без обратного адреса

      Марк из-за его спины рассматривал альбомный листок, засунутый в файлик, с коротким и ясным «Обращаться по адресу Школьная, д.3», написанным размашистым, уже знакомым почерком. Женя впихнул лист в доску для объявлений, и зачем-то пригладил рукой по мокрому пластику, словно убеждаясь, что тот и вправду остался на месте.       Потом — последний раз дёрнул железную дверь, проверяя, что та заперта. Потом — раскрыл зонт прямо перед ними, и занёс его над головами, заботливо сдвигая в сторону Марка сильнее, чем в свою. Марк, заторможено следящий за всем происходящим, этот жест заметил — и пропустил улыбку, которую теперь стало критически сложно убрать с лица.       Дождь стал слабее, только негромко отстукивал по зонту, будто эхом от той непогоды, что была совсем недавно. В видах, открывавшихся от крыльца фельдшерской, ничего не изменилось — только краски стали темнее, зелень деревьев — насыщеннее, а небо — свинцово-тёмным, уходящим в синеву. Словно буря, понемногу стихшая, вот-вот должна была пойти на новый круг.       Холодный, неспокойный ветер ударил в спину, стоило лишь отойти к улице, не скрытой крыльцом здания. На мокрый ворот футболки, на мокрую насквозь кофту, накинутую на плечи, перестало быть всё равно — но, вспомнив об одном давнем разговоре, Марк всё-таки замедлил шаг, глядя в чужие расправленные плечи.       — Жень, — сообразив, он едва успел схватить того за рукав — Женя уже пошёл вперёд, в сторону своего дома, и не сразу остановился, оборачиваясь на голос. — А ты можешь мне церковь показать?       — Церковь? — тот переспросил, нахмурившись. Расстояние между ними увеличилось едва ли, но он всё равно сделал шаг навстречу, снова занося зонт над Марком. — У нас нет церкви.       — Дима говорил... — Марк начал, но не успел договорить. В чужом лице раньше прорезалось понимание — усталое, едва ли не до закатанных глаз.       — Там ничего нет, — Женя, остановившийся совсем близко — они всё-таки пытались уместиться под одним зонтом — заглянул ему за спину, куда-то туда, где виднелись полуразваленные бетонные корпуса. — И ты вымокнешь. Трава там высокая.       — Я уже вымок, — Марк пожал плечами, виновато улыбаясь. — Мы скоро уезжаем. Я боюсь, что в другой раз туда не успею.       «Скоро уезжаем». Он сказал это так, между делом — хотя впервые за всё то время, что они провели вместе, напомнил об отъезде прямо.       Женя смотрел в ответ молча. Показалось, что он был готов отказать — но тут же, словно обдумав, что услышал, тяжело, с чувством вздохнул, и неохотно развернулся, ведя за собой в обратную от деревни сторону.       Марк, плетущийся следом не без детской радости, старался держаться как можно ближе, и даже попытался забрать из рук зонт — знал ведь, что рука устает, — но Женя его не отдал, красноречиво отдёргивая ручку в сторону.       — А Дима тебе чего её не показал? — он спросил, не обратив на заминку с зонтом внимания. Обходить лужи, растёкшиеся по тропинкам, вдвоём оказалось сложнее, чем в одиночку. — Он же вам тут экскурсии устраивал.       — Не захотел. Может, я просто недостаточно просил.       — Мы сюда редко ходим, — Женя, внимательно смотря по сторонам, только коротко глянул на Марка, тут же набирая шаг. — Делать тут нечего. Всё заросло, дорог не осталось. Вон там, — он показал рукой на уже знакомое здание, — Школа была. Я туда только пару раз ходил после того, как закрыли.       — Просто посмотреть?       — Вроде того. По коридорам ходил, в классе нашем сидел. Залезал через окно. Мне там спокойнее было, чем в новой школе, — он кисло улыбнулся. — А потом её разворовывать стали. По ночам приезжали, окна били. Вытаскивали всё, ломали парты. И страшно стало туда ходить.       Марк поджал губы. С этого ракурса, пока они проходили по прямой тропе мимо, можно было рассмотреть пустые, чернеющие глазницы окон — а на втором этаже, в деревянных оконных рамах, ещё виднелись бумажные снежинки, кем-то вырезанные и приклеенные изнутри.       — А раньше здесь самое веселье было. Тут гуляния устраивали, все праздники. И на Масленицу чучело жгли, и ёлки на Новый год ставили. Прямо на этой поляне. Татьяна Николаевна тогда привозила из города сладкие подарки, раздавала всем, — он снова улыбнулся, опуская глаза. — Говорила, что это от зайчика.       Вокруг — ничего. Ровное поле ничего, тянущееся от тропы, по которой Женя вёл, и до бетонного остова школы. Вокруг — невысокие, молодые деревья, пробивающиеся то там, то тут, словно высаженные здесь беспорядочно.       Марк догадывался, что через пару лет они вытянутся, здесь будет ещё зеленее — а ещё через пару десятков лет лес возьмёт своё, и рассмотреть даже силуэты, последние следы прошлой жизни в этих местах уже не получится.       Они снова выходили к реке, но свернули к перелеску — и впереди, ближе к высокому берегу, замаячило тёмное пятно. Чем ближе оно оказывалось, тем явнее можно было рассмотреть остов бревенчатой избы, почерневшей и провалившейся — наполовину он тонул в бурьяне, и выглядывал только верхушкой без намёка на крышу.       — Ты на это хотел посмотреть? — Женя спросил, кивая. — Это и есть наша церковь.       Едва ли они могли подойти ближе — мокрая, высокая трава не давала подобраться. Никаких признаков, по которым угадывалось бы предназначение здания, уже не было — ни куполов, ни сводов. Только контуры стен и намётки давно обвалившейся лестницы, выглядывающей сбоку.       Марк остановился, с непониманием глядя на чернеющие развалины. Наверное, он ожидал чего-то подобного — но до последнего надеялся на лучшее.       — Туда получится забраться? — он спросил, выходя из-под зонта. Женя положил ладонь на плечо, словно попытался остановить — но Марк пошёл вперёд, загребая ногами по траве, и старательно игнорировал то, как заново промокают штаны, только начавшие подсыхать.       — Куда ты полез? — Женя спросил, не идя следом — так и стоя на прежнем месте, где хотя бы намечалась тропа. — Там ничего нет.       Стараясь не споткнуться, не завязнуть в ямах и норах, то и дело ощущавшихся подошвами, Марк шёл к зданию, начиная обходить его по периметру. Брёвна — почерневшие, пошедшие чешуёй от огня. Внутри, стоило лишь заглянуть в те места, где от стен совсем ничего не осталось — звенящая, тёмная пустота, заваленная перекладинами и недогоревшими фрагментами крыши.       Он надеялся рассмотреть хоть что-то — затянутые сажей, но различимые лики святых, деревянные резные орнаменты, которыми обычно украшали убранство, оставшиеся рамы икон и кандила. Но ничего, совершенно ничего не мог увидеть.       — Не ходи туда, Марк, — Женя громко повторил со спины. — Всё, что там было, давно растащили.       Он обернулся, находя Женин силуэт, торчащий из-за густых зарослей. Хотя тот шквалистый, ледяной ветер, что гнал рябь по воде, уже стих, волосы у него всё равно беспорядочно трепало — и он каким-то бессмысленным, но старательным движением поправлял их, тут же мотая головой. Смотрел на Марка пристально, не сводя глаз — и переступал с ноги на ногу, явно дожидаясь, когда тот удовлетворит любопытство.       За Жениной спиной — только растянувшееся до горизонта поле и перелески, маячащие тёмными полосами вдалеке. Он в окружении них показался совсем-совсем крошечным, еле заметным. И это при том, что был выше самого Марка едва ли не на голову.       Дождь усилился, застучал редкими каплями по плечам. Женя, тоже заметив это, поднял голову, многозначительно глядя на зонт — и кивнул, приглашая к себе.       Марк ещё раз безнадёжно окинул взглядом руины. Осторожно похлопав ладонью по чёрным брёвнам, пошёл обратно, к нему навстречу — и подумал, что сюда в последний день стоило бы сводить Глеба.       Или всё-таки достаточно того, что он увидел это своими глазами.       — Там погреба были. Провалиться можно, — Женя заговорил, когда Марк подошёл к нему, и сам не сводил глаз с остова церкви. — И здесь тоже мародёры ходили. Сразу после пожара. Её, кажется, пытались охранять, но что тут сделаешь.       Марк развернулся, кивая — и видя тяжесть, что повисла в лице напротив. Старался, пока есть возможность, ловить и впечатывать в память каждое слово.       Подумал, что зря не стал брать с собой телефон. Он бы сфотографировал Женю здесь, в пасмурной полутьме и бушующей зелени. Ему мало того, что смотрит сейчас на него своими глазами. Он хотел бы, чтобы это осталось запечатанным хоть где-то, кроме памяти. Он знал, что память имеет свойство подводить.       Всего, всех этих разрозненных, захлёстывающих ощущений стало слишком много. Мурашек, бегущих по пояснице от влаги в потяжелевшей ткани штанов и в хлюпающих кроссовках. Холода от буйного, неспокойного ветра, и чужого неспокойного взгляда, так и впивающегося в разрушенные стены.       — Меня здесь крестили, — Женя тише продолжил. — А потом я из окна на зарево смотрел, меня посмотреть на пожар не пустили. Мама говорила, что её тушить бесполезно было. Вспыхнула, как спичка. Деревянная была.       — Как она выглядела? — Марк спросил, переводя взгляд на Женю.       — Высокая, с острой крышей. Два или три купола у неё было. Лесенка шла. Фотографии должны быть. У Татьян-Николаевны наверняка остались, — он вздохнул, отворачиваясь, и глянул в ответ: — Зачем тебе это? Ну, шариться здесь. Смотреть. Даже не снимаешь.       — Её наверняка можно восстановить, — Марк переменил тему, пропуская мимо себя вопрос. У него попросту не было ответа — кроме банального и глупого «не знаю». — Если есть фотографии, нужны только деньги и силы.       — И желание, — Женя поправил, делая шаг назад. — Денег ни у кого нет, силы можно и в более важное русло отправить. А желание — кому это надо? Здесь живёт двадцать стариков. Кому здесь нужна церковь?       Марк промолчал. Женя сделал шаг навстречу, накрывая их обоих зонтом.       — Пошли обратно, — он первым оборвал, осторожно беря под руку, крепко сжимая под локтем — словно делал так уже тысячу раз. — Тебя сушить ещё придётся.       — Не понимаю, почему так, — Марк проговорил, стоило лишь вступить на тропинку, ведущую к деревне. Сбоку, там, где сгущался лес, просматривалась россыпь белеющих точек — кладбище, о котором говорил Дима. С тонкими крестами, редкими оградками и знакомыми железными надгробиями, голубеющими в зелени. — Вернее, я понимаю. Но мне так не хочется, чтобы всё было так.       Он догадывался, что кладбище — вероятно, единственное, что от деревни останется. Это — последнее, что будет напоминать о том, что среди высоких, одичалых лесов вообще была жизнь. Наверное, ещё с пару десятков лет на него будут приезжать. Может, с полвека кто-то будет заботиться о последних могилах.       Полвека — целая человеческая жизнь. Полвека — ничто, если за них сотрутся последние отпечатки этого места.       — Мы одно время хотели табличку сделать. Написать, что тут была церковь, фотографию красивую найти. Но некому было этим заниматься, — Женя пожал плечами. — А почему так? Мама говорит, что нам просто не повезло. Что мы так далеко от всех. Были бы ближе к городу, жили бы сейчас куда лучше.       — Как думаешь, что можно сделать? — Марк подал голос. Подумал, что ему сейчас, идя с Женей плечом к плечу, спокойно так, как никогда не было — пусть и до страшного тяжело поднимать глаза. Смотреть в Женины, по-прежнему завораживающие тяжестью, смотреть вокруг — понимая, что видит перед собой. — Ну, что мы можем сделать, чтобы всё это сохранить?       — Мы? — Женя ухмыльнулся. — Ну, вы фильм снимаете. Это ведь полезно. Что-то уже навсегда сохранится.       Марк обернулся, слабо улыбнувшись — риторика у Жени всё-таки изменилась.       — А больше ты ничего не сделаешь. Вон, Саня с Димой мечтали, что что-то к лучшему изменить смогут. А толку-то? — он покачал головой. — Говорю, судьба такая. Никуда не денешься. Только со стороны смотреть, как ничего не остается. И бежать, пока есть возможность.       — Не жалеешь? — Марк тихо спросил.       — О том, что хочу жить, а не доживать в захолустье? — тот нахмурился. — Нет, не жалею.       — Прости, — он отозвался, потупив взгляд. В глину, мешающуюся под ногами, начал вмешиваться щебень — они подходили к деревне.       — Я не знаю, — Женя вдруг продолжил, замедляя шаг. — Наверное, буду сильно жалеть, когда уеду. Или наоборот, пойму, что всё сделал так, как надо.       — Никогда не поздно вернуться, — Марк проговорил. — Нет решений, которые ты не можешь откатить.       Женя глянул искоса — и невесело, горько усмехнулся.       — Ты, наверное, не понимаешь, о чём говоришь, — он покачал головой. — Татьяна Николаевна спину ломала, чтобы я хоть чему-то научился. Родители за курсы платили. Два года подряд. И ты ведь знаешь, сколько денег уйдет на то, чтобы уехать. Билеты на самолёт, вещи увезти. Учиться там начать.       — Я знаю, — Марк ответил, не поднимая глаза.       — И представляешь, как это будет выглядеть? Они всё для меня делали. А я посижу годик и решу вернуться домой. Хотя с детства всем говорил, что мне здесь делать нечего, — сделав паузу, Женя шумно, тяжело вздохнул — и договорил: — У меня не будет обратного пути, Марк.       Он только сейчас отпустил чужой локоть, так и сжатый под боком, но продолжал идти рядом, шаг в шаг.       — Поеду, как бандероль, — взгляд, сверлящий улицы, раскрывающиеся впереди редкими рядами домов, тяжелел. — Надеясь, что куда-нибудь впихнусь. Если не пристроюсь — выкинут.       — И кто тебя выкинет-то?       — Сам себя выкину. Мне других вариантов никто не даст. Либо туда, либо сюда. Я посередине остаться не смогу.       — Не надо никуда выкидываться, — поняв, что разговор начал звучать тревожнее, гораздо тревожнее, чем казалось изначально, Марк осторожно протянулся, снова беря того под руку. — Ты со всем справишься. Даже если не справишься — просто поверь на слово, что никто не увидит в этом такой трагедии, как сейчас кажется.       Женя молчал, отвернувшись.       — Тем более, ты здесь даже нужнее. И как врач, и как человек.       — Тебе откуда знать? — тот спросил, бросив короткий, колкий взгляд. — Ты тут пробыл-то несколько дней.       — Я же говорил, что нам про тебя все рассказывали, — он пожал плечами. — Наслушался.       — Вот как, — Женя коротко, понятливо кивнул — хотя, казалось, был готов продолжить спор. Сделав ещё пару шагов в тишине, кое-как обходя лужи, и пару раз ударив Марком краем зонта по голове, он продолжил: — И что тебе моя мама рассказывала? Про меня.       — Ничего такого. Про учёбу, про то, что общаться здесь толком не с кем, — Марк отозвался, стараясь идти как можно ближе и не провалиться в грязь по щиколотки. — Говорила, что в детстве у тебя было много друзей.       — Я ей ещё не говорил, — тот ответил чуть тише, и крепче сжал их сцепленные в локтях руки. — Про институт. Помнишь?       Марк кивнул.       — Мне кажется, она уже догадалась. Когда случается что-то плохое, я всегда ей сразу говорю. А когда хорошее, то тяну до последнего, — Женя слабо улыбнулся. Забор его двора уже маячил вдалеке. — Но ты ничего не говори.       — Так и не скажешь, куда поступил? — они шли плечом к плечу; страшно хотелось как-то благодарно уложить голову на его плечо, протянуться, чтобы лишний раз припечатать слабый, бессмысленный поцелуй на щеке, пока они здесь, под маленьким куполом чёрного зонтика. Ни на то, ни на другое не хватало смелости. — Хотя бы город.       Женя, запоздало разобравший вопрос, покачал головой.       — Я хотел сказать, что если… — Марк начал, но тут же отхватил резкий тычок локтем в бок — Женя незаметно отшагнул в сторону, стоило им приблизиться к знакомой калитке.       Во дворе, под одним из незнакомых Марку деревьев, виднелась Валентина, выбивающаяся из зелени розовой кофточкой.       Женя закрыл зонт, торопливо отпирая калитку и заходя внутрь. Раздался короткий скрип петель, та подняла голову от грядок — и, заметив их, приветственно замахала рукой, и совершенно очаровательно улыбнувшись.       — Рано ты сегодня, — она обратилась к Жене, поднимая голос, чтобы было слышно через половину участка. — Здравствуй, Марк!       — Здрастье, — он кивнул, держась за Женю, как за спасательный круг — деться больше некуда, а в чужом дворе, тем более, перед его мамой, находиться оказалось страшно неловко.       Женя, тем временем, подтолкнул его к дому, быстро заходя внутрь — словно сам чувствовал эту неловкость, чем-то напоминающую приходы в гости к школьным друзьям, у которых дома оказывались родители. Первым разувшись, он нервно стоял над Марком, распутывающим шнуровку, и переминался с ноги на ногу — хотел, видимо, как можно скорее сбежать в комнату.       Марк понимал его, и понимал желание скрыться от лишних глаз — но столь же боялся этого гипотетического «наедине», до которого оставались каких-то несколько шагов до комнаты. Ему всё ещё было тяжело принять, как далеко зашла безобидная идея познакомиться поближе — и было тяжело принять, как решительно настроен Женя.       Ему всё ещё было страшно, что может стать хуже. Наверное, было страшно в очередной раз осознать, что всё это — по-настоящему.       — Чай хочешь? — Женя явно спросил из вежливости, коротко переводя взгляд на кухню — лицо выражало крайнюю степень нежелания слышать положительный ответ.       — Честно? — Марк, стоящий в мокрой насквозь одежде, не нашёл в себе силы подыграть. — Да. Очень.       Женя, ожидаемо, тяжело вздохнул — Марку даже показалось, что он закатил глаза, но в темноте зала понять наверняка не вышло, — и всё-таки пошёл туда, в кухню, где загремел чайником.       — Ты в комнату мою пока иди, — он сказал, развернувшись, и махнул рукой на дверь. — Я сейчас приду.       Марк часто закивал, неуверенно проходя в сторону той самой двери, которую уже приоткрывал одним утром. Кажется, это было вчера — или с целый месяц назад, или ещё в прошлом году. Время здесь потеряло привычную форму — ощущалось бесконечным, растянутым во все стороны.       Думать о том, что это — иллюзия, не имеющая ничего общего с реальностью, и до конца наивной «бесконечности» осталось совсем чуть-чуть — страшно не хотелось.       Теперь, снова берясь за ручку, он был здесь в других правах, но всё равно чувствовал себя чужим. Пробравшимся в чужую жизнь подло и без спроса, влезшим туда, куда не звали. Натворившим всего того, за что окажется не готов брать ответственность.       Он по-прежнему был чужаком на этой земле, на этих улицах, среди этих людей, зачем-то принявших его, как своего — и это пугало даже сильнее, чем скорый отъезд.       Дверь легко поддалась — внутри по-прежнему темно. Марк зашёл, не закрывая за собой, и неуверенно огляделся, делая полшага вперёд. Окна зашторены, кровать, стоящая в углу, не заправлена. Потерявшись, он подошёл к столу, скользнул взглядом по книжным полкам — тетради, учебники, справочники, — но половину из названий в темноте не получалось разобрать.       На стенах — плакаты из журнала «Все звёзды»; Марк видел такие в комнате подружки, к которой ходил в гости в школе. Тех, кто на этих плакатах изображён, он знал только по чьим-то словам — наслышан про короткие аббревиатуры, которыми были подписаны фото. И на кровати, и на полках — пыльные мягкие игрушки. Не зная, чем себя занять, он протянулся к одному из мишек, и робко погладил по плюшевой макушке.       Женя зашёл ещё через пару минут, застав его стоящим посреди комнаты. Дошёл до стола, сдвигая неприкаянного гостя плечом с прохода, оставил около кровати две кружки — и, обернувшись, как-то оценивающе осмотрел Марка с ног до головы.       — Ты, может, переоденешься в сухое? — он спросил, хмуря брови, и раньше, чем услышал ответ, двинулся к широкому шкафу. — Хочешь, что-нибудь на смену дам?       Марк, растерявшийся от предложения, тут же отрицательно замотал головой, но Женя уже рылся по полкам, доставая и придирчиво разглядывая свои же вещи.       — На, — проигнорировав отказ, он протянул футболку с чем-то, что, кажется, было шортами, и смешливо улыбнулся, замечая смятение, с которым их приняли. — Хочешь, я глаза закрою?       — Да я бы вообще… — Марк начал, но не успел договорить — Женя демонстративно закрыл лицо ладонями, плюхаясь на край скрипучей кровати, и замер, ожидающе пожимая плечами.       «Невыносимый» — вот об этом Марк подумал, так и стоя с чужой одеждой в руках, в чужой комнате, в чужом доме.       Ещё какое-то время помявшись, всё-таки вздохнул, расстегивая и стягивая промокшие штаны, торопливо, чуть не заваливаясь на бок, натянул шорты, завязывая ослабший шнур на поясе.       Смирившись, стянул с себя футболку, торопливо оглядел ту, что ему предложили — обычную, какого-то выцветшего синего цвета, — и, стоя в раздумьях, совершенно случайно заметил, как двинулись Женины пальцы.       — Ты подглядываешь? — Марк спросил, так и сжимая в руках чужую футболку.       Пальцы тут же снова плотно сомкнулись.       — Нет, — раздалось из ладоней.       Марк не верил ни на секунду — и понятия не имел, как реагировать. Не меньше, чем шутливо возмутиться и отвернуться, ему хотелось начать провоцировать того в ответ — подойти ближе, вплотную к лицу, спрятанному в руках, обвинить, глядя в игривые, хитро сощуренные глаза.       Сделать что-нибудь, чего тот не ожидает — хотя по себе знал, что вряд ли способен на что-то, что Женю бы удивило. За всякого рода безобразия, происходящие бесконтрольно и с бешеной скоростью, явно отвечает не Марк — он только ведётся, не сопротивляясь, и позволяет происходить всему, что, по-хорошему, не должно происходить.       В какой-то момент он сдал полномочия. И по-прежнему думал, что сделал это зря.       Поборовшись с навязчивыми, волнующими мыслями, роящимися на уме, он быстро натянул чужую футболку, неуклюже застревая в вороте, ещё раз осмотрел себя — мокрыми остались только несчастные носки.       Теперь, набравшись смелости, сделал шаг вперёд, останавливаясь рядом с Женей, так и закрывающим глаза ладонями. Пока тот не смотрел в ответ — или делал вид, что не смотрел — он воспользовался этой короткой, несерьёзной паузой, когда мог… просто быть здесь, не делая ничего.       Мог рассмотреть смешную, растрёпанную причёску, которой явно не хватало порядочной стрижки. Рассмотреть, как на краях его волосы выцвели от солнца, и как темнели к беспорядочному пробору. Рассмотреть руки — длинные, раскрасневшиеся от загара пальцы, проступающие сухожилия — сбоку виднелся небольшой, побелевший шрам от ссадины.       Плечи, сжатые в этой нелепой позе с закрытым лицом. Острые колени, торчащие сквозь старые спортивные штаны. Да, то, что он сидел в серой, почти офисной кофте, и решил надеть к ней спортивки, уже о многом говорило — о том, например, что Марку стало кристаллически наплевать на всё, что Благов гордо называл чувством вкуса. Прямо сейчас Марк считал это самым невероятным, оригинальным и смелым стилистическим решением. С элементами кэжуала и игры на контрастах. Или оксюморона.       Он снова подумал про тексты русских рэперов. Но теперь — что-то про «пиздец» и про отсутствие воли быть непокорным. Про то, что накрыло конкретно. И, походу, надолго.       Вместо того, чтобы сказать Жене о том, что можно смотреть, он протянулся к его рукам, осторожно накрывая ладони своими — и убрал их с лица, жадно вглядываясь в распахнутые, внимательные чужие глаза.       Женя, не растерявшись, за его руки схватился — и, опуская их сцепленными, поднял заинтересованный, делано-виноватый взгляд.       — Я только чуть-чуть подглядывал, — он проговорил, шире улыбаясь.       Невыносимый.       — Я заметил, — Марк хмыкнул, осторожно опускаясь на кровать рядом, сразу поправляя под собой сбитое одеяло. Запал, только-только разгоревшийся от сомкнутых пальцев, начал стихать — и это, наверное, к лучшему. — Уютно у тебя.       — Ага, конечно. Я не помню, когда последний раз порядок наводил, — Женя развернулся, мягко склонив голову. — По-моему, больше всех твоему приходу рада моя мама. Она, наверное, мечтает, чтобы я друзей себе нашёл. А тут друзья сами с неба свалились, — он замялся, помолчав, и поправился: — Друг.       — Прям уж «свалились». Очень даже технично приземлились в Красноярске, — Марк негромко отозвался; в комнате, забитой мебелью, акустика чем-то напоминала студийную — голос словно обволакивало, и было достаточно говорить еле слышно, чтобы каждое слово звучало чётко. — Потом очень даже технично приехали сюда.       Смутное ощущение оторванности от реальности, охватившее тем ранним утром, когда он первый раз шёл к Жене, вернулось с новой силой. Только теперь собственный лимб то ли сузился, то ли расширился — от этих пустынных, пыльных улиц до тесной комнаты, в которую сквозь занавески полосами пробивался тусклый дневной свет.       Ему и вправду казалось, что больше нет ничего. Они вдвоём, эта скрипучая кровать, застеленная покрывалом без одеяла, тихий шум ветра с улицы, на который можно было и не обратить внимания. Темные обои с невзрачным рисунком, книжные шкафы, запах давно постиранной, мятой одежды. Запах старого дома.       — Хорошая у тебя работа, — Женя начал, пересаживаясь, оказываясь вплотную — Марк, до сих пор не понявший, как реагировать на близость, остался на том же месте, и перевёл взгляд на Женины руки, сцепленные на коленях. Сидеть рядом было гораздо теплее, чем поодиночке. — Ездишь куда-то, можешь целыми днями заниматься своими делами.       — В каком-то смысле, да, — он улыбнулся, прикрывая глаза. Чужое прижавшееся плечо, вздымающееся и опускающееся от дыхания, тихий голос — всё это, ощущавшееся острее в затишье после затянувшейся бури, пробирало до мурашек. — Так еще и езжу в интересные места.       — Расскажи.       Женя, кажется, всего пару раз просил рассказать о чём-то — и Марк улыбнулся, понимая, что хочет рассказать ему всё. Каждую мелочь из собственной жизни, каждую глупость, случавшуюся на работе, свежие сплетни из офиса, то, как нелепо Благов развёлся, то, как по утрам в московской квартире долго протекает горячая вода.       Ему хотелось выложить перед Женей всю свою жизнь, и хотелось, чтобы он в ответ выложил свою. Его хотелось утянуть в свою реальность, показать каждый закуток — так, чтобы в ответ пустили в свою.       Всё-таки Марк никогда не умел выстраивать границы там, где они должны были быть. Всё-таки он никогда не умел останавливаться вовремя.       — Ну, до этого мы снимали на севере. Небольшие рабочие поселения, полная глушь, жуткий холод. Господи, какие там были ветра. И какие виды, — он вздохнул, оглядываясь. — И люди там совсем другие. Такие же холодные, как всё вокруг. Но мы подружились там с семьями, снимали у них неделю. Я чуть не заплакал, когда мы прощались. До сих пор иногда прокручиваю в голове те дни, то, как было тяжело уезжать.       — Почему? — Женя спросил, очаровательно всматриваясь в глаза — по ним было видно, что он слушает. Что ему интересно. От этого становилось ещё тяжелее продолжать говорить, и не думать о том, что всё это — временно.       — Понимал, что больше этих людей не увижу, а даже неделя, на самом деле, очень сближает. Тем более, в суровом климате. Не хотелось прощаться.       Женя коротко, задумчиво нахмурился, словно хотел что-то сказать — но передумал, укладывая голову на плечо. Привычно и буднично, будто делал так в тысячный раз.       — И на юге снимали. В маленьком портовом городе, где море — градообразующее предприятие. Там было весело. Жутко воняло рыбой, причём везде. Даже в отеле. Мне потом еще неделю казалось, что вся одежда рыбой пахнет. Там все пили вино, разговаривали с чайками, как с людьми, и каждый вечер танцевали в пивнухе возле порта.       — Ты тоже танцевал?       Марк улыбнулся, не нарочно — нарочно — подталкивая того плечом.       — После их домашнего вина было сложно не затанцевать.       — У нас тоже есть домашнее вино, — Женя проговорил, выпрямляясь. — Самарины ставили раньше. Потом перестали.       — Даже не знаю, хотел бы я шлифовать это всё вином, — Марк покачал головой, оборачиваясь — тот хоть и выпрямился, но всё равно сидел совсем близко. — Мне пока и так хватает.       — Хватает чего? — тот снова сощурился.       Сощурился, протягиваясь вперёд, не обращая внимания на то, как под ними заскрипела кровать. Накрыл ладонью руку, лежащую на бедре — ничего больше не произнося вслух. Снова переходя на разговор, который они вели только жестами.       — Жень, — Марк начал — опять не сообразив, что именно хотел сказать. То ли потянуть время, то ли оформить в слова мысль, сидящую в голове так долго, но до сих пор не вылившуюся в стройный вывод.       Ему нужно было сказать столько важного — и ему нужно было отряхнуться от эйфории, окружавшей в каждую их встречу. Нужно было стелить солому, нужно было оставаться в трезвом рассудке — чтобы потом, когда придётся ударяться об реальность, они успели к этому подготовиться.       — Да, — Женя так и замер у самого лица, глядя в глаза сверху вниз. В нём столько неизученного, непривычного напора, что дышать тяжело. В нём столько прямоты и честности, что выдержать — невозможно. — Да, это моё имя.       — У тебя же есть ещё тетради, — собственный голос прозвучал почти жалобным. — Ты мне только червей показал.       — И что? — тот отстранился, удивлённо приподнимая брови. — Ты правда о тетрадях думаешь?       — В том числе, — Марк закашлялся, в ответ сжимая ладонь, накрывшую его собственную. Женины руки — уже тёплые, отогретые домом. Женин взгляд — насмешливый и острый, под ним каждое слово, выпаленное, как в горячке, даётся с трудом.       — Я ценю твой интерес, — он не сразу ответил, снова подсаживаясь ближе. — Но тетрадки меня сейчас вообще не волнуют.       — И я бы хотел узнать, как ты провёл детство здесь, — Марк продолжил уже настойчивее — но опять этот жалкий, тихий голос. — Ну, потом. Сейчас ты не дашь мне говорить, да?       — И сам не стану, — Женя довольно кивнул, протягиваясь, по-кошачьи притираясь щекой к щеке. До того нежно, что под лопатками снова болезненно затянуло. — Поговорить мы всегда успеем, да?       И легко улыбнулся — а Марк, снова почувствовавший, как подбирались к подкорке задавленные мысли, поджал губы.       — Я завтра уезжаю, — он проговорил, прикрывая глаза. — Утром.       Наверное, ему всё-таки было страшно видеть Женину реакцию. Он боялся ощутить даже свою собственную.       — Времени ещё полно, — тот провёл руками по предплечьям, словно разогревая. — Целый день, целый вечер, целая ночь. Я могу целую ночь не спать.       — Делал так уже? — Марк слабо улыбнулся, отклоняясь, заглядывая в глаза — пользуясь очередной возможностью съехать к простому, спокойному разговору.       — Много раз, — Женя склонил голову — с каплей какой-то забавной, наивной гордости. — Хочешь, не буду спать до завтра?       — Хочу, чтобы ты хорошо себя чувствовал, — он ответил, вздыхая. — Если для этого нужно спать, то лучше спи.       — Если уж ты пришёл, — снова этот опущенный, заискивающий голос. Женя всматривался так пристально, что отвести глаза не получалось, как бы Марк ни старался. — Мы можем делать всё, что угодно. И в последнюю очередь я хочу листать бесполезные тетради и вспоминать детство, от которого ничего не осталось.       Марка, от беспомощности сжимающего его руку крепче, тронуло вышученным, брошенным между делом откровением. Вот так просто — то ли показывая, что готов продолжать говорить, то ли случайно, полунамёками раскрывая всё то, до чего Марк так старательно пытался докопаться.       Сколько всего он держал в руках прямо сейчас, не отпуская Женину ладонь — и сколько всего мог узнать, если бы у них было хоть немного, хоть чуть-чуть больше времени?       Сколько всего уже не узнает, потому что выложить всю свою жизнь, увидеть чужую, обойти все закоулки и перекрёстки Жениной истории, только-только начавшей открываться, за пару дней он не успеет, как бы того ни хотел?       — Почему? — он пробормотал, споткнувшись. — Ну, в каком...       — Как ты надоел, — тот несерьёзно закатил глаза, берясь за щеки, и крепко, настойчиво впился губами в губы — так тесно, изо всех сил, что дышать, вжавшись носом в нос, было невозможно.       Так жадно и требовательно, что вырваться из его рук снова не получалось, как бы ни хотелось. Грубо — так, как он умел, видимо, и вправду не пробовав никогда раньше.       Так, как никогда не поцелует девчонка с работы, согласившаяся сходить на кофе, или парень, с которым они будут жаться в туалете клуба. Так никто больше не поцелует.       Марк поддался, ладонью упираясь в его грудь — то ли пытаясь отодвинуть, то ли наоборот стараясь по-глупому, по-дурацки оказаться ближе. В очередной почувствовал, как от чужого напора, которого сам он не ожидал, заходятся прощальным треском все предохранители.       Стук в дверь, громкий и неожиданный, напугал, как сработавший будильник: Женя, как подстреленный, отшатнулся в сторону, оборачиваясь, а Марк, не успевший понять, что произошло, завис в том же положении, протянувшись в его сторону, и запоздало попытался принять какую-то невозмутимую, наигранно-озадаченную позу.       — Извините, что отвлекаю, — Валентина Николаевна, заглянувшая в комнату, виновато поджала губы. — Вам, может, чаю сделать? Пирог есть, хотите?       — Нет, спасибо, — Женя пискнул, прокашливаясь. — У нас есть. Мам, мы тут над текстом работать начали, хорошо?       — Хорошо-хорошо, — та часто закивала, исчезая в проходе. — Не трогаю.       Как только дверь закрылась, Женя рывком поднялся с кровати, в три широких шага пересекая комнату, и медленно, негромко щелкнул заслонкой, блокируя ручку.       — Я бы сейчас съел пирога, — Марк проговорил, глядя на него с расстояния — и теперь точно, наверняка увидел, как Женя закатил глаза.       — Обойдёшься, — он хмыкнул, возвращаясь к кровати, и как-то неопределённо, виновато повёл плечами — мол, что уж тут поделаешь; от всего этого, и от того, что щёки у Жени всё-таки заметно покраснели, стало куда веселее.       Весело было до того момента, пока он не подошёл вплотную — и вместо того, чтобы сесть рядом, на прежнее место, бесцеремонно не упёрся одним коленом в кровать, вторую ногу перекидывая через чужие бёдра — с трудом устраиваясь прямо так, на коленях.       Тяжёлый — он выше, он шире, и всё равно уселся сверху, занимая собой всё, что было вокруг — и даже на секунду не застеснялся, разом уничтожая всё, что в народе называется личным пространством.       Марк, ошарашенный и не способный вымолвить и слова, положил ладони на его талию, опуская глаза куда-то вниз, в едва ли оставшееся пространство между ними.       Вес чужого тела, тепло, граничащее с жаром, эта ужасная, не проходящая, волнующая пульсация где-то внизу живота — которую хотелось задавить, не замечать, прекратить как можно скорее, пока не стало слишком неловко. Женя поёрзал, устраиваясь удобнее, и шансы на то, что непрошеную — пусть и вполне естественную — реакцию собственного тела получится унять, стали равны нулю.       — Ты красивый, — тот проговорил, подаваясь вперёд. Так просто — для него всё это так просто. — Ты знал?       Марк не успел ответить. Не успел сказать «Нет», не успел сказать «Ты тоже», не успел сказать «Это не так». Не успел ничего. Не успел сказать, что хочет поговорить.       Для человека, прямо сейчас, поступательно сходящего с ума, он сообразил слишком быстро. Принял решение за доли секунд, пользуясь короткой заминкой.       Покрепче обхватив его, сжав руки за спиной, варварски потянулся вбок — практически приёмом из смешанных единоборств. Женя успел только округлить глаза, как они вдвоём завалились на кровать, путаясь в ногах, под жалобный аккомпанемент скрипящей кровати, пахнущей пылью — и оказались друг напротив друга, лёжа вплотную.       От движения шатнулись занавески, и на доли секунд в комнате стало светлее.       Теперь, когда отскрипела кровать, когда осталось только тяжелое дыхание — и Марка, провернувшего на ходу придуманную шалость, и Жени, явно собиравшегося делать что-то другое, — говорить захотелось ещё сильнее.       Узнать, расспросить, объясниться — договорить то самое «Жень». И, видимо, скрыть от чужих глаз желание не вышло.       — Почему ты так смотришь? — Женя тихо спросил, быстро смирившись с тем, в каком положении оказался. Улёгся удобнее, закидывая одну ногу на чужие бёдра — запрещённый приём, — и поджал губы, будто взволновавшись от того, как долго не следовало ответа.       — Поговори со мной, — Марк попросил еле слышно. Ему не нужно было говорить громко, они лежали лицом к лицу — даже шёпот в таком положении казался бы оглушительным. — Обо всём.       Женя чаще смотрел на его губы, чем в его глаза. И тяжело вздохнул, услышав тихую просьбу. Перевернулся на спину, всё-таки убрав закинутую ногу — Марк не понял, обрадовался этому или расстроился, — и какое-то время всматривался в потолок с руками, сжатыми на груди. Снова вздохнул.       — Я не люблю разговаривать, — он так же тихо ответил. Только в конце предложения оставалась эта манящая, дающая надежду недосказанность, в которую Марк вслушивался, не сводя глаз с острого профиля, едва ли различимого в темноте. И Женя и вправду продолжил, снова поворачиваясь на бок, укладываясь носом к носу: — И разговаривать не привык. Понятия не имею, что я могу о себе рассказать.       — Опиши свой идеальный день, — Марк, вспоминая тысячи просмотренных рилсов и флэш-интервью, слабо улыбнулся. — Вот как должен твой день пройти, чтобы ты подумал, что он был прям идеальным?       На Женином лице отразилось короткое смятение, словно это — последний вопрос, который он ожидал услышать.       — Чтобы погода была хорошая, — он начал, хмурясь от раздумий. — Можно и дождь, но чтобы грязи сильной не было. И не промокнуть. Не люблю стирку, а после дождя вещи всегда стирать приходится.       Получилось. Марк улыбнулся шире, чувствуя, что у него получилось. Улыбнулся тому, как легко оказалось подобрать ключик — чтобы слышать Женин голос, ровно звучащий совсем рядом.       — А если я в доме буду, то дождь даже люблю. Но я больше всего люблю, когда дождь вот-вот начнётся, и поднимается сильный ветер, — Женя словно сам заметил, что отошёл от темы, и забавно поморщился. — Ну, надо рано встать, чтобы много всего успеть. Но при этом выспаться и проснуться отдохнувшим. А поздно вставать я не люблю. Хотя люблю высыпаться.       Каждое его слово хотелось запомнить, покрутить в руках, рассмотреть вблизи. Каждое его слово — ценность, до сих пор. Они целовали друг друга, но это, оказывается, гораздо проще, чем заговорить по душам.       Хотелось говорить так часами, днями, месяцами. Непрерывно, бесконечно. Хотелось слушать столько, сколько получится, и попросить повторить всё сначала, когда Женя расскажет всё, что только мог рассказать.       — Позавтракать чем-нибудь вкусным. Хотя я обычно, когда просыпаюсь, есть не хочу. Могу на голодный желудок полдня проходить. Но лучше позавтракать. Без завтрака вредно.       Он очаровательно подбирал слова, глядя куда-то Марку за спину, в стену, где ещё отстукивал по карнизам почти закончившийся ливень.       — В фельдшерскую прийти. В идеале — чтобы никто не болел, но кому-нибудь получилось чем-нибудь помочь. Вот, например, таблетки привезти кому-нибудь. Но в город я ездить не люблю, в идеальный день я бы точно никуда не поехал.       Женя снова вздохнул.       — В саду бы ещё поработать успеть. Но так, чтобы сильно не устать, и знать при этом, что маме помог, полезное что-то сделал. И почитать обязательно, но так, чтобы вдумчиво. А то бывает, что читаю, а потом — страницу переворачивать надо, а я даже не понял, что прочитал только что. И спать лечь надо не рано и не поздно. Чтобы и выспаться, и успеть чуть-чуть в тишине побыть.       Он замолчал, перевёл взгляд на Марка — и коротко улыбнулся.       — Теперь мне ещё хочется, чтобы в идеальном дне я с кем-нибудь много целовался.       Невыносимый.       Марк зажмурился, изо всех сил давя смешок, и даже не попытался сопротивляться, когда тот потянулся за поцелуем. Нежным и неторопливым, как вся эта встреча, на которую в упор не хотелось накладывать рамки. Никакие — ни временные, ни девять на шестнадцать.       Всё это так странно. Самозабвенно целоваться с человеком, с которым они едва ли знакомы, прекрасно понимая, что через считанные дни их разнесёт по совершенно разным плоскостям. Не будет никаких, ни малейших гарантий, что рано или поздно это получится повторить.       Наверное, в этом самом «Жень», дважды начатом, и ни разу не законченном, всё это время крылся вопрос — о том, представляет ли сам Женя, готовый сейчас на всё, в этой истории гипотетическое будущее.       Женя протянулся, коротко припадая губами к открытой шее — так мягко и робко, что Марк вздрогнул от непривычного, уже забытого ощущения трепета под рёбрами. Нет, всё это медленно, но верно лишало его рассудка.       Он должен был остановиться ещё тогда, когда сморозил чушь, но не решился оправдываться. Ещё тогда, когда сам запустил цепочку из падающих домино — догадываясь, что те выставлены кругом, одна давит другую, и последняя, самая последняя, окажется за спиной. Их задавит.       Его задавит.       — Тебе правда всё это интересно? — Женя еле слышно спросил, задевая кончиком носа Марков. — Про меня.       — Ты не представляешь, насколько, — Марк отозвался, не сдвигаясь — только укладываясь чуть-чуть, на какие-то миллиметры ближе. — О детстве ты расскажешь?       Тот вздохнул, лениво притираясь в ответ.       — Не люблю эту тему. У меня было счастливое детство, всё было как у нормальных детей. Просто очень резко закончилось.       — С закрытием школы? — Марк предположил, и тут же почувствовал кивок.       — Меня перевели в школу в соседнем посёлке. Папа возил каждый день, потом отвозил на остановку, а я ездил дальше на автобусе. Вставать приходилось в пять часов, чтобы на автобус попасть. Ещё холод, зима, сугробы по колено — мне до сих пор в кошмарах снится, как иду вдоль трассы, снег ногами гребу, сил никаких нет. А вокруг пустота, никого нет. И страшно, и одиноко, и нет никого.       Словно растерявшись, он вдохнул, прикрывая глаза.       — Зато какой праздник был, когда автобус не приезжал. А потом приходил кто-нибудь, говорил, что он сломался. Или сам понимаешь, что поздно уже совсем. На уроки уже не попадешь, — Женя хмыкнул, кое-как дёргая плечом. — Вроде и стоял целый час на остановке, холодно — а когда такие новости, то аж прыгать от счастья хотелось. Это было круче Нового года.       — Ты был единственным ребёнком из Солнечного? — Марк уточнил, хмурясь.       — Нас было четверо. Брат с сестрой, одна девочка и я. Они уехали, когда школу закрыли. Один я остался.       Женя протянул ладонь, находя между ними Маркову, и переплёл пальцы, крепче сжимая.       — Но это-то ладно, понимаешь? Ездить — не беда. Но меня там, — он споткнулся, оставляя короткую паузу, и не сразу продолжил: — В общем, у меня там не срослось с коллективом. Совсем. И как-то всё это… резко произошло. Было много друзей, любимая школа, любимые учителя. А потом — ни школы, ни друзей, только эти сугробы, ломающийся автобус, драки с одноклассниками. Будто всю хорошую жизнь у меня разом отобрали.       Марк вздохнул, не находя, что ответить. Только сжал его руку в ответ, поглаживая большим пальцем по тыльной стороне ладони.       — Но у меня была Татьяна Николаевна. Она меня учила, помогала, когда я не справлялся. У меня никогда не было чувства, будто я не знаю, что делать дальше, — Женя слабо улыбнулся. — Будто всё сразу определилось. И я жил мечтой, что поступлю в институт, стану врачом, уеду в большой город.       — Получается, мечту ты практически исполнил? — Марк проговорил, всматриваясь в смазанные темнотой глаза напротив.       — Почти. Осталось уехать, выучиться, — тот кивнул. — Дело за малым.       — Слушай, ты уже поступил. Это о чём-то да говорит.       — Не представляю, как буду жить где-то ещё. Без родителей, без фельдшерской, без Татьяны Николаевны, — Женя вздохнул, протягивая руки, приглашая к себе — и, не дождавшись от Марка своевременной реакции, полез вперёд сам, подминая его под себя и укладывая голову на плечо. — Не представляю, что будет дальше.       — Почему-то я уверен, что у тебя всё будет хорошо, — он пробормотал, стараясь не сбиваться от того, как тепло стало от того, что лежали они в обнимку, совсем близко. Словно в этих нескольких минутах, разговаривая и держась за руки, было больше интимности, чем во всех долгих, тягучих поцелуях, за которыми Женя без устали тянулся. — И я уверен, что ты со всем справишься.       — Это тяжело, — он вдруг проговорил, глядя куда-то сквозь. — Быть таким здесь.       Марк не нашёл ни единого слова, чтобы ответить — только смотрел в чужое лицо, обрамлённое бледной полосой света, пробивающегося сквозь занавески, и терпеливо ждал продолжения.       — Я вырос и ко всему привык. Со всем разобрался, — и Женя продолжил. — Но мне казалось, что я схожу с ума. Один, больной и неправильный. Мне казалось, что меня прокляли. Что я тут родился. Вынужден жить здесь. Ненавидел всё. Ненавидел эту деревню, ненавидел родителей за то, что они не хотят уезжать, ненавидел всех вокруг. Помню, как устраивал сцены Татьяне Николаевне, захлопывал учебники. Мне казалось, что это бесполезно. Что я всё равно не смогу выбраться. Сгнию здесь.       Его голос, ставший резким, громким, задавливал всё. Его речь, бьющую ключом, стало страшно перебить.       — Сейчас мне стыдно, — он проговорил тише. — И сейчас мне всё равно. Ужасно страшно уезжать. Кажется, что я не нужен буду там никому. Знаешь, где родился, там и пригодился. Или... не лезть со свиным рылом в калашный ряд. Но я не останусь. Всё уже решено.       Он помолчал, коротко, ненадолго переведя взгляд на Марка — и снова отвёл глаза.       — Было бы проще, если бы у меня ничего не получилось. Если бы я провалил экзамены, понял, что ни на что не способен, что мне не хватит денег на обучение. Остался бы здесь, где всё просто и понятно. Жил бы в своём углу, — он прикрыл глаза. — А теперь придётся выбираться. Менять всё. Опять менять жизнь полностью. Выкидывать всё старое, начинать с чистого листа. А впереди только неизвестность. Я ведь понятия не имею, куда еду. Что там будет. Будет там хуже, будет там лучше? Я не знаю. Я ничего не знаю.       Женя вздохнул, так и лёжа на плече — и затих.       Что бы Марк ни сказал, это казалось пустым звуком — потому что он не мог хоть издали, хоть примерно представить, что тот чувствовал. И ничего не мог дать, кроме собственной руки, крепче сжавшей его руку.       — Марк, — только после затянувшейся паузы Женя снова подал голос, не сдвигаясь ни на миллиметр. Так и лежал рядом, глядя в глаза, не выпутываясь из скомканных, неудобных полуобъятий. — Когда ты уедешь, ты же меня вспоминать будешь?       И вопрос, заданный в самый неожиданный момент, застал врасплох.       Да, это то самое «Жень», о котором он столько раз хотел поговорить. Да, это то, на что у него нет ответа — тема будущего, и того, что их в нём ждёт. Будет ли оно, как оно будет выглядеть.       В упор не получалось найти те слова, что объяснили бы — ему не хочется вспоминать. Ему не хочется, чтобы нужно было помнить. Невыносимо хочется, чтобы так было всегда — как бы нереалистично ни звучал такой сценарий.       Женя, лежащий совсем рядом, казался ненастоящим. Казался выдуманным — ведь таких людей, словно писанных по сюжетам романов, не бывает на самом деле. Не бывает вот так, как в самых нереалистичных сценариях — встретить друг друга на краю света, броситься навстречу, потеряв голову с первого взгляда, и тонуть в этом обожании, от которого напрочь отключалось всё, что отвечало за здравомыслие.       То, что они здесь, в этой комнате и в одной кровати, держатся за руки — уже ошибка. Так не могло быть на самом деле.       По закону вероятности, если на скольких-то квадратных километрах этой брошенной деревни уже произошло столько невозможных вещей, дальше должна быть суровая реальность.       В которой они больше никогда не встретят друг друга.       — Буду, — Марк ответил, стараясь не шевелиться лишний раз — прижавшегося Женю почему-то было страшно спугнуть. — Но я не хочу, Жень. Я так не хочу, чтобы это заканчивалось.       Тот не ответил. По тому, каким ровным стало дыхание, по тому, как расслабились руки, повисшие на плечах, Марк догадался, что Женя, так и вжавшийся носом в плечо, заснул. И на то, как затекла спина, на то, как впивалась в шею складка на подушке, стало феерически всё равно.       Он всматривался в краешек его подбородка, который видел наискось — и думал о том, успел ли услышать Женя его ответ. Думал о том, что одна мысль о разлуке пробирает по костям, подобно ломке. Ведь так умело избегал мыслей — и избежал до того, что оказался к самому ожидаемому, самому очевидному развитию событий совершенно не готов. Думал о том, что во всём, в каждой чёртовой мелочи виноват сам. Думал — есть ли хоть малейший шанс, что они ещё встретятся?       Думал, что забыл нарвать полевых цветов у реки, и думал, что опять забыл попросить у Жени номер телефона. Думал, что если тот переедет в Красноярск, он будет готов мотаться к нему через половину страны, чтобы ещё раз послушать про то, какие пиявки здесь водятся.       Или не будет — потому что лететь всё-таки четыре часа, билеты стоят прилично даже для его нескромной зарплаты, а выходные, которые можно было бы потратить на бездумные поездки во имя большой любви, случаются только по праздникам.       В этом нигде, живущем вне календарей, строгих графиков и человеко-часов, не хотелось вспоминать о реальности. Реальность напоминала о себе сама.       Он думал об этом — и дышать почему-то становилось всё тяжелее. Думал об этом, жмурясь изо всех сил, стараясь не поддаваться на собственную слабость. Думал об этом, пока под мерные скрипы крыши, тихий шелест липы, скребущейся ветвями в карнизы, не провалился в прерывистый сон следом.