без обратного адреса

      Всё, что он чувствовал — жар на губах, то, как тянуло низ живота, напряжённого до спазма, и как всё громче раздавались раскаты грома над самой головой. Ровный, вибрирующий гул расходился по земле, вода шла мелкой рябью от ветра, деревья за спиной скрипели на разные голоса, словно вот-вот должны были сложиться пополам. Ему не было страшно. После всего, что произошло, бояться стало нечего.       Даже если бы знал, что это — страшный риск, если бы знал, что лишние полчаса здесь могут обернуться чем-то ужасным — он всё равно не ушёл бы. Не отдал бы ни минуты.       В один из раскатов, оглушительных и резких, ему показалось, что разряд впился в землю в считанных метрах от них — и Марк распахнул глаза, оказываясь в тёмной, наглухо зашторенной комнате Самарина.       Образ Жени, ещё держащего его за руку, начал рассеиваться.       Шум за окнами и вправду был. Незнакомый, непривычный гул, чем-то напоминающий то шипение радио, когда они отъехали от города. Марк с трудом заставил себя подняться на кровати — почувствовал, как неудобно оказалось сидеть, — и коротко заглянул под одеяло, проверяя, не почудилось ли. Нет, не почудилось — сразу же выйти из комнаты, не поставив в неловкое положение и себя, и любого встреченного, он не сможет.       Какое-то время пришлось провести на том же месте, глупо глядя в стену перед собой — холодными ладонями он растёр лицо, похлопал себя по щекам, надеясь, что это поможет. В голове с трудом укладывалось, как именно Марк оказался в точке, где просыпается от таких снов и с такими последствиями.       Следом, словно лавиной, докатывались и мысли о том, на чём закончился вчерашний разговор. От реки, когда начал накрапывать мелкий, холодный дождь, Марк провожал Женю до края его забора — не до калитки, чтобы не попасться на глаза Валентине, — и согласился на предложение зайти в фельдшерскую, чтобы посмотреть тетрадки.       А потом — пойти к Жене домой, где одними тетрадками дело не ограничится.       Встряхнув головой, сгоняя все эти мысли, как наваждение, он протянулся, чтобы отодвинуть одну из занавесок и выглянуть на улицу.       Дождь, такой сильный, что дальше забора ничего не было видно, лил стеной.       За прикрытой дверью в комнату слышались шаги и скрипы — видимо, у кого-то день уже начался. Понять по солнцу, который час за окнами, в этот раз не вышло бы и при всём желании. Телефон, забытый, наверняка разряженный, валялся где-то на полу возле кровати.       Занавески, уже отпущенные и болтающиеся вдоль рамы, на долю секунд стали светлее — сверкнуло, — и через пару секунд докатился очередной басистый раскат.       Марк ещё раз заглянул под одеяло, свежим — насколько это возможно — взглядом оценил бедственность своего положения. Решил, что теперь это хотя бы… не так привлекает внимание. По крайней мере, не бросается в глаза. Ещё пару минут поторговавшись с собой, он всё-таки рывком поднялся, шатко плетясь на звук.       В тесной кухне, к счастью, нашёлся только Самарин.       — Доброе утро, — тот глянул на Марка от холодильника, и захлопнул дверцу, держа в руках пыльную банку с вареньем. — Выспался?       — Доброе, — пришлось напрячься, чтобы вспомнить, что было вечером. Кажется, Марк вырубился сразу же, как дошёл до дома Саши, и сбежал от разговора, чтобы не выдать, где пропадал до самой ночи. Тогда казалось, что это вполне себе решение проблемы. Сейчас кажется, что Марк — идиот, поведший себя откровенно странно. — Выспался, да. А ты?       — Я-то что? Я в пять утра в фельдшерскую не прусь, — Саша хмыкнул, с кряхтением усаживаясь за стол, и принялся отрезать широкий, кривоватый ломоть хлеба. — Чё стоишь-то? Завтракать пора.       Марк кивнул, виновато потупив голову. Двинул на веранду, туда, где висел умывальник — и своими глазами посмотрел на то, как хлестал дождь по стёклам. За пределами дома, заботливо прогретого человеческим присутствием и усилиями Самарина, было невыносимо холодно, а на самом крыльце, перед дверью на веранду, уже виднелись грязные, натоптанные с улицы следы.       Вода в умывальнике показалась противно-холодной, с лёгким привкусом ржавчины. Полотенце, через которое он с силой постучал себя по щекам, пахло затхлостью.       «Интересно, Женя сейчас в фельдшерской?» — первое же, о чём Марк подумал, едва придя в себя от воды. — «И вправду пошёл в такую погоду к восьми утра?».       Он вернулся в дом только тогда, когда из-за холода и долгой, медитативной чистки зубов окончательно отвлёкся от мучивших со сна мыслей. Сев за стол, сразу же неуверенно потянулся за куском хлеба, и дважды чуть не выронил его, пока нёс. Саша, вздохнув, поднялся, и принялся греть чайник.       — А чё морозился-то так вчера? — тот спросил, обернувшись от газовой плитки. — Я аж подумал, что натворил чего, и ты зло на меня держишь.       — Прости. Перенервничал, — Марк пробубнил, с трудом накладывая густое варенье на кусок хлеба.       — Женёк уже настолько людей запугивает?       Варенье капнуло на стол.              — Нет, — Марк делано улыбнулся — от одного имени что-то внутри туго затягивалось. Последние десять минут получалось сделать вид, будто всего прошедшего вечера не было, целиком он остался в волнующем, беспокойном сне. Саша заботливо напомнил, что нет — всё это не приснилось. — Это от усталости, может. Ну, смена обстановки же. Нервничаю.       — Какие вы нежные, — Саша проворчал, заботливо ставя на стол кружку с уже знакомым чёрным кофе. — Ну, погодку видел? Когда вы там уезжать собирались?       — Два дня до отъезда, — Марк ответил, подтягивая к себе кружку и благодарно улыбаясь. — И что, прям совсем сейчас не выехать?       — У нас УАЗики тут вязнут, уже и соваться перестали. Глина же, уносит только так, — тот почесал затылок, коротко поглядывая в окно, и усмехнулся: — А на такой пузотёрке, как у вас, можно даже не надеяться. Так и на сухую встрять могли, что уж про дожди говорить.       — Ну, за два дня всё успеет высохнуть, — он пожал плечами. — Так ведь?       Саша хмыкнул.       — Если припечёт, то да. Ну, и пару дней как раз печь будет. А так, — Самарин улыбнулся, откусывая хлеб. — Как повезёт.       От варенья на зубах скрипел сахар, а кофе, крепкий до густоты, по-прежнему горчил. Ливень явно не планировал заканчиваться.       — Мы с Димкой договорились, что у него соберёмся. Он наш досуг покажет, — Саша без труда переменил тему. — Когда льёт подолгу, я всегда к нему прихожу. Там и толчок культурный, и добра всякого полно.       — Круто, — Марк вяло улыбнулся в ответ. — Попробуем снять.       — Чё ты, кстати, Женьку сняться-то предложил? Он в отказную?       Растерявшись, Марк поднял недоумённый взгляд — и тут же сообразил, о чём идёт речь, устало прикрывая глаза. В какой-то момент ему стало так наплевать на фильм и Женино в нём участие, что этого, в принципе, стоило бы постыдиться.       — В отказную, — он проговорил, пожимая плечами. — Ну, я могу его понять.       — Женя славный малый, — Саша вздохнул, не обратив на заминку никакого внимания. — Со странностями, но человек он порядочный. Да и носится с нами тут, хотя не должен. Я бы на его месте давно эту дыру к чертям послал, поехал бы за лучшей жизнью. Кто учиться умеет, тому все дороги открыты.       — Вы с Димой совсем не планируете уезжать? — вопрос прозвучал так неуверенно, что Марк тут же поджал губы. Ему не хотелось, чтобы разговор становился тяжёлым — но этого, видимо, не избежать, если начинать говорить о будущем.       Самарин, пригубив такой же чёрный кофе, как и у Марка, тяжело вздохнул.       — По секрету тебе расскажу. Думаем мы, значит… дело одно начать, — он заговорил тише. — Золото, короче, нашли, когда в Береговом были. Ангарчик. Небольшой, старый, зараза, но крыша не течёт, стены не падают. И мужик им владеет нормальный, но бедствующий. Вот, думаем, выкупить. И мастерскую свою зашарашить.       — Ничего себе, — Марк одобрительно покачал головой. — Не боишься, что общий бизнес может дружбу разрушить?       Саша внимательно, въедливо посмотрел в ответ — и легко улыбнулся.       — С Димкой у нас давно уже не дружба. Когда мелкие были и палками дрались, может, дружба и была. А сейчас — другое совсем. Это больше.       Марк часто, понимающе закивал. Он знал, как это.       Самарин отвёл глаза и снова взялся за кофе, то и дело косясь на то, как заливало по ту сторону окна.       — Вот ты, Марк, — он вдруг заговорил, со звоном оставляя кружку. — Ты вот человек со стороны. Вообще с другой стороны. Давай я тебе задам вопрос, а ты мне честно на него ответишь?       Вопросов, на которые нужно отвечать честно, за последние дни стало слишком много — и Марк не был уверен, что честностью не загубил рабочую поездку.       — Допустим, — он кивнул, стараясь не выдать, что напрягся; Саша, тем не менее, заметил, и как-то неопределённо покачал головой.       — Только давай без лести, без ерунды всякой. Я тебя откровенно спрашиваю, ты откровенно отвечаешь, — сказав это, он помолчал, и снова посмотрел в глаза. — Я тебе доверяю. Может, зря. Но ты мне кажешься честным человеком. И порядочным, как Женёк.       Сравнение снова ударило куда-то под дых. Марк держал лицо.       — Мне двадцать восемь лет, — Саша начал, поджимая губы. — Жизнь мою можно по-всякому оценить. Институт я не заканчивал, работы у меня порядочной не было. Такой, чтоб в пиджачках ходить. И живу я в деревне, в край без необходимости не суюсь. Отшельник, да?       Марк не согласился и не поспорил.       — Это ты знаешь. Но есть одно, что мне покоя не даёт. Что я, знаешь… Когда о жизни своей думаю, когда планы строю, я её без близких людей своих не представляю. Понимаешь? Я когда думаю, уезжать мне, или жить здесь, пока не помру, я не о себе думаю. Не о своих желаниях. У меня желаний-то нет — мне дерево моё дайте, речку, хозяйство — и я заживу припеваючи.       Он вздохнул, словно передумал говорить, и явно заставил себя продолжить.       — Но если мне Димка завтра скажет, что уехать в город хочет, я — чемодан в зубы и вперёд. А если скажет, что на Гаити ехать надо, так я плавки побегу доставать. Потому что я жизни другой представить не могу. Без тех, с кем всю её прожил, — он внимательно следил за реакцией, и, не заметив в лице Марка ничего, кроме внимания, договорил: — С Женькой мы в этом плане разные. Он сильный, он отпускать умеет. Смелый парень. А я не такой.       Раскат грома, прошедший вибрацией по оконным рамам, оборвал. В тишине, повисшей после затяжного грохота, его голос показался громче:       — Ты мне скажи, Марк. Как человек со стороны. Как человек свободный. Можно разве так любить? — и во взгляде, прямом и честном, мелькнула искренняя, незнакомая потерянность. — Или скажи, безнадёжный я совсем?       И если от Димы было легко представить откровенность, всю глубину души, выставленную к показу — то от Самарина это показалось признанием в чём-то, во что таких, как Марк, никогда не должны были посвящать.       Никого не должны были посвящать.       — С Димкой я об этом говорить боюсь. Он чувствительный, подумает ещё, что я его виню в чём-то, — Саша словно прочитал мысли. — А больше мне с этим пойти не к кому. Куда ни глянь — все скажут, что я совсем крышей поехал. А я не поехал. Я, кажись, стрелой полетел.       Марк, едва почувствовав в Сашином голосе уже знакомую уверенность и шутливость, позволил себе улыбку.       — Никуда ты не полетел, — он тихо ответил, пожимая плечами. — А даже если полетел, то я такой же улетающий.       Самарин всматривался, вслушивался в каждое слово. И почесал щеку, отводя глаза.       Подобрать эти самые слова, которые были бы здесь к месту, вдруг стало катастрофически сложно.       — Прости, если не туда полезу, — Марк начал, сжимая руки на кружке. — Ты говорил, что семью хочешь. И детей. Просто неважно, где?       — Если бы у тебя спросили, что ты в будущем хочешь, ты бы про семью и детей не сказал? — Саша ответил вопросом на вопрос.       — Честно? Не сказал бы, — пора считать откровения, сделанные за последние дни.       — Вот и я честно не сказал бы. А мне, когда вы меня снимали, честно разве надо было говорить? — он лукаво улыбнулся, и всё, кажется, начало проясняться. — Нет, конечно, я бы хотел семью. Но она у меня уже есть. У меня семья здесь — и она, может, не такая, к какой привыкли. Но это моя семья. И я не знаю, какой должна быть та, новая, с девчонкой и детишками, чтобы я был счастливее, чем в этой.       — А Дима об этом знает? — Марк рискнул.       — Знает, — Самарин легко кивнул. — Может, не в таких откровенностях, но знает.       — Тогда всё, наверное, нормально, — голос просел. — Если тебе так жить комфортно, то разве нужно что-то менять?       — Да ничего же я не поменяю, — тот отмахнулся, морщась. — Знаешь, приговор хотел услышать. Узнать, то ли совсем я пропащий, то ли бывает такое у людей. Я к нему как пёс, Марк. С таким уже не вылечишься.       В тесной кухне, скрытой от непогоды свистящей, грохающей от ветра крышей, стало темнее. Стало слышно, как тяжело дышал Саша. Как стучало каплями по карнизам.       — Вот настолько я пропащий, — тот начал, ободряясь, — Что покаялся. Ты прости, что всё на тебя вывалил. Настроение с утра не к чёрту.       — Всё хорошо. Я благодарен, что ты поделился, — Марк зацепился за ускользающий разговор, оставляя короткую паузу. Подумал, стоит ли договаривать — и решил, что хуже не сделает: — Я тебя, наверное, понимаю. Ну, на самом деле понимаю. Сильнее, чем хотел бы.       Саша посидел, так и глядя в ответ. И сухо, по-деловому кивнул.       — Мы этот разговор тут и оставим. Пусть дождём и смоется. И Бог мне судья, — он поднялся из-за стола, с усилием закрывая банку варенья. — Спасибо, Марк, что выслушал. Мне, наверное, выговориться и надо было.       И, не давая вставить и слова, продолжил говорить изменившимся, бойким голосом:       — Всё, шуруй давай, собирайся, чтоб я тебя не ждал. Щас ещё сапоги тебе резиновые найду. Только зонтик у меня один, как влюблённые пойдём. Или плащ себе соображу. Знать бы ещё, куда его батёк-то припрятал. Он как распихает всё по углам, потом днём с огнём нихрена не сыщешь.       Марк улыбнулся, останавливаясь у двери в свою — чужую — комнату. И подумал, что уезжать отсюда будет сильно, сильно труднее, чем он представлял.       Хотя в тот момент, когда они шлёпали по жидкой, чавкающей под ногами грязи, тёплые чувства к деревне, вот только-только пробудившиеся, начали испаряться.       Старый рыжий зонт с деревянной ручкой едва ли спасал от косого дождя, ветром его выламывало прямо в лицо, и скрип деревьев, сгибающихся в параллель земле, вживую показался ещё страшнее, чем во сне.       Дима предусмотрительно оставил калитку открытой, и встретил их уже на пороге дома, от души обсмеяв кожаный плащ Самарина, которым тот пытался спастись от затекающей за ворот воды. Кроссовки — Марк уже пожалел, что отказался от резиновых сапог, — хлюпали, когда они ввалились в предбанник.       Елена, выглянувшая только для приветствия, почти сразу скрылась в хозяйской части дома. Глеб с Кириллом, смурные и уткнувшиеся в телефоны, сидели на кухне — на Марка, тихо поздоровавшегося, Благов даже не сразу поднял глаза, и не нужно было становиться провидцем, чтобы прочитать посыл игнорирования между строк.       — Ну привет, беглец, — всё-таки оторвавшись от экрана, Кирилл начал, поджимая тонкие губы. — И чё, пластырь поменял?       Марк, чувствующий себя пойманным на какой-то мелкой, незначительной лжи, смотрел в ответ, не находя, чем защититься.       — Вчера кадры были самое оно. С бурей этой, с закатом. Мы думали, что Мишиных на них подснять можно, а ты-то, блядь, не вернулся, — Кирилл говорил с напором. К счастью, напора в нём всегда было немного — поэтому, злобно пораздував ноздри, он продолжил уже спокойнее: — Теперь вообще хэ-зэ, что мы тут снимать будем.       — Ну, дома, — Глеб пожал плечами. — Я прикинул, где и что брать можно.       Лутфуллину Марк благодарно кивнул. Тот, наверное, и не задумался о том, что ненароком сгладил углы, а дышать в узком пространстве между кухней и коридором стало легче.       — Мы так всегда, — голос Алиева, тихий и вкрадчивый, отвлёк от короткой перепалки — и вернул куда-то в сухую работу, где всё увиденное и услышанное нужно было переработать в смотрибельные куски по семь-десять минут. — Когда такие дожди, то у кого-нибудь собираемся.       — У кого-нибудь, — Самарин из коридора хмыкнул. — У тебя, то есть.       — Ну, да, — Дима легко улыбнулся. — Обычно у меня.       Глеб поднялся, забился куда-то в самый угол, придерживая камеру за объектив. К блондинистой макушке с холодильника прилип комок пыльной паутины, которую тот не заметил.       — В общем, мы собираемся. Чаю наводим, кофе иногда. Ну, кофе — роскошь, Саша, вон, только по утрам пьёт. Ну, делаем, значит, что попить, и идём в комнату.       Он двинулся по коридору, ведя за собой остальных. В доме было темнее, чем обычно — в пасмурную погоду он казался гораздо меньше, чем был на самом деле; жёлтые светильники, дрожащие над головой, скорее помогали не споткнуться об что-нибудь по дороге, чем освещали комнаты.       Кровати, на которых спали Кирилл и Глеб в комнате Алиева, оказались застелены пёстрыми, вязаными покрывалами. Саша, прошмыгнувший за спинами остальных, со скрипом уселся на одну из них, и довольно вытянул ноги в проход.       Дима глянул на него, мягко улыбнувшись.       — У меня тут есть, значит, следующие развлечения. Во-первых, книги. Ну, это когда я один, или когда, знаете, разговаривать не хочется. Сидим, читаем, потом свой… литературный кружок устраиваем, во.       — У него тут целая библиотека, — Саша закивал. — Сами гляньте. Там, вон, классика. Пушкин всякий разный, Достоевский, Лермонтов. А там, — он показал пальцем на полку над головой, — Фантастика всякая зарубежная. Я его Ластбейдера перечитывал столько раз, вы бы знали.       — А тут ещё… телевизор, — Дима похлопал ладонью по старенькому, широкому телевизору, накрытому кружевной салфеткой. — Раньше на нём кино смотрели, пока компьютер не появился. А чтоб каналы смотреть, так у нас что-то с кабелем случилось, одни помехи теперь.       Глеб извернулся, чтобы снять запылившийся, пузатый экран. Взяв кадры, как-то удивлённо потрогал кнопки на панели снизу — будто ни разу такой проверенной временем техники не видел, и не спал в этой комнате, с этим телевизором все последние дни.       — Но я к чему, — Дима оживился. — Вот мы, значит, садимся, чай пьём. Иногда, вот, смотрим что-нибудь, — он кивнул на выключенный монитор, стоящий на столе, — Иногда читаем. Иногда просто о жизни разговариваем. В такую погоду всегда хочется по душам говорить.       Марк осторожно сел рядом с Самариным. Он прописывал, о чём нужно будет поговорить с местными в последние съемочные дни, и был готов отрабатывать по принципу интервью, наводя героев самостоятельно. В лоб пялился объектив «Кэнона», Глеб покачивался из стороны в сторону.       Марк думал о том, как там Женя. Тоже смотрит в окно на непогоду? Всё ещё читает ту же книгу, что и во все те разы, когда Марк к нему приходил? Может, дремлет, пока в фельдшерской нет посетителей?       — Когда мелкий был, любил на кровати прыгать, чтобы рукой до потолка дотянуться, — Дима снова заговорил. — В обоях картинки всякие воображал. Тут ещё раньше ковёр висел, а на ковре — икона. Мамуля повесила, говорила, оберегать меня будет.       — Ковёр недавно снять пришлось. Годы последние влажные выдались, — Саша кивнул. — Зимой дома стынут, по лету промокают насквозь. Напасть какая-то, уже и не знаешь, как сушить.       — Это точно. В прошлом году так вообще топило! Думали, всё, потонем тут вместе с нажитым. Но нет, устояли. Полы, правда, у Татьян-Николавны перестилать пришлось.       — К ним, кстати, надо будет зайти, — Самарин обратился к Диме, посерьёзнев. — А то пойдут опять сами.       — Точно, — Алиев снова согласно закивал, тут же объясняя остальным: — У них в ветра, в бури такие, яблони ломает постоянно. А они потом как пойдут сами их пилить, ну что смеяться? Ходят-то еле-еле, а тут лапы такие таскать хотят. Надо на опережение работать.       — За стариками присматривать нужно, — Саша продолжил говорить тише. — Они, конечно, самостоятельные, но сами понимаете. Другое дело, когда рабочие руки рядом есть. Раньше ещё отказывались, Алексей Николаевич так вообще рогом упирался, что сам всё сделать может. Но годы-то не те.       — О! — Алиев вдруг подскочил — Марк обернулся, стараясь понять, не упустил ли чего, пока задумался про присмотр за стариками. — А чай-то я непростой делаю! Сейчас покажу, у меня он особенный.       И, совершенно бесцеремонно хватая и дёргая Марка за плечо, пошёл на кухню, топая по половицам. Пришлось послушно подняться и пошагать следом, игнорируя объектив, упирающийся в спину. Интересно, как долго они будут снимать?       Женя в фельдшерской?       — Значит, чай я беру обычный, — Дима достал с полки красную жестяную коробочку в белый горох, — Чёрный. А дальше — секретные ингредиенты. Смотрите — листья смородины чёрной, это наша, с огорода. Чуть-чуть мелиссы. Вы мелиссу нюхали когда-нибудь? Нате, попробуйте.       Он протянул Марку сухой листок — запылившийся, хрупкий, он практически растирался между пальцами. Запах мелиссы, незнакомый, едва ощутимый, напомнил духи давно забытой школьной одноклассницы — слабые, сладкие и травянистые.       — Всё это, значит, смешиваем. Можно мёда добавить, можно сахара. Мёд у нас кончился…       — Чё не сказал-то? — Саша, стоящий в проходе, скрестив руки, подал голос. — Я бы принёс. У нас банка ещё целая.       — Да и без мёда обойдемся. Потом занесёшь.       — У тебя всё потом, потом, — Самарин ворчливо нахмурился, и наклонился, чтобы выглянуть в маленькое кухонное окошко. — Не, в дождь никуда не пойду. Ты напомни, главное, чтоб я занес.       Дима обернулся на него, делая какое-то странное, то ли недовольное, то ли наоборот, очень довольное выражение лица. Посмотрел так на Сашу с пару секунд — а Самарин, выдержавший эту атаку взглядом, ни к чему улыбнулся.       Никаких сомнений в том, что они общались с самого раннего детства, быть не могло. В коротких переглядках, за которыми Марк следил, не отдавая себе в этом отчёта, можно было разглядеть целые стройные, эмоциональные диалоги, понятные только им самим.       Почему-то на кухне он почувствовал себя третьим лишним — но, впрочем, сильно не расстроился. Как минимум, Глеб был четвёртым лишним, Кирилл — пятым, и это немного снимало с Марка груз единоличной ответственности.       — Как у вас с продуктами? Мы видели продуктовый магазин, который давно закрыт, — он с трудом заговорил, боковым зрением цепляясь за камеру в руках Глеба.       — Да, в двадцатом году его, значит, закрыли, — Дима, отвлёкшись от Самаринской ухмылки, почесал голову. — Мы теперь закупаться ездим в Береговое. Иногда, перед праздниками, например, в город выбираемся.       — Специально планируем, — Саша закивал. — По зиме сложно выезжать. Снегоходы нужны. На них до трассы, оттуда машину пригоняют.       — Раньше чистили ещё дорогу. Ну, своими силами. Сейчас, когда народу меньше стало, денег брать негде. Дорого это, технику по сто раз за зиму гонять, — Дима пожал плечами, вяло улыбаясь. — Так и живём.       Марк приподнял брови. Вопрос встал сам собой — если нужны снегоходы, значит, помощи из райцентра зимой вообще не дождаться?       На него смотрел «Кэнон», смотрел улыбающийся Алиев, смотрел спокойный, как удав, Самарин. То, о чём он подумал, никак не вписалось бы в канву разговора о быте.       — И, я так понимаю, кормит хозяйство? — пришлось отложить тему зимы, глянуть на холодильник, стоящий в дальнем углу — пожелтевший от возраста, низкий, с въевшимися подтёками грязи под ручкой.       — Ещё как. И огороды у всех есть, у нас, вот, куры, Мишины коров раньше держали. Сейчас коровы у Туктамышевых остались, мы к ним за молоком ходим. Они же там и сметану, и творог, и чего только не стряпают, — Дима снова разулыбался. — Мы с Саньком рыбачим. Отец мой охотой увлекался, пока глаза не попортил. Я всё думаю, учиться у него надо. А мне как-то не нравится по зверям стрелять.       — Ну, — Самарин вдруг включился в разговор. Камера скользнула на него. — Приходит, бывает, заяц. Ну, ходят же они тут — вот выйдешь утром из дома, а он сидит, здоровый, серый. Ушами шевелит. Сядет где-нибудь на тропинке, и сидит, на тебя глазеет. И я… ну, как этот — встаю, смотрю на него. Думаю, ну божья ж тварь. Красивый же, глаза умные, шкурка аж блестит. Ну как в таких стрелять?       — Никудышные мы охотники, — Дима хохотнул. — Поэтому мясо покупать приходится. Но дорого, что ж греха таить. Редко позволить себе получается.       Марк, коротко кивнув на последнюю фразу, огляделся. Только сейчас подумал о том, какой была обстановка вокруг — эти старые, пожелтевшие от времени обои, холодильник «Полюс», что, скорее всего, старше Марка на пару десятков лет. Банки и склянки то ли с пожелтевшими заготовками, то ли с сушёной зеленью, пылящиеся на полках.       В холодильник он заглядывал только мельком, и помнил, что сходу не смог признать ничего из содержимого, кроме куриных яиц. Всё остальное — расфасовано по пакетам и пластиковым контейнерам, натрое завёрнуто и припрятано. Из узнаваемого — лекарства в дверце и бутылка подсолнечного масла, всунутая в самый угол.       Скатерть на столе потемнела от времени. Над плитой — остановившиеся кухонные часы.       Он мог описать эту обстановку одним словом, которое всё это время старательно избегал, даже не беря на ум. Оно казалось оскорбительным, колющим — тем, что было внутренним, подсознательным страхом, засевшим с самого детства и впитанным с пелёнок.       Это слово — очевидно, применимое к умирающей деревне, но оттого не ставшее менее болезненным — теперь стояло перед глазами. То, что джинсы Алиева протёрлись на коленях, Марк заметил только сейчас.       Нужда. Нехватка. Обычная человеческая бедность, к которой пора было привыкнуть за годы, проведённые в разъездах по разным городам, но которой каждый раз было страшно смотреть в глаза.       Он молчал, не зная, что сказать. То страшное, гнетущее, подобралось вплотную, сцепив по рукам.       — Мы, значит, каши варим, — Дима, заметивший паузу, подал голос. — Овощей у нас по осени — завались, не знаем, куда девать.       — Если не топило по лету, — Саша поправил.       — Да, если не топило, — Алиев закивал. — Ну, картошки всегда полно. Полные погреба. Морковки, свеклы всякой, этого добра у нас навалом.       — Кабачки твои у меня в печёнках сидят, — Самарин снова вмешался. — Каждый год говорю, ну нахрена вам их три грядки, если не ест никто? Хрен бы меня кто послушал.       — Живём мы хорошо, — Дима заулыбался, с явным удовольствием игнорируя чужое ворчание. — Вон, есть некому. И это я вам погреб не показывал. Там закаток на двадцать лет вперёд. Ядерную войну переживём, если понадобится.       — Ну. Знайте, куда бежать, как припрёт, — Саша усмехнулся.       — Пока хватит, — Кирилл, прождав ещё какое-то время, выдохнул, давая отмашку — Глеб сразу же опустил камеру. — Последнюю минуту в монтаж не берём.       — Здорово, что ещё что-то получается, — Дима, ничуть не меняющийся с включением и выключением камеры, невозмутимо улыбнулся. — В дождь-то. Я думал, что вообще нечего делать будет. Кто ж знал, что погода так подведёт.       — Завтра с утра будем доснимать, — Благов, опускаясь за стол, кивнул Марку. — И подводки на завтра предварительно. Нужно успеть взять всё, пока сроки совсем не горят.       — На третий час идём, — Глеб вдруг подал голос. — Будет, из чего выбрать.       — Хорош, — Марк закивал — и начал, заранее поджимая губы, догадываясь, какой будет реакция: — Пауза же у нас? Я отойду, ладно? Обещал к Жене сегодня зайти.       — Опять? — Кирилл предсказуемо нахмурился, не сводя глаз с Марка. — Ты у него жить, может, останешься уже?       — Слушай, я пытаюсь его уговорить, — Марк соврал, не дрогнув. — И у меня почти получилось.       — Да нахер он не нужен нам уже, — тот отмахнулся — и, видимо, сам достаточно задрался, чтобы не продолжать разборки. — Раньше надо было. Сейчас уже некогда.       Если бы всё это происходило в самом начале выезда, так просто сбегать бы не получилось — а сейчас, не выказывая желания продолжать работать, он снова взялся за телефон, наверняка планируя послеобеденную сиесту. В том, что выносливости у Кирилла хватает на полтора дня — и на полторы минуты, но это уже догадки Марка, — есть свои плюсы.       — А куда ты в дождь пойдёшь-то? — Саша, жующий хлебную корку, вмешался в разговор, кивая на окно. — Пережди. Такой сильный подолгу не идёт, скоро закончится.       — Он идёт с утра, — Марк, не готовый ждать, покачал головой. — Нормально, я добегу.       — Где тебя искать, если не вернёшься? — Самарин вдруг спросил — будто догадывался, что сбежать Марк планирует надолго. Саша, кажется, начал понимать его лучше, чем тот же Благов, у которого на знакомство было несколько лет, а не пара дней. — Хотя бы примерно.       — Я точно вернусь, — Марк улыбнулся, уже шагая к двери, стараясь избегать колкие, недоверчивые взгляды Глеба с Кириллом. Это была вторая ложь. — К тебе сразу пойду, ладно?       Саша хмыкнул, издевательски-медленно кивая — и даже не стал продолжать допрос.       — Зонт не забудь, — только крикнул, когда Марк уже открывал входную дверь — и выбегал на крыльцо, совершенно не слыша напоминание. — Эк дебил, а. Вымокнет же.       Вряд ли он слышал хоть что-то. Только шёл вперёд, оставляя позади чужой двор, стараясь не наступать в глубокие грязевые лужи — и избегая скользкую, опасную колею, норовящую проехаться под ногами. Лило с той же силой, что и в тот момент, когда они шли к Диме — только теперь, не имея ни зонта, ни плаща, он стремительно вымокал насквозь.       И уже тридцать раз пожалел, что про этот самый зонт забыл.       Стоило лишь вступить на гравийную насыпь, не до конца размытую проливным дождём, он набрал шаг, переставая смотреть по сторонам. Там не было ничего нового — только деревянные развалины домов потемнели, набрав в себя влаги, дворы смазались белой пеленой, окончательно утратив всякие детали.       Теперь, почувствовав уверенность в ногах — почувствовав, что грязь под подошвами не скользит, — он сорвался на бег, и понёсся вперед, до конца не разбирая, что видит перед собой. В ушах шумела вода и подскочивший пульс, в лужах чавкало, глаза застилало — даже удобно, что в деревне, где осталось три улицы, не нужно запоминать дорогу.       Он бежал, чувствуя себя полным идиотом. Бежал, понимая, как выглядел со стороны, в очередной раз бросая съемочную команду. Бежал, понимая, что делает что-то не так — и наверняка делает зря.       Бежал до тех пор, пока не свернул с гравийки, и по заросшей, превратившейся в широкую лужу тропе, не подобрался к тяжелой железной двери. Дёрнул — и рывком вошёл внутрь, не оставляя паузы на обдумывание.       Внутри было не так, как обычно — с освещением здесь оказалось лучше, чем в доме Алиева, но старый, пыльный плафон — стеклянная банка — всё равно не справлялся. С окон шло только рассеянное, сероватое напоминание о том, что на улице по-прежнему дневное время, а ещё — тихий гул ударяющихся об карнизы капель.       Здесь уже не было тишины.       Из глубины помещения копошения раздались сразу же — Женя, видимо, не ожидавший визита, со скрипом отодвинул стул, выходя к приёмной. Марк шёл ему навстречу, оставляя мокрые следы на полу, и всё отчетливее понимал, что вся его жизнь сейчас сузилась до трёх улиц. И совсем не хочется вспоминать о том, что когда-то было что-то, кроме них.       Какие-то считанные секунды — и они столкнулись прямо в проходе, замирая в шаге друг от друга. Тишины больше не было — гудел ливень, Марк тяжело дышал, ещё переступая с ноги на ногу — и пялился на Женю, растерянно-смущенно зависшего напротив.       Женя — с сильнее, чем обычно растрепавшимися волосами, с руками, спрятанными в карманах — смотрел на него, ничего не говоря.       Смотрел так, как смотрел во вторую их встречу, когда Марк впервые пришёл в одиночку. Смотрел так, как в третью встречу, когда наткнулся на Марка в собственном доме. Смотрел так, как вчера, когда Марк ворвался в фельдшерскую во время чужого приёма, и терпеливо ждал своей очереди в приёмной.       Смотрел с удивлением. Словно до конца не верил, что тот и вправду пристал к нему, и не собирался отлипать. И снова, так, как во все предыдущие разы, это удивление в его глазах постепенно сменялось весельем.       Марк думал, что готов приходить и уходить тысячу раз, чтобы пересматривать эту смену чужих эмоций. Чтобы видеть его реакцию, от которой внутри каждый раз коротило какие-то из проводков, вымокших под проливным дождём.       — Ты дурачок? — Женя не сразу начал, слабо, неуверенно улыбаясь, оглядывая Марка с головы до ног — и остановился на глазах. — Ты зачем по дождю побежал?       — Договаривались же, — он проговорил, сбиваясь от того, как не хватало воздуха с бега. — Чуть-чуть… промок.       — Ты мог дождаться, когда дождь закончится, — Женя ответил, так и стоя неподвижно. Между ними то ли шаг, то ли два, и ещё — затягивающиеся паузы между каждой сказанной фразой.       Эти паузы не были тяжелыми, не были неловкими, совсем не давили. В них, кажется, было полно неозвученных слов и оставшихся на уме мыслей — только те висли в воздухе, не превращались в разговор. Может, в этом и не было нужды.       — Наверное, мог, — Марк улыбнулся в ответ.       Нет, он не мог. У него в запасе слишком мало времени, чтобы тратить его на пустые игры в дурака с Кириллом и Глебом. Слишком мало даже для того, чтобы разговаривать с Алиевым или Самариным под запись или без записи.       Его время — песок, утекающий сквозь пальцы. А приоритеты — определённо сотрудник месяца, — Марк расставил ещё вчера вечером, сидя на пирсе.       — Кофту давай, я сушиться повешу, — Женя развернулся, идя туда, на слабый электрический свет — а Марк, стягивающий с плеч промокшую насквозь олимпийку, пошёл по пятам, ещё пытаясь отдышаться. — Ты правда так сильно хотел про пиявок посмотреть?       — У тебя же там не только пиявки, — Марк не растерялся. — Ты говорил, что много кого изучал.       Женя обернулся, глядя в ответ то ли с удивлением, то ли с радостью — и широко улыбнулся.       — Много кого. Но мы же про пиявок говорили. Я только с червями тетрадь взял.       — Значит, черви, — он пожал плечами, отдавая кофту из рук в руки. Без неё, в футболке с мокрым воротом, резко стало холоднее. Жар, нахлынувший с неожиданной пробежкой, начал сходить. — А много их тут?       — Червей? Больше, чем ты думаешь, — Женя, со звоном молнии уложивший кофту на чугунную батарею, посеменил к столу. — А тебе нормально? Ну, что ты мокрый?       — В смысле? — Марк нахмурился, опуская глаза — если не учитывать, что от шагов остаются мокрые отпечатки, на чёрных штанах даже не было видно влагу. — Нормально.       — Не могу поверить, — тот пробормотал, не оборачиваясь. — Зачем ты пошёл по дождю? Ты ведь насквозь промок.       — Из-за тетрадей твоих полночи уснуть не мог, — Марк заулыбался, подумав, что мог вывернуть откровение ещё круче — но какие-то рамки приличия у него ещё оставались.       Подумал и о том, что мог сказать прямо и честно — он пришёл для того, чтобы лишние пару минут смотреть на Женю перед собой. Лишние пару минут говорить ни о чём, и чувствовать на себе привычную мягкость в чужих глазах, которая сейчас почему-то сменилась волнением.       Но признаться во всём этом было сложнее, чем казалось. Это оставалось в молчаливых паузах между сказанными словами — и Марк надеялся, что Женя слышал его мысли и так. По крайней мере, догадывался, что дело тут не только в червях.       — Надо будет пораньше уйти, — тот покачал головой, садясь за стол, и протянулся за обычной толстой школьной тетрадкой, лежащей на углу. — Я так иногда делаю, когда сидеть не хочется. Или когда чувствую себя неважно.       Марк кивнул. Не зная, куда себя деть — на кушетку не сядешь, потому что тогда не получится заглядывать в тетрадь, а подходить ближе и вставать над душой — ну, как-то неудобно, — он неуверенно подошёл к краю стола, и остановился возле него, приваливаясь бедром.       Стол в ответ шумно, визгливо заскрипел — испугавшись, Марк отшатнулся, и тут же поймал на себе снисходительно-насмешливый взгляд.       — Да садись, что ты, — он махнул рукой, тут же постукивая пальцами по краю. — Этот стол тут стоит вдвое дольше, чем я на свете живу. Надёжный.       — Мне как-то неудобно сидеть на столе в медицинском учреждении, — то ли Марк отшутился, то ли сказал всерьёз — садиться на стол на самом деле показалось дурным тоном.       Всё здесь и вправду как в школьном медпункте — только сейчас он рассмотрел на столешнице стекло, под которым виднелись записки, рецепты и выписки, почерк на которых не разобрать. И ещё — всунутый туда выцветший карманный календарик, но почему-то за две тысячи четырнадцатый год.       — Как заговорил-то, — Женя вдруг закатил глаза, снова откладывая тетрадь. Шумно вздыхая, он поднялся, отошёл к дальней стене, где рядом со стеллажами, негусто заполненными таблетками и склянками, стоял старый стул — и взялся за спинку, забирая его с собой.       Оттащив его по полу, он гордо — пусть и с укором — ткнул на стул пальцем.       — Так лучше?       — Лучше, — Марк виновато улыбнулся, подходя ближе и садясь уже по-человечески. Теперь это чем-то напоминало обычный приём у врача, или визит в МФЦ, или сдачу какой-нибудь контрольной перед учителем в индивидуальном порядке — когда приходится неловко жаться на приставленном стуле, и слушать, как кто-то пытается что-то растолковать.       — Ну, — со скрипом опустившись на своё место, Женя бегло пролистал тетрадку — и протянул её Марку, вздохнув. — Вот. Не знаю, что про неё рассказывать. Сам посмотри.       Марку, послушно взявшему её в руки, показалось, что Женя в этот момент смутился сильнее — отвёл глаза, словно боялся реакции, и тихо, обречённо вздохнул, так и глядя в сторону.       — А давно ты вести эти тетради начал? — Марк осторожно открыл первые страницы, всматриваясь в путанные, вдавленные по страницам строчки. Внутри — и вправду записи, сделанные от руки, с описанием... то ли червей, то ли чего-то им подобного, тщательно описанного и зарисованного. Да в таких подробностях, что вчитываться в текст оказалось труднее, чем представлялось.       — Прошлым летом, — Женя всё-таки перевёл на него взгляд, слабо улыбнувшись — и, кажется, ободрился, заметив чужой интерес. — Но я не старался.       В широком, размашистом почерке, строки которого накладывались одна на другую, было тяжело разобраться, поэтому, как истинный мудрец, Марк больше рассматривал картинки — наброски, сделанные, видимо, Жениной же рукой, — и удивлялся тому, сколько времени нужно было потратить на то, чтобы так достоверно изобразить червяков.       Разных, причём — и длинных, красных, похожих на нитку, и обычных, знакомых дождевых, и непонятных белых — Марк надеялся, что это был не глист, но переспросить так и не решился.       — Ты красиво рисуешь, — он только пробормотал, зачем-то проводя подушечкой пальца по одному из набросков. — Как настоящий.       — Только в два раза больше. Вот, видишь полосочку? Это в масштабе один к одному. Я его на лист посадил, потом скопировал.       — А ты их потом отпускал?       — Возвращал туда же, откуда взял, — Женя улыбнулся.       — Я про червей только анекдоты знаю.       — Спорим, какой бы ты анекдот не рассказал, я буду его знать?       — Спорим, — Марк почесал подбородок, подумал — и, запинаясь, пробормотал: — После удара лопатой жизнь дождевого червя разделилась на до и ждевого червя.       Вышло до того не смешно, что на пару секунд в комнате повисла неловкая пауза.       Женя, помолчав, широко улыбнулся.       — Спор ты выиграл. Я такого раньше не слышал.       — Уже неплохо, — Марк пожал плечами. — На что мы спорили?       — Такие вещи заранее обсуждать надо, — тот хмыкнул, упираясь локтями в стол, и как-то ловко вытянул из рук тетрадку, равнодушно убирая её в сторону. — А на что бы ты хотел поспорить?       «На то, чтобы ближайшие несколько часов ты смотрел на меня вот так, безотрывно» — на уме.       — Не знаю, — на словах. — Сам не придумал.       Женя ухмыльнулся, шутливо-разочарованно поднимая глаза к потолку — и вздохнул, оседая. Ведь готов был распалиться, явно хотел продолжить перебрасываться колкостями, от которых становилось сложнее усидеть на месте — но, как и сам Марк, не набрался смелости.       Наверное, оно и к лучшему. Вот так, в этом звенящем напряжении, остающемся в воздухе, было только интереснее.       — Хотя нет, — Марк вдруг подал голос, видя, как резко Женя перевёл на него взгляд — и разом почувствовал, как испарилась смелость, с которой он только что начал говорить. — Ну, я знаю, на что бы я поспорил. Попросил бы ответить на вопрос.       Тот медленно кивнул, ничего не отвечая — только снова упёрся локтями в стол, усаживаясь удобнее, и пристроил подбородок на сцепленные в замок ладони.       — Ты дважды спросил, что я о тебе знаю, — Марк проговорил, замечая прорезающееся в чужом лице непонимание. Разговор, только что шедший по накатанной, начал натягиваться — и выдавить из себя настойчивость, с которой по-хорошему нужно задавать такие вопросы, стало сложнее. — Ну, и дома, и у реки. Можешь объяснить, что я мог знать?       Шутливость, с которой Женя только что тянулся навстречу, угасла так быстро, словно кто-то в нём выкрутил лампочку. Помявшись, он отвернулся, неопределённо покачал головой — и не сразу вернулся глазами к Марку, замершему в ожидании.       — Я подумал, что ты мою анкету видел, — он отозвался, коротко поджимая губы. — На сайтах. Разных.       — А, — всё, что Марк смог ответить. — А-а.       Он почувствовал себя настолько глупым, что захотелось извиниться, подняться со скрипящего стула, махнуть рукой и удалиться восвояси, куда-нибудь к Самарину, который к его заторможенности хотя бы начал привыкать.       — Я думал, что ты что-то другое имел в виду, — Марк продолжил, зачем-то пытаясь объясниться. — Ну, какую-то страшную тайну.       — А это не страшная тайна? — Женя ответил раньше, чем он закончил говорить — и невесело улыбнулся.       — Для меня — нет, — он пожал плечами.       — А для меня — да, — тот покачал головой. — И для кого угодно. По-настоящему страшная тайна.       — Ты подумал, что я находил тебя на сайтах знакомств, и из-за этого решил всё это начать? — Марк негромко уточнил.       — Мне постоянно снятся кошмары, как кто-то из знакомых мою анкету находит, — Женя продолжил, не сводя с него внимательный, острый взгляд. — И не только знакомых. И я понимаю, что если её кто-то нашёл — ну, значит, этот человек тоже... Ну, ты понял. У меня там даже фотографии нет. На всякий случай. Но я почему-то всё равно боюсь.       — А познакомиться с кем-нибудь так получалось?       — Всё, — Женя запнулся, пропуская смешок, и смущённо потупил взгляд. — Ну, через переписку. Мне однажды предлагали встретиться вживую, и я даже поехал. Но испугался и передумал, когда уже до города добрался. Как на остановке вышел, так дорогу перешёл и уехал обратно домой.       — Звучит как половина моих свиданий, — Марк легко улыбнулся в ответ, расслабляя напрягшиеся плечи. — Это тоже ценный опыт.       — А в Москве проще? — тот спросил, склоняя голову. — Ну, с этим.       — Нелегко. Но, наверное, проще, чем здесь. Я же не знаю, как здесь. Немного... не пробовал.       Женя смотрел на него так пристально, как смотрят на учителей, объясняющих тему — с явным, неподдельным интересом. Марк был готов поклясться, что тот хотел спросить что-то ещё, но не решался, так и глядя в ответ молча.       — И что ты... — поэтому он начал говорить первым, до конца не понимая, зачем этот разговор развивает. — Ну, делал по переписке? Просто общался?       Тот вдруг улыбнулся шире, прищурившись.       — Много всего делал, — исчерпывающий ответ.       — Ого, — Марк не знал, выдаст ли лицо, сколько мыслей в голове — и хороших, и очень, очень плохих — всколыхнулось разом. — Круто.       — Нет. Не круто, — Женя резко мотнул головой, с силой сжимая руки. — Вообще не круто. Ничего в этом крутого нет.       Он вдохнул, словно хотел продолжить говорить, но так и не решился. Еле слышно постучал ногой по полу, и расцепил руки, уже не глядя в ответ. В эту заминку Марк успел подумать о многом, включая то, как резко, по щелчку посерьёзнел Женя — но самой громкой мыслью, так по-дурацки, стало то, что дождь, стучащий по карнизам, начал стихать.       — Теперь так вообще, — тот вдруг продолжил. — Я раньше не знал, как это ощущается по-настоящему. Ну, совсем не знал. Только представлял.       Марк сглотнул, так и всматриваясь в чужой прямой, потемневший взгляд — и замер в тот момент, когда он скользнул на него.       — Теперь знаю, — тот договорил. — И теперь хочется только так.       Вместо того, чтобы повестись на тихий, опущенный голос, Марк засмотрелся ему за спину, бестолково упираясь глазами в закрытые стеллажи. Он почему-то продолжал думать о том, что дождь начал стихать, и подумал о том, что до отъезда у них всего два дня.       И он, кажется, насовершал фантастическое количество ошибок за каких-то пять дней. А эти несчастные пять дней даже не подошли к концу.       — Марк, — тихо. Женя пристально, взволнованно смотрел на него, словно перестал моргать, и напряжённо сдвинул брови. — Я что-то не так сказал?       — Нет, — он резко возразил, понимая, что своим видом умудрился смутить Женю едва ли не до испуга — хотя всего-то замолк, ненадолго отвлёкшись на мысли. — Нет, конечно. Просто задумался.       И, кажется, только сейчас начал понимать, какую ошибку совершил.       Начал понимать, что натворил.       — Можно я? — тот еле слышно спросил, подаваясь вперёд. — Я не могу на тебя просто смотреть.              Марк поднял глаза, с вопросом всматриваясь в Женино лицо — по-прежнему напряжённое, взволнованное. Затянутое пеленой, которую — он знал наверняка — не стряхнуть.       — Давай ты никогда не будешь думать? — Женя вдруг проговорил, неуверенно улыбнувшись. — Тебе не идёт.       — Чего-чего? — Марк, не ожидавший словесного удара по носу, округлил глаза, срываясь на смешок. — Это обидно, вообще-то.       — Ты красивее, когда не думаешь, — Женя невозмутимо пожал плечами.       Стул под ним заскрипел по плитке — и он сильнее подался вперёд, держась за угол стола, придвигаясь ещё ближе. Расстояния между ними и без того было мало — Самарин сказал бы, что кот наплакал.       А в такой обстановке, и с той улыбкой, которую тот не опускал после удавшейся подколки, никаких других вариантов не было.       Такого Женю, спокойного и разнеженного разговором, Женю, что был так близко, можно было только целовать.       Поэтому Марк протянулся в ответ, слыша скрип стула, тиканье часов, то, как глухим воем отозвался стол, в который они упирались вдвоём — и замер перед его лицом в нерешительности.       Снова подумав о том, что делает, делает, делает ошибку.       — Что? — Женя спросил — горячим, коротким выдохом.       — Ничего, — Марк ответил, не отодвигаясь. Не поднимая на того глаза, что сейчас впивались в тонкие, сжатые в ухмылке губы.       Они слишком близко, чтобы нужно было смотреть.       Это могло бы быть пыткой. Если бы Марк не мог сделать то, к чему призывал этот взгляд, это было бы страшнейшей пыткой. Такой, от которой пружиной сжимается всё, что внутри, и мысли начинает застилать слепое, неконтролируемое желание сделать хоть что-то.       Женя, крепче вцепившийся в стол, подался в ответ. Поцеловал его первым.       Мягче, трепетнее, чем в тот, первый раз. Ненадолго замер, так и будучи рядом настолько, насколько это возможно, на какие-то секунды переставая дышать — и тут же отстранился, шумно выдыхая.       Губы блестели от влаги. Глаза блестели отсветами банки-плафона и серых окон. Марк следил за этими бликами, не находя в себе сил на то, чтобы отвлечься.       Ему ведь можно было. Жене, резче нужного протягивающемуся, чтобы взяться за плечи — так, как сам Марк бы сделать постеснялся, — всё это тоже нравилось.       Ему правда не стоит думать. Думать о том, что он взял в свои руки.       Дождь, стучащий по карнизам, стихал. Стук сердца с тем, как погружалось в тишину помещение, становился отчётливее.       Только всё сильнее сбивался с ритма, пока Женя, словно дорвавшийся до чего-то, чего так долго ждал, поднялся — стул снова разразился скрипом, — нависая теперь сверху, буквально подминая Марка под себя, как в Климтовском «Поцелуе» — и сжал холодными ладонями щеки, не давая отстраниться ни на секунду.       Он тесно, жадно прижался к губам, и, отрываясь, прижался щекой к щеке, замирая.       — Если кто-то зайдёт? — Марк проговорил, воспользовавшись моментом. Не заметил, как рука, лежавшая на Жениной талии, сама собой оказалась сверху, в путаных волосах, к которым по-прежнему хотелось прикасаться. Женя, согнувшийся над ним, ластился, не делая ни шагу назад.       — Мы услышим, — он шепнул в ответ, оплетая руками плечи, прижимая крепче к себе. — Никто не придёт.       В объятиях тесно так, что и на мокрый ворот футболки стало плевать — всё равно здесь теплее, чем где-либо. В Жениных руках — теплее, чем где-либо. И это самое ужасное осознание, которое могло прийти на ум.       — Жень, — Марк начал, снова соскальзывая ладонью по его спине. Он хотел сказать что-то важное — но сам не понял, что. Он хотел сказать что-то честное, потому что здесь, в трёх опустевших улицах, ему ужасно хотелось быть честным.       Ему хотелось сделать какой-то вывод. Ему хотелось, чтобы они объяснили что-то друг другу.       Женя слушать его не стал. Женя прижал его к себе ещё крепче, до того, что в груди что-то тихо хрустнуло — и явно не собирался отпускать. Вырываться, впрочем, Марк тоже не планировал.       В тот момент, когда они смотрели друг на друга в первый раз, это казалось безобидным, разовым поводом сблизиться, оправдывая визиты работой. Когда Женя ткнулся в него, плотно сомкнув губы, это всё ещё казалось несерьёзным, чем-то, от чего он сможет отмахнуться, если решит сдать назад.       Прямо сейчас, сдавленный в чужих руках, Марк чувствовал, что из груди, не церемонясь и не спрашивая, чайной ложкой выедают самое сердце. Ничего не оставляя взамен, кроме того, как шумит в ушах кровь.       — Ты мокрый, — Женя, проскальзывая ладоням по плечам, слабо улыбнулся. — Насквозь.       — И что? — говорить, так и упираясь тому куда-то под ключицу, получалось едва ли. — Высохну.       — Пошли ко мне, — тот ответил практически шёпотом, не убирая руки с плеч. — Я закрою.       — Уверен, что можно? — Марк отозвался, вжимаясь в его грудь с силой. Он так не хотел, чтобы тот его отпускал. Так не хотел расцеплять объятия — растянувшиеся до того, что на малейшее движение поясница отдавала ноющей болью, — что по-детски жадно сжал между пальцами его кофту.       Женя не ответил. Только оставил ещё один легкий, короткий поцелуй на щеке — тут же безжалостно выпрямляясь и подхватывая со стола тяжёлую связку ключей.       Так легко.       Марк, так и оставшийся сидеть на стуле, безвольно закрыл лицо руками, изо всех сил надавливая на веки.       Звёздочки перед глазами, мельтешащие то тут, то там, предательски начали напоминать блики в чужих.