллег и новых знакомых.       Проводив взглядом удаляющиеся спины, он силой заставил себя обернуться — и пошагал туда, в ту сторону, где видел заброшенные кирпичные коробки, ряды домов на Школьной и проржавевшую табличку с красным крестом. Туда, где появлялся едва ли не чаще, чем в доме Самарина — дельное замечание в словах Кирилла всё-таки было.       Каждый шаг медленнее предыдущего, стараясь не торопиться. Стараясь обдумать, что делать дальше. О чём говорить и как смотреть в глаза. Как сгладить углы и как правильно поступить.       Убедить Женю в мысли, что вся нелепость утреннего разговора — последствия того, что до восьми часов Марк в принципе не умеет думать, и наплёл околесицы? Придумать сказку про московскую невесту, с которой у него всё серьёзно, через пару недель они с выдуманной невестой разродятся двойней, и обязательно сходят в церковь на таинство крещения? Навыдумывать всё, что угодно, чтобы прикрыть задницу, оказавшуюся в самом что ни на есть подвешенном состоянии?       Как минимум, ещё раз повторить, что Марк совершенно неправильно выразился, сказал какую-то ерунду, не имеющую ничего общего с реальностью, и чувства у него, если так можно выразиться, исключительно платонические. Хотя бы проговорить полуправду, которой можно было защититься. Надеясь, что чужая спокойная реакция — не ступор от неожиданности, а лояльность, несвойственная человеку, живущему в таком месте.       Всё это вполне сошло бы за план, если бы не тот факт, что врал Марк не то что плохо — он не умел врать совсем. Если бы умел, то, может, не шёл бы сейчас туда, в фельдшерскую. Понятия не имея, что будет происходить дальше.       Он дёрнул тяжелую дверь на себя, в этот раз даже не задержавшись на пороге. Решил, что справится так, по наитию — и начал догадываться, что обратного пути с того момента, как хлопнет железная дверная рама, уже не будет.       Внутри — темно. Только пятно света спереди, и мерное, едва уловимое тиканье часов.       — Подождите, пожалуйста, — знакомый голос криком раздался из глубины помещения — и Марк вздрогнул от неожиданности, замирая возле железной лавки у входа.       — Ничего себе, какой у тебя ажиотаж, — незнакомая женщина тихо заговорила. — Ну, я всё поняла, Женечка.       — Поняли, да? — снова Женя. — Если вам сказали, что таблетки пить надо, значит надо. Вы же понимаете, что их просто так не выписывают? Не хотите же ещё раз на санях по полям нестись?       — Да что же, весело было, — женщина засмеялась, — Ой, Женька, не пугай меня. И без того страшно.       — Могу так напугать, что вы спать не будете. Так что не забывайте. Хотите, табличку вам сделаю? Дни в ней зачёркивать будете, как в календарике.       — Ой, да сама уж как-нибудь, — та ответила, и Марк разобрал знакомый скрип кушетки. Через пару секунд в проходе нарисовалась немолодая женщина, которой принадлежал голос — держась за подол цветастого халата, она подняла глаза, разглядев растерянного и напуганного Марка, и изумлённо остановилась. — Здрасьте. Что, тоже приболели? Что-то я вас не припоминаю.       — Здрасьте, — Марк кивнул, постаравшись вежливо улыбнуться. — Я, ну, не местный.       — Батюшки, — та вскинулась, оборачиваясь — и глянула куда-то туда, где должен был быть Женя. — К тебе уже, вон, чужие едут! Видал?       — Видал, — тот хмыкнул. Донёсся очередной скрип, а сразу за ним — шаркающие шаги.       Пока женщина неторопливо ковыляла к двери, Женя выглянул в проход следом за ней, останавливаясь у косяка. Марк готов был поклясться, что увидел на его лице удивление — но короткое и быстро сменившееся знакомой уверенностью.       — А что, чужие-то вы откудова будете? — та замерла на полпути, впиваясь в Марка взглядом, и потешно сощурилась, словно пытаясь разглядеть его повнимательнее. — Не видела я вас.       — Тёть Люб, вы идите. Это мои, — Женя, на секунду запнувшись, коротко улыбнулся. — Постоянные клиенты.       — Ой-ой-ой, — тёть Люба, не решившись настаивать, послушно взялась за ручку. — Ну да, ну да. Что же это я.       Пока она вываливалась за дверь — Марк не успел подойти, чтобы помочь, и только глупо дёрнулся, так и стоя на одном месте, — они молчали, вслушиваясь в скрип ржавых петель.       И теперь, когда внутри установилась прежняя, знакомая тишина, он снова несмело поднял глаза, видя Женю перед собой. Спокойного — и привычно насмешливого.       И это, кажется, невыносимо — что Марк, здраво оценивающий всё, что нужно здраво оценить, всё равно не мог сделать ничего с тем, как слабели ноги от чужой ухмылки.       — Привет, — взяв себя в руки, он первым заговорил, и только сейчас заметил, что в приёмной от стен отбивается эхо. — Ещё раз.       Женя, ничуть не смутившийся, молча смотрел в ответ. Протянув секундную заминку, словно поискав что-то в Марковом лице, он улыбнулся шире, кивая себе за спину.       — Привет, — его голос от этой улыбки стал ещё мягче. — Проходи.       Марк нервно сглотнул, послушно проходя вперёд. Подумал, что чужое расположение, нежданное, но, кажется, искреннее, почему-то успокоило — насколько что-то его в сложившейся ситуации могло успокоить. Не было злобы, не было неприязни, что вполне могла прорезаться после утренней сцены.       Вряд ли он вообще мог рассчитывать на улыбку после того, что было утром. Начало, надо сказать, неплохое.       Он прошёл следом почти крадясь, неуверенно, как в первый раз, и заглянул внутрь. Женя, даже не обернувшийся, уже садился за стол, и, за неимением других вариантов, Марку пришлось сесть на скрипящую кушетку, стоящую от стола на приличном расстоянии, безвольно складывая руки на коленях.              Как будто это могло спасти от того, с каким трудом давался каждый взгляд и каждое слово.              Женя упёрся локтями в стол, коротко закрывая лицо руками, с силой потирая его ладонями — и выдохнул, выпрямляясь.       — У неё давление под сто семьдесят ночью было, а она таблетки пить не хочет, — он вдруг начал, кивая на дверь — туда, где только что скрылась тёть Люба. — Сначала вообще отказывалась, пока раз до скорой не скаталась. Теперь пьёт, но чуть лучше становится — сразу бросает. Мне, видимо, скоро на дом ходить придётся, стоять над ней каждый вечер.       — Как бы это ни звучало, она ведь имеет право не пить таблетки, — Марк отозвался, неуверенно пожимая плечами. — Это ведь не твоя ответственность.       — А я не могу молча на это смотреть, — Женя покачал головой. — Мне одной такой уже хватило.       Они замолчали, словно у истории должно было быть продолжение — но Женя шумно вздохнул, отводя глаза туда, где сверху, под самым потолком, сквозь мутные побелевшие стёкла пробивался солнечный свет. Посидев вот так, задрав голову, о чём-то подумал — и ещё раз вздохнул.       — Я не понимаю, зачем ты приходишь, — он заговорил, резко переведя тему, небрежно убирая волосы назад. И в этом жесте, во взгляде, впившемся в Марка неожиданно, но пристально, было столько настойчивости, что понять нетрудно — пришло время оправдываться. — Объясни.       Да, пришло время оправдываться.       Марк, успевший окончательно запутаться — он не видел в чужом лице той растерянности, что была утром, и снова видел строгость, от которой не увильнуть, — опустил глаза, подбирая слова.              Ему определённо нельзя быть честным — но почему-то совершенно не хотелось врать.       — Мне очень интересно тебя узнать, — первый, неуверенный ход по полю. Женя даже не отреагировал — видимо, Марк говорил это столько раз, что слова превратились в белый шум. — Без всяких подтекстов и прочего. Это как... исследовательский интерес.       — Определись, — Женя отрезал, не давая договорить. — Скажи мне прямо. Это исследовательский интерес или то, что ты сказал утром?       Да, он определённо всё понимал. Понимал всё лучше, чем Марк мог предположить.       А Марк, видимо, для баланса, понимать происходящее окончательно перестал.       — Я не...       — Хватит повторять одно и то же, — Женя снова перебил — с прежней же строгостью в глазах. — Я понял, что ты не это хотел сказать. Только я почему-то тебе не верю.       Марк застыл, открыв рот.       То есть он до такой степени облажался этим утром?       — Говори честно, — тот продолжил. — Как есть.       И это, с учётом поставленного на кон, звучит как самая очевидная ловушка, в которую легко угодить, если ты абсолютный кретин.       Марк, в принципе, не имел о себе другого мнения.       — У меня часто бывает такое, что люди, которых мы встречаем где-то, чем-то цепляют, — он заговорил, успев заметить, как потяжелел чужой взгляд. — Обычно это простой интерес. Потому что каждый раз новые герои — это новая история.       Он догадывался, что Женя, сидящий напротив с совершенно непроницаемо-каменным лицом, сейчас взведён до предела. Он чувствовал, что разговор, начатый на кухне в его доме, может продолжиться прямо сейчас. Поэтому не дал тому времени перебить, продолжил сам:       — И с тобой всё с этого же началось. А закончилось тем, что я вообще забыл, зачем сюда приехал. И это, — он запнулся, потирая лицо ладонью. — Невероятно глупо.       — Не три, — всё, что Женя ответил, даже не попытавшись разделить тягость откровенного разговора. — Заразу занесёшь.       Вспомнив о том, что на лбу по-прежнему сияют последствия неудачной колки дров, Марк растерялся, сбившись с мысли — и невольно улыбнулся. Почувствовал себя самым нелепым, самым неловким человеком на планете, облажавшимся до той степени, до которой облажаться физически невозможно.       Но Женя, следящий за ним безотрывно, зачем-то улыбнулся в ответ. Легко и с этой проклятой, сводящей с ума насмешкой. Так, будто весь этот разговор его не смущал.       Так, как Марку, всегда уверенному в себе и держащему лидерские позиции, никто и никогда не улыбался.       И это разом заглушило все остальные мысли на уме.       — Ясно, — Женя коротко кивнул, опустив глаза.       — Это же останется между нами, да? Ну, вся эта тупая сцена, — Марк зачем-то уточнил, чувствуя, как припекло щёки от стыда. — Я очень глупо себя повёл.       — Думаешь, у меня тут много людей, кому бы я трепаться мог? — Женя нахмурился. — Никому я не скажу.       — Мне очень стыдно, — он повторил, решив, что честность — единственное, за что можно уцепиться. — Что всё так вышло.       — Если бы ты мне тут геморрой показывал, я бы ещё понял, чего можно стыдиться, — Женя сказал это, посерьёзнев. — А тут какой-то разговор.       — Часто тебе здесь геморрой показывают? — Марк спросил, изо всех сил поджимая губы.       — Бывало, — тот отмахнулся, всё-таки пропустив улыбку. — Что естественно, то не безобразно.       — Геморрой можно отнести к естественному?       — Об этом ты хотел поговорить? — Женя улыбнулся шире.       И всё, кажется, начало налаживаться.              — В том числе, — Марк улыбнулся в ответ — он впервые ощутил в разговоре хоть что-то, напоминающее стабильность. Уже не минное поле — скорее канатная дорога, с которой всё ещё можно свалиться куда-то туда, вниз, распластавшись в лепёшку, но уже перестало быть страшно подорваться на одном-единственном неосторожно брошенном слове. — Расскажешь, всё-таки, почему медицина?              — А тебе правда интересно? — тот спросил. Дождавшись с той стороны утвердительного кивка, опять отвёл глаза, лукаво улыбнувшись — Марк подумал, что ему всё-таки льстило внимание, — и негромко продолжил: — Я полдетства провёл у Татьяны Николаевны, которая была местным фельдшером. И одной из первых книжек, которые меня впечатлили, был медицинский атлас. Сначала картинки разглядывал. Там всякие новообразования были, мутации. Потом читать его начал.              — Звучит, — он запнулся, подбирая нужное слово, — Впечатляюще.       — Расскажешь, почему в журналисты пошёл? — Женя навалился на стол, подаваясь вперёд — и всматривался в ответ уже с задором. — А то что мы всё про меня?              — Мне казалось, что это одна из немногих... творческих, — Марк сам поморщился на этом слове, — Специальностей, которые могут менять мир к лучшему. Как ты понимаешь, был после школы немного в розовых очках.              — А это не так? — тот сощурился. — Я думал, что журналистика тоже своего рода миссия.              — Наверное, миссия. Но журналистика бывает разной. И на ту журналистику, которую можно назвать миссией, я пока не готов, — Марк ответил так честно, как отвечал сам себе. — То, что я делаю, ближе к искусству, но куда дальше от идеи менять мир.              — Дима мне говорил, что у вас какая-то благородная цель, — Женя как-то неопределённо повёл плечом. — В этих ваших фильмах.       Марк запоздало срастил, что он, получается, обсуждал фильм с Алиевым — но любопытство всё равно погасло само собой. Расспрашивать об этом не пришлось бы к слову, да и желания узнавать подробности, как ни странно, наскрести не вышло.       — Там своя… долгая история.       — Ты торопишься? — Женя улыбнулся, демонстративно усаживаясь удобнее.       Предложения, от которых не отказываются. Марку оставалось только отрицательно покачать головой — и тоже пересесть, негласно соглашаясь.       — Когда проект стартовал, задумка была другой. Я представлял это честным рассказом о том, как живут люди. С идеей о том, что всё нужно менять к лучшему. Подсветить проблемы, понимаешь?       Женя усмехнулся, но ничего не сказал в ответ.       — Но лейтмотив сказали менять. Рассказывать не о проблемах, а о том, как их героически преодолевают, — Марк собрался продолжить — но остановился и выдохнул. — Не хочу в подробности вдаваться. В общем, получилось что-то невнятное. Остаётся только думать, что о местах, в которых мы были, останутся… дневники. Короткие, может, несерьёзные, но летописи.       — Очень интересно, — Женя отозвался, подпирая щёку. — То есть, если бы я согласился, то стал бы героем, преодолевающим трудности?       Марк пожал плечами.       — Понятия не имею. Я же не готовился. Мы узнаём о том, что сняли, когда заканчивается разговор, — он вспомнил, как менялось настроение Самарина, стоило лишь разговориться, и закусил губу. — Поэтому мне кажется, что это будет самый провальный фильм. Может, его даже выпускать не станут.       — Ты меня так уговариваешь? — тот вдруг улыбнулся, но совсем без укора — скорее с издёвкой, которую Марк был не против принять на свой счёт.       — Перестань, — он отмахнулся, хотя по-прежнему ощущал, как внутри скреблось чувство вины. — Ни на что я тебя не уговариваю.       Основная задача — та, что связана с работой, с фильмом, с Москвой, с шеф-редактором, — и вправду начала казаться второстепенной. Кажется, пришло время смириться с провалом — перестать брать в расчёт ту смутную надежду, журавля в небе, до которого не дотянуться. Знал ведь, что всё равно не найдёт в себе силы настаивать.       Первостепенным стало то, до какого необъяснимого, пугающего масштаба разрослась невинная идея подружиться с местным парнем, который мог бы рассказать свою историю. До такого, что между ними, над плиточным полом, в побеленных стенах, под плафоном-стеклянной банкой, повисло густое, звенящее напряжение, от которого не отмахнуться — и это уже не списать на собственное желание видеть то, чего нет.       В какой-то момент всё, о чём Марк думал в полушутку, стало слишком по-настоящему.       — Через, — Женя поднял глаза на настенные часы, — Пять минут у меня заканчивается приём. Я могу показать моё любимое место здесь. Это недалеко.       Марк закивал так часто, что в голове загудело. Он был согласен на всё — если бы Женя предложил уйти в чащу, пойти прыгать через костёр или вызывать пиковую даму, потребовались бы те же доли секунд на решительное «Давай».       Женя не продолжил разговор, и в воздухе, вперемешку с тиканьем часов, повисло молчание. Почему-то внутри оставалась уверенность, что эти оставшиеся несколько минут они сидеть не будут — объективно, те не делали погоды; вряд ли в фельдшерский пункт приходили часто, и вряд ли кто-то стал бы приходить в последний момент.       Но тот продолжал сидеть до последнего, и поднялся из-за стола только тогда, когда короткая стрелка на настенных часах, в которые Марк пялился от скуки, замерла напротив семёрки.       — Ты не уходишь раньше? — он спросил, поднимаясь следом, и с любопытством наблюдал за тем, как проходил ритуал закрытия — Женя копался в рубильниках, убирал простынку, постеленную на кушетку, и звенел огромной связкой ключей, запирая то одну дверь, то другую.       — Сколько положено — столько сижу, — тот пожал плечами. — Понятное дело, что толку от этого мало, но всякое бывает.       — Твоя мама сказала, что ты поступать собираешься.       Ключ, проворачивающийся в замке со скрежетом, остановился, и снова начал крутиться с усилием.       — И что? — Женя обернулся, коротко заглядывая в глаза. Это самый обычный жест, самое обычное проявление внимания в разговоре, но Марк рефлекторно сделал полшага назад, почему-то испугавшись того, как близко они стояли. — Ну, что она об этом сказала?       — Что экзамены ты хорошо сдал, — он проговорил первое, что пришло на ум, не поняв интереса. — Что надеется, что ты поступишь.       — Я, конечно, не знаю, будешь ли ты ещё общаться с моей мамой, — тот вздохнул, на пробу дёргая запертую железную дверь, и развернулся, кивком приглашая идти за собой. — В общем, по конкурсным спискам я уже прохожу. То есть, можно считать, что поступил. Но пока никому об этом не говорил.       — Ого. Поздравляю, — Марк слабо улыбнулся. — Это же круто.       Женя пожал плечами, незаметно сбавляя шаг — чтобы идти рядом.       — Я об этом мечтал. Но когда понял, что держусь третьим в конкурсе, а мест пятнадцать, — он, видимо, заметил долю непонимания на чужом лице, и заботливо уточнил: — Когда я понял, что практически гарантированно поступаю, то даже не обрадовался. Странное было чувство.       — Потому что слишком сильно хотел?       — Потому что и хотел, и не хотел, — Женя заговорил тише. Он практически не оборачивался, твёрдо, задумчиво глядел перед собой, поворачивая в противоположную от центра деревни сторону, и повёл их мимо бетонных коробок, высящихся посреди зарастающего поля. — Хотел поступить. Мечтал об этом. Но не хотел уезжать.       — Куда ты поступил? — Марк понял, что спросил запоздало. В голове крутилась одна лишь мысль о том, что все, с кем он общался здесь, говорили одно и то же — просто разными словами.       — Не хочу говорить, пока приказов не будет, — тот окончательно отвернулся, словно выискивая что-то в перелеске, что был от них по левую руку. Продолжил только после затянувшейся на несколько шагов паузы, решив подытожить: — Но могу сказать, что уезжать придётся далеко.       — Оно того стоит, — Марк попытался подбодрить, хотя даже близко не представлял, каково это. Понятия не имел, о чём говорил. — Я почему-то уверен.       — Я ведь столько на это сил убил. Меня Татьяна Николаевна из дома с утра до вечера не выпускала, готовила, — Женя улыбнулся, рассказывая. — Ездил в город, на курсы ходил. Всё, чтобы экзамены сдать. Когда сдал, даже не понял, что дальше делать-то. У меня вся жизнь была — экзамены и фельдшерская. Теперь только фельдшерская. И той скоро не останется.       Он помолчал, выходя на незнакомую, новую для Марка тропинку — и увереннее пошёл вперёд.       — Я себя виноватым чувствую, что уезжаю. Вроде и понимаю, что правильно делаю. Учиться ведь надо. И о себе думать. Но кто этим людям-то поможет? Тем, что здесь остаются? В райцентре до нас никому нет дела. Звонишь, скорую вызываешь — а они едут по три, по четыре часа. А когда дожди, то так и говорят — приехать не сможем. Выходите, мол, к трассе, мы там вас встретим. А если человек умирает?       Марк, вслушивающийся в то, как ожил, закипел чужой голос, малодушно подумал, что лёд тронулся. Подумал о том, что тот наконец-то заговорил с ним по-настоящему.       — Понятно, что от меня толку немного. Когда тёть Тамара умирала, — Женя запнулся, подбирая слова. — Когда она умирала, я ничего не смог сделать. Скорой не было. Сидишь, как идиот, с тонометром — а у неё пальцы синеют. Человек на глазах умирает. Я ничего не смог сделать.       Он замялся, пряча руки в карманы штанов. Шумно выдохнул.       — От меня толку мало. Но иногда кому-то помочь мог. Кто-то поранился сильно, у кого-то суставы болят. Кому-то проверить, ушиб или что серьёзное. Отравления сколько раз были, ты бы знал. И простуды. С этим-то я и советом помочь могу, и лекарства привезти нужные. Я не специалист, у меня кроме корки медбрата ничего нет. Но больше в деревне на помощь прийти некому.       — Ты можешь получить образование и вернуться, — Марк подал голос, неуверенно оборачиваясь — он не знал, хотел ли поймать на себе Женин взгляд.       — Ты же понимаешь, что если у меня всё сложится там, то я не захочу возвращаться? — тот ответил с какой-то усталой сердитостью — словно говорил очевидные вещи, которые его вынуждали разжевывать.       — И пробудешь там… Сколько ты учиться будешь? Шесть лет? — Марк всё-таки не сдержался, отводя глаза. Впереди петляла тропинка, уводящая их всё дальше от деревни. — И за шесть лет успеешь остыть. Проще будет оставаться.       Говорить вот так, прямо и без увиливаний — волнительно, как говорить с кем-то, кто пережил потерю. Он был готов к любой реакции — или не был готов ни к какой, — и удивился, когда Женя равнодушно, согласно кивнул.       — Да. Только на это и надежда. Потому что сердцем я всегда буду здесь. А головой мне всё сильнее хочется быть где-нибудь в месте получше.       Эти слова, поданные так легко и честно, сбили с шага. Марк коротко обернулся, видя то же спокойствие на Женином лице — и впервые понял, что знает, как ощущаются мысли, бередящие душу местным. Он ведь думал о том же — и говорил тоже самое каких-то пару месяцев назад.       Только не в масштабах городов.       — Интересно, бывают абьюзивные отношения с местом? — он проговорил, замечая, как сквозь перелесок начала опускаться тропа, по которой они шли. Запах сырой земли, густой и мшистый, становился сильнее.       — Что такое абьюзивные отношения? — Женя переспросил, не ведя и бровью.       Марк слабо улыбнулся. Он всё чаще забывал, что общался не с одногруппником, с которым они пили матча-латте на Неглинке, обсуждая митинги и перспективу быть заменёнными искусственным интеллектом в ближайшие десять лет. Забывал, что общался с парнем, что прожил в глуши и запустении всю жизнь.       — Это когда в отношениях есть насилие, — объяснять вещи, что стали обыденными — странно. — Физическое или не физическое, неважно. Когда с тобой плохо обращаются, но ты не можешь уйти. Потому что привязан.       — Я это слово видел много раз, но не интересовался, — тот пожал плечами. — Поэтому тоже уезжать страшно. Захочу с кем-нибудь познакомиться, но буду чувствовать себя чужаком. И чудаком.       — Ты привыкнешь и вольёшься. Достаточно быть хорошим человеком, чтобы в коллективе приняли.       — Нет, — Женя резко возразил. — Не всегда.       И по раздражению, проступившему в голосе, читалось что-то, о чём тот говорить не хотел. Марк понимающе кивнул, не решившись поспорить. Попытался сделать пометку об этом на будущее — но понимал, что чем дольше они будут идти вот так, вдвоём, тем меньше подробностей из разговора он сможет запомнить.       — Я много сижу в интернете. Смотрю разное, общаюсь там же, — Женя заговорил, щурясь от того, как пробивалось сквозь кроны тёплое, клонящееся к закату солнце. — А в жизни здесь общаться не с кем. Ну, есть те, кто остались, но мы не лучшие друзья. Я как-то пробовал ездить в город, с кем-то знакомиться, но это было так сложно и скучно, — он хмыкнул, — В общем, мне не понравилось. Решил, что дальше буду один.       — Не одиноко? — Марк спросил, обернувшись. Тропа, поросшая клевером, начала расступаться — под ногами проминалась щетинистая, высокая трава.       — Я привык, — тот снова пожал плечами. — Только боюсь, что потом тяжело будет. Когда уеду.       Остановившись, он осмотрелся — спуск, сменившийся на дикий речной берег, вёл к провалившемуся, поросшему мхом пирсу. Тёмная, посеревшая древесина, с одной стороны уходящая под воду, доверия не внушала — но Женя уверенно пошёл вперёд, наступая на прогнившие доски, и опустился на уцелевший край, оставляя рядом с собой место.       — Он не провалится? — Марк спросил, оставаясь на берегу. — Я купаться не планировал.       — А купание надо планировать? — Женя вдруг усмехнулся, хлопая ладонью по древесине рядом с собой. — Не провалится. Я сюда уже лет пять хожу.       Простояв в нерешительности ещё какое-то время, Марк двинулся вперёд. Доски под ногами угрожающе заскрипели, совсем рядом, практически под ногой зияли провалы, затянутые речной тиной. Меньше всего хотелось рухнуть туда, уйти в трясину, вязнущую снизу, и выкарабкиваться через склизкую глину на подходе к берегу.       — Это затон, — Женя пояснил, с насмешкой в глазах наблюдая за тем, как рядом медлительно и аккуратно опускался на край пирса Марк. — Рыба тут мелкая, раньше здесь лодки швартовали. А теперь, когда лодок не осталось, его забросили. Рыбачат сверху по течению, а я здесь сижу.       — Красиво тут, — Марк кивнул, осматриваясь — сине-зелёная заводь, упирающая в кустарники, показалась совсем маленькой, словно до того берега можно добраться за несколько шагов вброд. Он наклонился, протягивая к воде, и дотронулся до дрожащей рябью глади: — Тёплая. И что, ты здесь купался?       — Купался. Хочешь?       — Не прямо сейчас, — Марк улыбнулся. — Может, в другой день.       Женя тихонько вздохнул — но тоже улыбался. Спутавшиеся, выцветшие волосы, спадающие на глаза, трепало тёплым ветром. Он гнул пальцы, безотрывно глядя на воду, и то поджимал, то расслаблял губы. Марк, смотрящий на него него украдкой, искоса, начал терять счёт времени.       Таких людей он раньше не знал. Увлечённых, но холодных, прямых и честных, не знающих вежливого юления, к которому сам Марк привык за годы в самых разных коллективах. Женя — совершенно непонятный и непредсказуемый, даже сейчас окружённый дымкой вопросов, оставшихся без ответа. О чём он думает прямо сейчас, о чём думал тогда, когда они впервые заговорили с глазу на глаз?       Как вырос таким, живым и по-животному тянущим к себе, в окружении вековой чащи и покосившихся, оставленных изб? И почему на кончиках пальцев оседает ощущение, будто и Женя, на словах — потомок этого места и этой земли, тоже оказался здесь по воле случая, и на самом деле должен быть где-то в другом, совсем другом месте?       — Расскажешь, что с фельдшерским пунктом случилось? — Марк начал, хотя вламываться в приятную, естественную тишину, повисшую над берегом, не хотелось. — Я ничего про эту историю не знаю.       — Ничего не случилось. Закрыли за ненадобностью, — тот равнодушно пожал плечами. — Это было очень давно. Я ещё в школе учился. Сказали, что людей мало, рядом есть посёлок с больницей. Им же не хотелось зарплату фельдшеру платить, свет там жечь. Вот и всё.       — Как ты его отстоял?       Женя обернулся, с недоумением приподнимая бровь. Марк подумал, что тот делает так очень часто — и подумал, что чересчур пристально всматривается в каждую мелочь, выдающую чужие эмоции. Обычно так приходилось делать со сложными собеседниками, под настроение которых нужно подстраиваться. Здесь, если не врать хотя бы самому себе, ему просто нравилось за Женей наблюдать.       Нравилось видеть, как меняется его выражение лица. Нравилось видеть, как теплеет взгляд. Нравилось видеть его так близко, с расстояния, на которое подпустили не сразу.       — Ничего я не отстоял. Он закрыт. Просто после скандала нам дали туда электричество.       — То есть ты там просто так сидишь? Тебе не платят?       Женя усмехнулся. Тихо и совсем не весело.       — Надо спасибо сказать, что не выгнали оттуда. За то, что людям без образования помогаю, — он вздохнул, задел подошвой резинового тапка воду, и перевёл на Марка потяжелевший взгляд. — Понимаешь, как всё неправильно? Я сам думаю, что это неправильно. Но не знаю, как должно быть по-другому.       — Я пытаюсь придумать, что должно измениться, чтобы жизнь здесь стала лучше, — Марк проговорил, коротко глянув в ответ. — И не могу представить.       — Я раньше всех подряд винил в том, что у нас дела плохи. А потом вырос, начал думать. И решил, что никто в этом не виноват. Это естественный процесс. Наверное, это неизбежно. То, что от нашего дома ничего не останется.       Марк коротко кивнул. Попытавшись пересесть поудобнее, заёрзал по дереву, и услышал тихий удар — обернувшись, заметил, как из кармана шорт выпала когда-то забытая там монетка, и соскользнула на доски.       Он не успел даже протянуться, чтобы поднять её — отскочив на ребре, она скрылась там, между перекладинами, и практически сразу тихо хлюпнула об воду где-то снизу.       Женя, сидящий с другого бока, заминки не заметил. Марк, всматривающийся туда, в темноту щели покосившегося пирса, улыбнулся, подумав — можно ли это считать брошенной в фонтан монетой?       — Знаешь, а я хочу, — Женя перебил тишину после недолгого молчания — так резко, что Марк не понял, что тот имеет ввиду, и обернулся в растерянности.              Порядком опешив от того, что Женя, ничуть не смутившись, начал стягивать футболку.              Даже не глядя на Марка, он отбросил её за спину, на пирс, поднялся со скрипом дерева, расстёгивая и спуская штаны. Небрежно переступил через них, отпинывая назад, оставил там же резиновые тапки — и, не задумываясь ни на секунду, снова опустился на пирс, с него залезая в воду.              Марк наблюдал, приоткрыв рот, и не успел даже задать хоть какой-то связный вопрос. Женя плюхнулся в воду, поднимая с травы волну мошкары — затон оказался ему по пояс, — и, окунувшись по шею, встал на ноги, встряхивая головой.       По широким плечам, ненадолго опущенным в воду, тонкими, блестящими струйками стекала вода — и это, пожалуй, одна из тех вещей, что Марк хотел бы увидеть перед смертью.       По крайней мере, с высокой долей вероятности это зрелище приближало его к смерти — потому что дышать он в какой-то момент, сам того не заметив, полностью перестал.              — Жарко что-то, — Женя невозмутимо проговорил, разворачиваясь к пирсу и упираясь в него локтями. — Духота.              — Я к такому… — Марк начал, и тут же почувствовал, как по коленке, торчащей из-под шорт, его зачем-то похлопали мокрой ладонью. Он вздрогнул от холода испаряющейся воды, жара Жениной руки, и пересел, бездумно следом касаясь колена. — Не был готов.       — Вода здесь всегда тёплая, — тот перебил, говоря громче. — Пиявки только есть, но они не кусаются. У нас тут водится только Erpobdella octoculata. А если выше по течению купаться, то там и Hirudo verbana попасться может. Они кусаются.       — Чего-чего? — Марк переспросил, смешливо хмурясь, и наклонился ближе к воде, изображая, что не расслышал. — Это что-то из Гарри Поттера?       — Я изучал пиявок, — Женя гордо, широко улыбнулся. — Случайно заметил, что они разные. Вторые как раз медицинские, вот они и кровь сосут.       — Это просто отвратительно, — он улыбнулся в ответ, поражаясь тому, как в разговоре о пиявках Женя засиял. — И потрясающе.       — Да, — тот важно кивнул. — Провёл научно-исследовательскую работу. У меня дома тетрадки лежат, я изучал нашу фауну. Писал, кого видел, что наблюдал. Никаких открытий, конечно, не сделал, но было весело.       — Покажешь?       — А тебе правда интересно? — Женя сложил руки на пирсе, пристроил на них голову, так и стоя по пояс в воде — и глянул исподлобья, не теряя улыбки, терпеливо ожидая ответа.       Почему-то на уме отозвался вшитый природой инстинкт, как при виде котёнка или щенка — по макушке, оказавшейся совсем рядом, его захотелось ласково погладить.       — Спрашиваешь? — Марк порыв к непрошенной ласке сдержал; наверное, хватало и того, что лицо у него само собой поплыло в разные стороны — даже не нужно было смотреть в зеркало, чтобы это понять. Щеки тянуло от улыбки. — Ты в тетрадках исследования провёл.       — Нет, ну с исследованиями я, может, погорячился… — Женя засмеялся, резко берясь мокрыми руками за край пирса, и с силой подтянулся наверх.       Марк вздрогнул от того, как животом тот проехался по старой древесине, и искренне поразился тому, с какой лёгкостью он взлетел на пирс, поднявшись на руках. Хотя чужую физическую форму, явно не соответствующую тому, как Женя описывал свой образ жизни, можно было оценить и на глаз — и врать о том, что Марк её не оценивал, украдкой пялясь на подтянутое, поблёскивающее от воды тело, нет никакого смысла.       И это он ещё принципиально не опускал глаза ниже, туда, где только украдкой заметил серое нижнее белье — и догадывался, что после воды оно может рассказать больше, чем тому же Марку нужно знать. Сильно больше.       Светлая кожа, почему-то не имеющая такого загара, как у Димы или Саши, казалась мягкой и хрупкой — даже не верилось, что тот прожил здесь, под палящим солнцем, в тяжелом труде и без привычных городских удобств, всю жизнь.       К нему хотелось прикоснуться, чтобы узнать, такая ли она наощупь, какой кажется с расстояния. Никаких адекватных способов прикоснуться — и не превратить это в наглое домогательство — у Марка совершенно не было.       Женя, тем временем, невозмутимо уселся рядом — запах речной воды и тины мешался с терпким, слабым запахом пота. Ни капли неприязни это не вызывало, скорее наоборот, сильно наоборот — и это, видимо, главный признак того, как стремительно ухудшается ситуация.       — Ты занимаешься спортом? — Марк спросил, пропуская мимо себя щекочущие, неудобные мысли, разом полезшие в голову. Силой отрывая глаза от широкой шеи, которую тот вытянул к солнцу.       — Бегаю, — Женя проговорил, разминая плечи. — Подтягиваюсь иногда. У нас турники остались, стадион ещё не совсем зарос. Но он отсюда далеко.       — Видно, что подтягиваешься, — Марк хмыкнул, не подумав, как это звучало.       Звучало так, как думалось — но так, как, наверное, не стоило озвучивать.       Женя глянул в ответ в украдкой — и довольно, хитро сощурился.       — От тебя химией воняет, — словно застеснявшись, он резковато перевёл тему, так и не опустив довольную улыбку. — Едкой.       — Это от комаров.       — Когда ко мне пойдёшь, без неё приходи. От вони голова болит, — Женя заключил, ничуть не изменившись в лице, и лениво опёрся на пирс, обсыхая.       Марк успел растеряться от этого простого до наглости, однозначного «Когда ко мне пойдешь» — и с запозданием срастил Женино предложение с идеей посмотреть тетрадки.       Да, в какой-то момент, разглядывая того с головы до ног, он перестал думать о тетрадках. Приглашение прийти домой куда охотнее укладывалось в другой контекст — Марк резковато обмахнул себя рукой, притворяясь, что отгоняет мошек, но на деле отогнать хотелось навязчивые, глупые картинки, которые рисовала его несуществующая аскеза на отношения, а не голова.       — Я так подумал, — Женя снова подал голос — интонация показалась до волнения вкрадчивой. — В общем, я решил, что ты мне тоже нравишься.       Марк закашлялся — то ли одну из мошек он случайно вдохнул, то ли воздух пошёл не в то горло.       Женя украдкой следил за реакцией, ничего больше не говоря. Он перестал улыбаться. Он не шутил.       Кажется, не мешало бы ненароком свалиться с пирса, чтобы прийти в себя. Охладиться, проветриться. Выяснить, что этот разговор — не более, чем галлюцинация от теплового удара.       — Хорошо? — Марк отозвался, стараясь не засветить неловкий, рвущийся наружу смех. Ему всё ещё казалось, что всё это — не всерьёз. — Ну, я рад. Правда. Ты так… неожиданно об этом сказал.       — Мне нужно было время, чтобы всё обдумать, — тот спокойно пожал плечами. — Сам понимаешь, нечасто такие предложения поступают. И обычно они… виртуальные.       Марк растерялся, не зная, чего хотелось больше — сказать, что «ты мне нравишься» было констатацией факта, а не предложением — предлагать ему было попросту нечего, — или зацепиться за слово «виртуальные», малодушно переключившись на разговор о чём-то попроще.       — У тебя такой был опыт? — естественно, он выбрал второе.       — Не только, — Женя улыбнулся. — Но в основном…       — Очень, — он запнулся, срываясь на очередной смешок, и приложил усилия, чтобы собрать себя в кучу. — Очень интересно.       — Марк, — тот начал говорить, снова потупив взгляд в воду, и нервно заболтал свешенной с пирса ногой. — Честно скажи, ты мне правду сказал?       Марк, вслушивающийся в каждое слово, вдруг зацепился за мысль, что впервые за всё время, что они общались, тот обратился к нему по имени — без холода и без отстранённости. И звучало собственное имя его голосом, с мягким вопросом, необъяснимо приятно.       — Про что ты? — забывшись от того, как тронуло обращение, он запоздало развернул голову, уже не встречая ответного взгляда.       Нет, смотреть на Женю, залитого солнцем и речной водой, глядящего перед собой с прищуром, невыносимо. К Жене, сидящему рядом, совсем близко, он сейчас испытывал весь возможный диапазон эмоций. От искреннего, граничащего с любопытством интереса, до боязливости, с которой встречались любые симпатии к людям, начинающиеся вот так.       К тихому, успевшему оробеть Жене, по плечам у которого ещё сползали капли воды, его успело пригвоздить по рукам и ногам. В него напрочь влипли глаза, что обычно охватывали сразу всю перспективу.       Никакой перспективы больше не было. Не было чего-то, что осталось в столице, и к чему неминуемо придётся вернуться, не было всего того, что обычно занимало добрую половину всех мыслей — вроде катаклизмов, чужих и собственных неприятностей, проблем мировых, локальных и личных. Проблем рабочих, проблем бытовых.       Из проблем теперь только мошки да комары, и вместе с ними — то, что в личной жизни у Марка, видимо, слишком долго была прореха. Потому что игнорировать вид кого-то очень красивого, мокрого и полуголого, сидящего совсем близко, он уже не мог.       Не мог игнорировать, что в животе не осталось пресловутых бабочек — он весь из этих бабочек состоит, они вот-вот начнут вырываться, разлетаясь во все стороны. Наверное, в такой обстановке бабочками в животе могут быть только капустницы — и эта нелепая, смешная мысль чуть-чуть успокоила разогнавшийся пульс.       Видимо, пришло время воспринимать всю сложившуюся ситуацию как должное, чтобы не впасть в отчаяние. Ну, так случилось — он по самые уши вмазался в пацана из села, с которым познакомился пару дней назад, а ещё через пару дней знакомство останется в прошлом, да так глубоко, что вряд ли найдётся хоть один повод о нём вспомнить.       А хуже всего то, что этот пацан, кажется, только что ответил ему взаимностью — совершенно не оставляя путей к отступлению.       — Про всё, — Женя объяснил, слабо улыбнувшись. — Про то, что тебе интересно. И про то, что ты ничего обо мне не знал.       — Что я мог о тебе знать? — Марк спросил, опуская голос.       Тот украдкой глянул в ответ, небрежно смахивая со лба растрепавшиеся пряди — и покачал головой вместо ответа. Какое-то время помолчал, так и глядя на воду, и тихо выдохнул.       — У меня никогда такого не было, — Женя снова заговорил, сжимая руки. — Я только однажды… Ну, с одним человеком пробовал. Ещё в школе. И больше ни разу.       — Что конкретно ты имеешь в виду? — Марк нахмурился, разворачиваясь всем корпусом, садясь лицом к нему — и почувствовал, что сам начал терять нить.       Начал путаться в том, что происходит по-настоящему, что только кажется — и что они обсуждают всерьёз, а над чем только шутят. Он перестал чувствовать, как далеко зашёл, перестал осознавать глубину — и вполне отчётливо понимал, что воздуха на обратный путь может не хватить.       Женя посмотрел в ответ колко, словно уязвлённо — и тоже сдвинул брови.       — Ты же понимаешь, о чём я.       — Нет, — Марк честно покачал головой. — Скажем так, догадываюсь, но вариантов много.       — Я ни разу, — тот начал, но запнулся, отворачиваясь к воде. — С парнями я только раз. Ну, как с девушками.       — Спал? — он шагнул наугад.              — Нет, — Женя отрезал, сильнее хмурясь. Шумно вдохнул, словно собрался с силами — и выдал на выдохе: — Целовался.              Он признался в этом с такой искренней тяжестью, с таким видимым усилием, что Марк изо всех сил сдержался, чтобы не растечься в безвольной, умилённой улыбке.              От этих уверенных, наглых взглядов, от предложений, на которые сам Марк никогда бы не решился, Женя так просто перешёл к страху перед словом «целовался».              Невыносимый, странный, потрясающий. Кажущийся здесь, в зарослях камыша, над поблёскивающей водой и под огромным, высоченным небом, просто видением.        Ещё сильнее захотелось дотронуться. Просто убедиться, что Женя — настоящий.       — И я не понимаю, — Женя продолжил говорить. — Сначала я злился, что ты пришёл. Начал всё это делать. Так смотреть на меня, так со мной говорить. И потом просто уедешь. А потом… Я много об этом думал. Я ночь не спал. Представлял… Тогда я подумал, что если ты уедешь, то можно делать всё, что захочется.       И невинно похлопал ресницами, будто не сказал только что ничего особенного. Перевёл взгляд на воду, проморгавшись, и почесал раскрасневшееся плечо.              У Марка, замолкшего, так и глядя в ответ, вдох застрял где-то в горле.       Он не имел понятия, как реагировать, и не представлял, как в таких случаях следует поступать.       Ему такого попросту никто и никогда не говорил.              — Жень, — он начал, нервно прокашливаясь, выкраивая хоть секунды на обдумывание. — Ничего не нужно делать, если ты не хочешь. Я не хотел…       — Ты не понял. Я хочу, — тот перебил, выделяя последнее слово интонацией. — Поэтому я всё это сказал. Но я хочу, чтобы ты знал, что я ничего не умею.       — Как минимум, ты умеешь спасать людей, — Марк улыбнулся, зацепившись за возможность съехать с неудобной темы, и почувствовал, как резко сбросился градус разговора. — Это в сто раз круче, чем уметь целоваться.       — Ты подлизываешься? — Женя улыбнулся в ответ. Наконец-то перестал хмуриться, и шутливо боднулся плечом, перекатываясь по скрипучему пирсу.       Да, он всё-таки настоящий. Тяжелый, неуклюжий толчок Марк ощутил. И не знал, стало от этого лучше или хуже.       — Возможно, — он отвёл глаза, ерзая на одном месте — стараясь не оставаться слишком близко. — Но я правда считаю, что это круче. А целоваться никогда не поздно научиться. Да и проще.       Он боковым зрением чувствовал на себе взгляд — пристальный, с хитрым прищуром, — ещё какие-то доли секунд.       Марк успел предположить, что тот что-то задумал — но не был готов к тому, как быстро Женя, видимо, перегревшийся на солнце, примет решение.       Раньше он почувствовал, как влажной ладонью снова схватили за колено — и уже в следующую секунду тот рывком подался вперёд, не оставляя времени на реакцию.       Словно не зная, что именно хотел сделать, Женя грубовато и напористо прижался плотно сомкнутыми губами к губам Марка — ладонь, вцепившаяся в колено, сильнее сжалась, заскрипели доски пирса — и неловко, неумело вжался носом в нос, изо всех сил зажмурив глаза.       — Стой-стой-стой, — Марк, такого напора не ожидавший, машинально отклонился, перехватывая чужие руки, и пропустил тихий, ужасно неуместный смешок. Оставалось надеяться, что Женя поймет — посмеивается он от собственного волнения, а не от того, что именно они делают. — Погоди, стой.       Женя, словно через боль открывший зажмуренные глаза, посмотрел на него с искренним, щенячьим непониманием — и, господи боже, с настоящим страхом. Он боялся, что сделал что-то не так.       Марк, опешивший от удивления, всматривающийся в такие же удивлённые, широко раскрытые Женины глаза, подумал, что его вот-вот отключит от необъяснимой, невыносимой нежности к человеку, которого он едва ли знает. И легче от того, что они друг друга не знают, ничуть не становится.       — Просто… — он выдохнул, так и держа Женину руку в своей. Догадываясь, что тот, пусть и проявил какую-то нечеловеческую смелость, был сейчас в таком же уязвимом положении. Одно слово — и всё закончится, не начавшись. — Ты так торопишься.       Женя коротко, на доли секунд поджал губы, часто заморгав. Собирался сказать что-то, но Марк, не сдержавший это рвущееся наружу умиление, представивший, как всё это выглядело со стороны, тихо засмеялся.       — Извини, — он проговорил, отсмеиваясь, сильнее сжимая его руку. — Я правда не был к такому готов.       — Ты не это имел в виду? — Женя переспросил, хмурясь — сжатая ладонь напряглась.       — Нет, — Марк помотал головой, с трудом подбирая нужные слова. Те разбегались из-под рук, разлетались, как эти мошки с травы. — Вернее, это. Ну, ты всё сделал правильно. Но ты правда хочешь вот так?       Женя не ответил. Так и смотрел прямо в глаза, словно до конца не понял суть вопроса, и робко, неуверенно кивнул.       — А как по-другому? — помолчав, он проговорил с уже знакомой строгостью — которая теперь, в этих обстоятельствах, показалась очаровательной.       Марку до его смелости не дотянуться. Он мялся, не решаясь сделать хоть что-то, хоть малейший шаг. Потому что все датчики, приборы и метрики уже шкалили от того, что на колене лежала одна мокрая ладонь, в собственной руке — вторая, а прямо перед ним, на достаточно неприличном расстоянии — лицо Жени, успевшего потерять былой запал.       В какие-то секунды, пока они смотрели друг на друга, тяжело дыша, всё ненадолго замерло. Стихли птичьи крики, ослабел ветер — и даже вода, блестящая на скрывающемся солнце, начала разглаживаться. Словно в замедленной съёмке, покадрово проматывая всё, что видели глаза, Марк чувствовал каждую мелочь.       Чувствовал, как бились об кожу мошки, чувствовал, как вжимался под коленями пирс, чувствовал, как Женя едва ощутимо, робко напрягал и расслаблял ладони. Он чувствовал, как на него смотрели — внимательно и чутко.       Он мог ощутить тепло человека, сидящего непозволительно близко.       Оставалось только два варианта: остановиться, превратив всё это то ли в удачный, то ли в не слишком удачный эксперимент, и оставить только здесь, на берегу — либо забирать инициативу в свои руки, соглашаясь на Женино желание делать всё, что захочется.       От одной мысли о том, как звучала формулировка — и как много всего в неё можно было засунуть, приличного и абсолютно, бесстыдно-неприличного — сидеть становилось неудобно. Наверное, это не входило бы в рабочий план, который Марк должен был составить перед отъездом.       Наверное, к лучшему, что он не стал его составлять.       Он не знал, может ли позволить себе касаться. Не знал, может ли позволить себе протягивать руки. Даже после того, что сделал Женя, каждое движение казалось шагом к пропасти, в которую он по-прежнему может провалиться — с концами и насмерть. К пропасти, из которой уже не выберется.       Пока что он на самом краю. И ещё может сдать назад.       Но, поборовшись с собой, Марк осторожно протянулся к чужому лицу, укладывая ладонь на щеку — с мягкой, почти бархатной кожей, без намёка на щетину. Она оказалась именно такой, какой представлялась — не в силах держаться, он провёл большим пальцем по скуле, бережно, робко поглаживая.              Женя, растерянный, замерший в ожидании, касание ощутил. И прикрыл глаза.              Он уже не на краю. Он, наверное, давно не на краю.       Марк вдохнул, чувствуя, как не хватает воздуха от волнения — и решив, что готов послать к чертям всё, что можно противопоставить Жене, сам потянулся вперёд.       Остановился, давая тому время передумать. Давая себе время передумать. И то никчёмное расстояние, что между ними оставалось, Женя преодолел первым, нетерпеливо прижимаясь губами к губам.       Сам Марк, не в силах сдерживать эту дурацкую улыбку, чувствовал, как тот с силой сжимал губы, не решаясь расслабиться — и даже от того, как Женя нервничал, крыло только сильнее.       Пришлось оторваться, чтобы сказать, находясь лицом к лицу, только одно:              — Просто повторяй, — и, не давая вставить больше ни единого слова, снова прильнуть. Замечая, как тот неуверенно, постепенно начал отвечать, укладывая ладонь на грудь.              Растерявшись, Марк перехватил его руку, сжал в своей, ненадолго отстраняясь.              Ему показалось, что Женя, всматривающийся в ответ с волнением, хотел что-то сказать — но вместо этого снова подался вперёд, целуя напористее, шире — так, что сам Марк, испытывавший в жизни вещи и откровеннее, безвольно поддался, не находя силы на то, чтобы остановиться вовремя.       Женя отстранился без предупреждения, практически сразу же, выпрямляясь и опуская глаза. Одну его руку Марк всё ещё крепко сжимал, не решаясь опустить — а второй он дотронулся до собственных губ, трогая их, словно в недоумении.              — Всё нормально? — Марк спросил осиплым от волнения голосом.              — Да, — тот ровно отозвался, словно ничего особенного только что не происходило. Улыбнулся, обернувшись — и пробормотал: — У меня рот такой же красный, как у тебя?       Марк, успевший по-настоящему разволноваться, тихо засмеялся.       Он держал его руку, по-прежнему держал его руку — и невыносимо не хотел отпускать.       Изнутри начала подползать одна скользкая, колючая мысль, которую всё это время получалось от себя отгонять. Теперь, осторожно, несмело приваливаясь виском к чужому голому плечу, чувствуя этот запах тины и пота, он дал слабину — и мысль догнала.       Мысль о том, что этого не нужно было делать.       — Это нормально, что я хочу ещё? — Женя пробормотал, наклоняясь, искоса заглядывая в глаза. — И ещё, и ещё, и ещё.       — Нормально, — Марк отозвался. Он не знал, нормально ли.       Но знал, что тоже хотел — пусть и догадывался, как дорого за это заплатит.       Они остановились, так и сидя, прижавшись друг к другу. Ветер, птицы, шумные кроны. Запах тины, запах воды, безостановочное гудение над ухом. Солнце пекло плечи. Солнце пекло пустую голову.       Женю, ставшего ещё горячее от этого солнца, невыносимо не хотелось отпускать.       — Я бы… — тот заговорил, словно отдышавшись, и лукаво улыбнулся. — Мне понравилось. Мне очень нравится.       Не понимая, что будет с этим делать, Марк слабо улыбнулся ему в ответ. Всё-таки провёл ладонью по мягким, встрепавшимся волосам. Вычерчивал, пока мог, взглядом каждую мелочь — лучики морщинок у прищуренных глаз, прожилки в тёмных радужках, опущенные ресницы. Губы, припухшие и — да, и вправду — слегка раскрасневшиеся.       Откуда-то издалека, едва различимо в гуле ветра за их спинами, донёсся низкий, приглушённый гул.              Марк оторвался от плеча, обернувшись на звук — и, словно извиняясь, коротко коснулся его губами перед тем, как прижаться обратно.              — Гром, — Женя подал голос, не отодвигаясь. Он с силой прижимался в ответ, был настолько рядом, насколько мог. Наверное, быть рядом настолько нельзя — потому что внутри, словно вьюном, в каждую проведённую вместе секунду расползалась невыносимая нежность.       Нежность, слабость, привязанность. Тоска, которой здесь столько, что не отряхнуться.       Тоски, видимо, будет сильно больше, чем Марк думал изначально. И это, наверное, паршиво.              — По прогнозу не было, — Марк проговорил в ответ, даже не задумываясь.              — Ветер чувствуешь? — тот мягко прижался виском к виску, притираясь. Тихий голос, который Марк и не мечтал услышать таким — осипшим, личным — убаюкивал. — Буря будет. Надеюсь, недолгая. Или наоборот, очень-очень долгая.              — Какая разница? — Марк спросил, проскальзывая ладонью по его предплечью. То показалось ледяным от воды и ветра.              — Вы не уедете.              Неохотно, словно ворочаясь в собственной памяти, он вспомнил что-то из слов Алиева — о том, что в дожди здесь невозможно ни заехать, ни выехать.              И так не понял, чего испытал от этой мысли больше — тревоги или обречённого предвкушения.