без обратного адреса

      Копошения совсем рядом, несильный толчок локтем в бок, шумный вздох. Из подушки в щеку кололо перо — Марк понял это только тогда, когда нащупал пальцами острый кончик, и с усилием осознал, где находится. Он открыл глаза, с трудом фокусируя взгляд на лице Жени, лежащего под боком — кончик носа у него очаровательно покраснел, опущенные ресницы мелко подрагивали, словно тот некрепко дремал, и в любой момент мог проснуться.       Первой же мыслью, родившейся в момент, когда обстановка прояснилась, стало какое-то простое, глупое — про то, как хорошо быть так близко. Про то, как приятно давит чужая голова, и как не хочется делать и малейших движений, чтобы ненароком, по неосторожности не разрушить момент.       Второй, догнавшей не сразу, но засевшей плотнее, стало обречённое и болезненное — о том, что это, должно быть, первый и последний раз, когда они заснули рядом. Сейчас, протягивая свободную, не зажатую между ними руку, он несмело коснулся его предплечья, едва задевая. Он ни о чём не жалел.       Зато по-настоящему пожалеет, когда пора будет уезжать. Когда придёт время встать, сказать друг другу добрые напутственные слова, и повернуться спиной к спине, как ни в чём ни бывало.       Ведь ещё не поздно обменяться контактами, наивно понадеявшись, что судьба ещё столкнет хоть где-то, хоть когда-то. Попытаться протянуть на переписках и звонках, которые с Женей, живым, лежащим рядом, не получалось представить. Или правильнее будет обрубить все связи, оставив не сложившуюся историю только смутным напоминанием о том, что бывает, когда даёшь волю рукам там, где давать её не нужно?       Ему, наверное, прямо сейчас — лёжа рядом, боком к боку, вслушиваясь в чужое дыхание — нужно принимать решение. Сбросить висящее в воздухе ощущение безмятежности, начать думать всерьёз — и начать думать о завтрашнем дне.       В завтрашнем дне — отъезд, четырёхчасовая дорога до города, пара часов в аэропорту, четырёхчасовой перелёт до Москвы, ещё с час в такси до дома. Всё это — в маринованном от недосыпа состоянии, с больным животом и больной от усталости головой.       Ему, наверное, завтра будет не до Жени. Ему и послезавтра будет не до Жени, когда следующим же днём придётся подрываться в офис с утра, и разгребать всё, что ждало его возвращения стопкой на краю стола и беспорядочными заметками на маркерной доске.       Но если прикрыть глаза, шумно, надрывисто выдохнуть, и силой сменить картинки опен-спейса на чёрный экран, то ощущаться будет только незнакомое, томящее тепло чужого тела, короткие вдохи и выдохи, в ритм которым приподнимались и опускались Женины плечи, и покалывание перьев, упирающихся в щёку из подушки.       Как ни старался, он всё равно начал относиться к Жене так, как относятся к людям, ставшим важными. Наверное, ни с кем и никогда ему не было так спокойно — не было ощущения, словно трудности, какими бы они ни были, по колено. Словно все проблемы, когда-то кажущиеся непреодолимыми — сущая ерунда.       И на этот терапевтический, не очень здоровый эффект от чужого присутствия оказалось легко подсесть. Не умея относиться к людям по-другому, Марк уже начал видеть в Жене что-то большее, чем того позволяли обстоятельства.       А хуже всего даже не это. Хуже всего то, как крепко Женя прижимался в ответ — неосознанно, в полудрёме. Гораздо хуже то, что привязался, кажется, не только Марк.       — Всё хорошо? — Женя вдруг заговорил, промаргиваясь и приоткрывая глаза. Магия, висящая в воздухе, пока они оба — то ли притворяясь, то ли всерьёз — оставались в дрёме, рассеялась. — Ты спал.       — Ты тоже, — он улыбнулся, не решаясь подняться. Только кое-как перевернулся на бок, зависая на внимательных, немного сонных глазах, всматривающихся в ответ. — Который час?       — Вечереет, — тот лениво отозвался, и не сразу продолжил, какое-то время проведя в молчаливой паузе — просто глядя в глаза, часто моргая. — Тебе идти надо, да?       Естественно, надо. Конечно, ему нужно идти к съёмочной команде, которую он оставил, прикрываясь нелётной погодой. Если говорить ещё честнее — ему вообще не нужно здесь находиться, тратя последние часы на то, что не покажешь на проджект-ревью.       — Не знаю, — Марк вздохнул, протягивая затёкшую руку, неуклюже, едва ли удобно обнимая и притягивая того к себе. — Наверное, надо. Рабочий день ещё не закончился.       — Вы уже всё сняли? — Женя вдруг спросил, выпутываясь из объятий — и в глазах, окончательно прояснившихся со сна, мелькнуло спокойное, взвешенное любопытство.       Марк не понимал, радует ли его спокойствие в чужом взгляде. Просто потому, что самому сохранять холодный рассудок становилось всё сложнее. Давящее, удушливое чувство того, как подбирается неминуемое, уже не получалось пропускать мимо себя.       Вместо того, чтобы сразу ответить, он крепче сжал руки на Жениной спине, безвольно утыкаясь лбом тому в висок. Тяжело, тесно и неудобно, но почему-то лучше, чем на расстоянии. Почему-то лучше, чем с необходимостью смотреть тому в глаза.       От его волос, щекочущих губы, пахло пылью и солнцем. По-прежнему пахло летом.       — Я не знаю. Надо с Кириллом разговаривать. Наверное, ещё что-то подснять успеем, — думать о работе — Марку совершенно точно нужно выдать титул сотрудника месяца, — даже близко не хотелось. Хотелось сделать вид, что всего этого нет, объектив «Кэнона» не поджидает там, где-то в руках Глеба, и Благов не готовит разгромную речь, которой атакует при встрече.       Он всерьёз начал представлять — может, сбежать в леса? Разыграть спектакль, мол, его загрыз какой-нибудь медведь, вышедший из тайги? Прикинуться потерявшимся, сгинувшим, пропавшим без вести там, где в стволах деревьев зияла темнота непроходимой чащи?       А самому остаться здесь, в этой комнате. И никогда не вставать с постели.       — Я забыл. Когда вы уезжаете? — от Жени донёсся ещё один вопрос, на который страшно не хотелось отвечать.       — Утром, — Марк ответил на выдохе, сильнее стискивая объятия. — Скоро.       — Уходи, — тот ровно, коротко отозвался.       Марк округлил глаза — нашёл в себе силы привстать, укладываясь чуть ниже, и всё-таки заглянул тому в лицо, сдвинув брови. Тело словно налилось свинцом — даже двинуть рукой казалось сложнейшей задачей, на которую уходила половина всех накопленных за короткий сон сил.       — Мама не поймёт, если мы всю ночь будем текст учить, — Женя пояснил, увидев чужие сдвинутые брови, и легко улыбнулся. — Мы же тут текст учим.       Не сразу сообразив, о чём речь, Марк тихо засмеялся, утыкаясь лбом в замятое одеяло. Хотя с каждым смешком ему снова, снова, снова переставало быть весело.       — Ты ещё придёшь? — тот продолжил, и сам перелёг удобнее — но по-прежнему близко, вплотную. Одну ногу, согнутую в коленке, так и держал на Марковой — беспардонно закинутой сверху. — Может, придёшь ночью?       — Я не знаю, смогу ли. Завтра рано вставать, — он поджал губы, неохотно, против воли заставляя себя рассуждать здраво. Снова приподнялся, чтобы смотреть прямо на Женю, не увиливая от взгляда, и проговорил: — Тебе не кажется, что это всё зря?       Сам не знал, хотел ли задавать этот вопрос вслух. Сейчас, игнорируя всё, что происходит на самом деле, они могли продолжать делать вид, что скорого отъезда и неминуемой разлуки нет.       Могли растянуть эти несколько минут, ощущавшиеся настоящим, незамутнённым счастьем — хотя ещё пару недель назад, вычитывая статью про ментальное здоровье, Марк был уверен, что не знает, что такое счастье.       Нет. Теперь он, кажется, знает. Так и не скажешь, стоило ли пробовать на себе. Потом, когда рядом снова не будет человека, от которого замедляется время, этого пресловутого счастья будет ужасно не хватать.       Женя глянул в ответ. Помолчав, подорвался, переворачиваясь на живот, упираясь локтями куда-то в подушку — и посмотрел на Марка в упор, не теряя той же ухмылки.       — Я тебе нравлюсь, — он сказал с утверждением, не с вопросом. — Ты мне нравишься. Мы хорошо проводим время. Да?       Сказал всё это так прямо, так честно — улыбаясь без тени сомнений. В его словах всё так легко, как не бывает на самом деле.       В его словах всё хорошо. Не так, как на самом деле.       «Мне мало времени, каким бы растяжимым понятием оно ни было» — Марк подумал, но так и не сказал вслух.       — Да, — он ответил на словах. — Но мы ра…       — Вот и всё, — Женя перебил, подаваясь вперёд, коротко, легко чмокая в губы — и шире улыбнулся. — Я, например, сейчас всем доволен. Мне хорошо. Надо наслаждаться моментом.       Марк, не отклонившись от бездумной ласки, прикрыл глаза — совсем рядом вздымались и опускались чужие плечи, на губах только осел Женин горячий выдох.       Он снова ощутил, как затянуло незнакомой, давящей болью под лопатками.       — Я не могу не думать о том, что осталось совсем немного, — Марк признался, неохотно, тяжело поднимаясь следом. Сел на кровати, чувствуя, как плечи обдало холодом — на нём всё ещё была чужая футболка. — Не хочу прощаться.       — Перестань, — тот покачал головой, не глядя в ответ. — Глупости говоришь.       — Ты не… — Марк начал, но Женя резко, неожиданно протянулся, грубовато закрывая ему рот ладонью — и перестал улыбаться.       — Хватит, — он повторил, не убирая ладонь с лица. — Не говори об этом.       Он перевёл руку на щеку, поглаживая — и снова позволил себе слабую улыбку.       Снова.       Марк поневоле улыбнулся в ответ. Ведомый чужим затуманенным, расслабленным взглядом, ведомый тем, как Женя забирал последние крупицы рассудка, совершенно не стесняясь.       — А теперь уходи, — тот повторил, и не сразу убрал руку, так и прижатую к щеке. Ладонь — тёплая и сухая, держащая его приколоченным даже так, едва касаясь. — И встретимся ещё раз, да?       — Я постараюсь, — Марк тяжело кивнул, опуская голову. Помолчав, прождав каких-то пару секунд, всё-таки спросил: — А потом?       И снова повис в долгой, тяжелой тишине.       — Потом будет потом, — Женя слабо улыбнулся. — Придёшь попозже, ладно? Как сможешь. Я либо в фельдпункте буду, либо дома. Никуда не уйду.       «Я тоже не хочу никуда уходить. Тоже хочу остаться здесь» — повторялось и повторялось на уме.       Марк кивнул, упираясь ладонями в скрипучий матрас, и неохотно поднялся с кровати.       В комнате, оказывается, было холодно — он понял это только теперь, когда выпутался из чужих рук. Выбрался из-под чужого бока, пригревшего и отогревшего после дождя и порывистого ветра.       Даже не задумался, и не стал просить Женю отворачиваться. Забрал со стула подсохшую, но ещё влажную футболку, стянул эту — нагретую, выцветшую. Оставил на спинке стула, не зная, куда её деть.       Заставил себя влезть в мокрые, холодные штаны, и успел подумать, что завтра ему будет нечего надеть. Придётся надеяться, что до утра те высохнут, и не запахнут так же, как пах Женя, вылезший из затона.       Женя, всё это время сидящий на кровати, наблюдавший за Марком со спины, не сказал ни слова. Только улыбнулся на прощание, когда он пошёл к выходу — но даже не стал провожать до двери.       Марк прошёл залу, не посмотрев по сторонам. Выходя на улицу, огляделся в поисках Валентины — но на участке её не оказалось. Подумал, замедляя шаг на крыльце, станет ли Женя провожать его, когда уезжать придётся насовсем.       Он придёт проводить? Или Марк перед тем, как сесть в машину, просидит ещё с добрый час в его доме, у него в ногах — пытаясь забрать с собой хоть каплю чужого тепла?       Подумал о том, что так и не взял номер телефона. Потом, когда они неминуемо разъедутся, он бы мог узнавать, как у того дела. Может, всё-таки смог бы приехать в Красноярск, плюнув на цену билетов и время в полёте, на то, что больше одного выходного в неделю у него в принципе не бывало. Наверное, он бы плюнул на всё.       Может, смог бы вернуться сюда, каким-нибудь нечеловеческим маршрутом пробраться обратно в чащу, и провести здесь ещё хоть немного времени. Его ведь тут, наверное, будут ждать — если Женя, конечно, не начнёт новую жизнь в случайном городе на карте, так и не оставив обратного адреса.       Всё ведь может сложиться и так, как бывает обычно — без драмы и лирики, без слёз и долгих объятий. Если всё закончится, не начавшись, и завтрашнее утро, близкое до предела, станет точкой? К лучшему ли, что Марк, считающий себя реалистом, на такой расклад бы согласился?       Отпускать Женю — тяжело. Но точно проще, чем растягивать эту историю, изначально обречённую на провал, на месяцы и годы. Ведь если считает себя реалистом, то и мыслить о будущем с человеком, встреченным пару дней назад, точно не стоит.       Вряд ли вообще стоит мыслить о будущем в месте, для которого будущего нет по определению.       Шаг путался, пока он брёл по грунтовке, потупив взгляд в носки собственных кроссовок. Сырая, липкая земля приставала к подошвам, а руки, ещё недавно согретые чужими руками, снова мёрзли.       По бокам — посеревшие, опустевшие останки домов, рисующиеся с обеих сторон от дороги. По бокам — всё то, что не имеет даже прошлого.       Не было злобы, не было грусти — только усталость, поделённая с обречённостью, от которой он едва успел отвлечься, оставшись с кем-то наедине.       Об этой тоске, собиравшейся пылью в волосах, кричало всё. Её было видно в битых, мутных стёклах, она сочилась из трухлявых срубов, напоминала о себе в каждой мелочи, как бы Марк ни старался трясти головой, прогоняя накатывающее отчаяние.       Дождь закончился, но небо, висящее над самой головой, по-прежнему тянуло густыми, тяжёлыми тучами. Словно буря вот-вот должна была пойти на новый круг, но он знал — она не пойдёт.       «Если продолжится дождь, мы застрянем здесь, что будет тогда?» — на уме.       — Не застрянете, — Алиев, отмывающий в маленькой раковине кружку, нашёлся на веранде. — Повезло просто. У нас иногда сутками напролёт льёт, а тут всего денёк покапало. Если солнце с утра выйдет, то, считайте, дорожка вам постелена.       — Ясно, — Марк выдохнул, падая на табуретку, отставленную в угол. — Слушай, а что по зиме? Ты сказал, что без снегохода не выбраться.       — Ага, — Дима как-то довольно — совершенно несоотносимо ситуации — улыбнулся. — На простой машинке, тем более, как у вас, не проберёшься.       — А «скорая»?       — Нет у нас «скорой». Ну, живём мы так. Разработали уже схему: если помирать кто-то начнёт, то мы его на сани, на снегоход и поехали. Никаких других вариантов.       — Это безумие, — Марк отозвался, устало потирая лицо рукой. — Честно, я никогда ничего подобного не видел. Даже не знал, что так бывает.       Алиев пожал плечами, со скрипом проржавевшего вентиля закрывая воду.       — Да тут хоть коммуникации есть. Видишь, вода речная в трубах, электричество человеческое. Топим себя сами, да, газа у нас тут нет. Но в куче деревень и таким не похвастаешься, — он кивнул, намекая идти в дом, и первым поднялся на порожек к входной двери. — У нас всё очень прилично.       — Честно говоря, я не совсем понимаю, как здесь не сойти с ума, — Марк пробормотал, шагая следом. — В такой обстановке.       Дима многозначительно улыбнулся, ничего не отвечая. Зайдя в дом, небрежно скинул уличные резиновые тапки, и пошлёпал босыми ногами к тесной кухне.       — Да я бы хотел, может, сказать, что ерунда это всё, но… Многие ведь сходят. Знаешь, кто главный враг русской деревни? — он обернулся, внимательно посмотрев в глаза, и тут же вернулся к столу, смахивая с него крошки. — Бутылка, Марк. Бутылка кого хочешь в могилу загонит. Палыча, вон, уже загнала.       — У вас с этим, кажется, дела неплохо, — он неуверенно подал голос, останавливаясь у стола, но так и не садясь. Дима остался у тумбы, медитативно перекладывая с места на место сотейник.       — Вот-вот. Лучше, чем у других, помнишь? Я говорил, что у нас место особенное. Светлое, — он кивнул, отвернувшись. — Но пьяницы везде есть. Трудно не запить, когда кроме водки копеечной, непонятно в каком сарае разлитой, никаких толковых развлечений нет. Да какие там развлечения, работы нет. Что уж тут говорить?       Дима помолчал, поглядывая в небольшое окошко, прикрытое занавесками.       — Страшное это дело. Я сам… Чуть на крючок не угодил. Кто ж знает, кем был бы тогда, если бы не Саня. Саня меня и словами, и уговорами, и кулаками лечил. И вылечил. С тех пор у нас спирт нигде, кроме фельдшерской, держать не принято.       На пороге спальни, скрипя дверными петлями, появился Кирилл, на ходу поправляющий ворот поло — и окинул обоих тяжёлым, заспанным взглядом.       — Марк, — он начал, упираясь плечом в косяк. И это могло бы быть вступлением к ожидаемой разгромной речи, но Кирилл, как ни странно, выпрямился без тени сердитости, продолжая: — У тебя есть пять минут, чтобы привести себя в порядок. Последний съемочный день.       — И что, получается, заканчиваете сегодня? — Дима невозмутимо спросил, снова загремев кастрюлями. — Решили без Женька всё-таки снимать?       — Без, — Марк отозвался, даже не проследив за реакцией Благова. — Времени уже не хватает. Да и сам он не хочет.       Кирилл поморщился, но ничего не сказал. Развернулся, предупредительно кивая головой — намекая, что пора шевелиться, — и скрылся в комнате, негромко проговаривая что-то под нос. Марк был уверен, что ничего хорошего тот не сказал, но до чужого ворчания почему-то не было дела.       — Быстро время прошло, — оттолкнувшись от тумбы, Дима как-то бестолково забрал с неё полотенце, нервно закручивая его в руках. — Глазом моргнуть не успел, а вы уже закругляетесь.       По привычке сюда захотелось вставить что-то шутливое и подбадривающее, отсмеяться от темы отъезда — но Марк только кивнул, взглядом упираясь в потёртые половицы с крошащейся краской.       Его так по-детски потянуло сесть на пол, прямо сюда, вниз — между старыми стульями и тумбами, упереться в них спиной, вытянуть перед собой ноги — и капризно отказаться вставать, пока от твёрдых досок не заболит копчик.       Эта мысль пришла сама собой, подкралась незаметно, бесшумно, но заняла собой всё пустое пространство, которого в голове, за неимением регулярного доступа к социальным сетям, новостным сводкам и перепискам с коллегами, оказалось слишком много.       — Даже уезжать не хочется, — он только вяло улыбнулся в ответ, и успел поймать на себе насмешливый, но добрый взгляд Алиева. — Понимаю вас теперь, наверное.       — Не понимаешь, — тот возразил, но без намёка на недовольство в голосе; скорее так, как упрекают детей взрослые — с долей снисхождения. — Но Солнечный особенный. Я всегда всем говорю, что отсюда уезжать тяжело. И дело даже не в том, что у нас дороги нет.       Дима остановился перед тем, как выйти в коридор, развернулся — и всмотрелся в окно, что оставалось за спиной. Замер, словно хотел что-то сказать, так и глядя за кружевные занавески — но передумал, медленно кивнув своим же мыслям.       — Я люблю свой дом, — он всё-таки проговорил, стоя на том же месте, даже не глядя в сторону Марка. — Люблю свою родину.       Голос в тишине тесной кухни, в спокойствии, установившемся после непогоды, показался таким резким, словно каждое слово он отпечатывал. Марк молчал, продолжал смотреть Диме в глаза — но так и не встречал ответного.       — А в спальне полы прогнили. Вот и думай, как перекладывать, где деньги брать на фундамент. Это же, считай, полдома выкорчевать. А через год опять затопит. Не через год, так через два. У нас паводки постоянные. Они и раньше были, но не такие сильные, чтоб до домов вода добиралась, — он только сейчас коротко глянул на Марка, словно и забыл, что разговаривал с кем-то, а не с самим собой. — Хуже стало. Ещё пару лет таких, и нам здесь жить негде будет. Вот и думай, что делать. Корнями здесь поросли, сердцем привязались. А полы гниют.       Он улыбнулся, пожимая плечами.       — Не нужна мне столица, не нужна мне заграница заморская. Мне бы так, чтобы спокойно жить было. И дома. Но так, чтобы полы не гнили. Чтоб мамуля от холода по зимам не болела.       Сзади снова скрипнула дверь. Снова Благов, неуместный здесь, как болтовня о виллах в Пало-Альто на лавочке между гаражами и детской площадкой в спальном районе Новокузнецка.       С тем же парадным видом, с тем же бежевым брендовым поло — то ли далёкий от реальности, то ли живущий в своей собственной. В той, в которой Марк тоже хотел бы жить. Там, в отстранённой позиции молчаливого наблюдателя, наверняка проще.       Алиев тихо хмыкнул. Подытожил так выданный монолог, обозначил, что больше не будет говорить — или тоже заметил, что преданных слушателей на кухне не прибавилось.       — Мы начинаем? — Марк спросил, обращаясь к Кириллу. Тот явно чувствовал, что в разговор сходу не впишется, и вежливо молчал в ожидании, равнодушно посматривая на наручные часы.       — Погнали, — Дима вдруг бодро перебил, выходя в коридор, и махнул рукой: — Хотите на Туктамышевских коров посмотреть? Я им как раз говорил, что мы зайдем.       — Завтра с утра будем дорабатывать, — Благов, оторвавшийся от косяка, задержался, договаривая наедине — впереди уже грохотала входная дверь. — На что-то уже времени не хватит, но у нас подводки неписаные. Хочешь, не хочешь, а смену в пять утра открывать придётся.       — Ожидаемо, — Марк пожал плечами. Так было практически в каждой командировке — они всегда тянули до последнего, под завязку забивая график перед самым отъездом. — Доснимем.       — Где ты пропадал? — Кирилл спросил, не оборачиваясь. Марк знал, что он прикидывался незаинтересованным, а на деле ждал какого-нибудь шокирующего, неожиданного ответа, чтобы превратить это в повод для подколок по мелочи на ближайшие пару месяцев.       — Общался, — он выговорил, мотнув головой.       — С врачом? — ещё один вопрос, на котором Кирилл толкнул дверь, выпуская их на улицу. — Делать нечего?       — Типа того, — Марк легко согласился. Приятно, что ответы за него проговаривали — оставалось только поддакивать, чтобы закончить разговор. — Мы всё равно не могли работать, пока дождь шёл.       — Помнишь, я говорил, что ты при желании и с бревном поговорить сможешь? — тот пробурчал, прищурившись от дневного света после темноты предбанника, и неуверенно пошагал по ступеням крыльца. — В очередной раз в этом убеждаюсь.       — Помнишь, я говорил, что с тобой и бревно разговаривать не захочет? — Марк отозвался, слабо улыбаясь, и чуть не врезался в спину Димы, зависшего на тропинке. — Ничего не меняется.       — Значит, коровы? — Алиев, окончательно оживившись, снова лучезарно улыбнулся.       — Блядь, — Кирилл, выругавшись, развернулся, быстрым шагом возвращаясь в дом. — Глеба забыли.       Глеб, плетущийся в колонне последним, ещё несколько раз переспрашивал, зачем снимать коров. Оказалось, что он мирно спал ещё с того момента, когда они досняли блок в доме Алиевых, и сейчас с трудом просыпался, хмуро всматриваясь в экранчик камеры.       Марку, шагающему с Димой в ногу, посмотреть на коров хотелось сильно. Ещё сильнее хотелось потратить пару часов на то, чтобы побродить между домами, зайти в те дворы, от которых что-то осталось — и допросить Диму о каждом заброшенном, о каждом севшем в землю фундаменте, о каждом провале в крыше.       Ему почему-то глупо хотелось, чтобы в мире стало больше на одного человека, знающего, кто, когда и как здесь жил. Он догадывался, что толку от этого не больше, чем от идеи поставить табличку на месте церкви — но всё равно начинал жалеть, что не берёг время в первые съёмочные дни.       Сильнее всего хотелось уметь вертеть собственным временем как кубиком Рубика, перемешивая грани по своему усмотрению, повторяя одно и то же, возвращаясь на несколько ходов назад. Отказываться от когда-то принятых решений — от тех, что и сейчас ноют постоянным напоминанием о том, что Марк здесь оставит, — и поменять что-то в планах, когда пять дней показалось слишком долгим сроком на адаптацию и съемки.       Своей головой, больной от дождей и пыли, он догадывался, что пять дней — то время, что им и нужно было. Они всё успели и всё сделали.       Всем, что не имело с головой общего, всем, что распоряжалось эмоциями, его тянуло расползтись вьюном, оплести всех, до кого дотянется — оплести и притянуть к себе людей, чужих и далёких, но ставших ценнее, чем они должны быть, — и пустить здесь корни, глупо и безнадёжно.       Дожидаясь, когда утопит в половодье весной — и всё это, прикидывая с точки зрения природы, заимеет смысл.       В непонятном, туманном состоянии прошёл весь вечер. Марк помнил, как с трудом тянул разговор с милой пожилой парой — те с нежеланием говорили о себе, о жизни здесь, и даже о коровах, что паслись к моменту их прихода где-то вдалеке от деревушки. Кирилл обрадовался домашнему сыру, и на этом яркие впечатления от очередного двора для него заканчивались.       Единственной темой, вызвавшей на лице Лизиной матери улыбку, оказался отъезд дочери — и если сначала это показалось не самым удачным материалом для фильма, то уже на обратном пути, прокручивая в голове всё, что видели глаза и слышали уши, Марк подумал, что в этом и есть что-то живое. Так, видимо, и придётся рассказывать — честно, как оно есть.       — Если бы я знал, что вы приедете, я бы сказал Лизе задержаться, — Самарин пожал плечами, едва они отошли от невысокого, но бодрого хозяйства Туктамышевых. — Видит Бог, всё Димкина вина.       — Лиза бы всё равно отказалась в этом участвовать, — Алиев отозвался, широко улыбнувшись — словно в его сторону только что не прозвучал укор. — Что, ужинать идём? Это ж у вас, получается, последний ужин будет?       Принять, что всё на самом деле подошло к логическому завершению, было сложно. Было сложно догнать, что уже завтра, в это же время, они будут нестись в сторону города, откуда потом вылетят в знакомую, привычную Москву. Марк начал забывать о её существовании, и хотя по-настоящему, страшно любил свой дом, был рад не вспоминать обо всём, что ждало по возвращении.       Мама Димы рассказывала про урожай, пока они, едва вместившиеся за стол всей компанией, заканчивали ужинать. Их кухня стала настолько привычной — Марк успел запомнить, где лежит полотенце, где взять солонку или сахарницу, — что уже здесь, допивая крепкий чай, чувствовал, как начинало клонить в сон.       Он бодрился силой, энергично кивая и активно участвуя в разговоре, но всё, что было перед глазами, неминуемо расплывалось — Елена и её зелёное домашнее платье, Дима, подпирающий щёку ладонью, зевающий, такой же сонный Глеб, у которого в тарелке осталась половина порции.       Расплывалось, начиная напоминать полотно, написанное широкими мазками. Тёплые цвета, то, как светились желтым оконные рамы, за которыми уже зияла вечерняя темень. Образ тихого, греющего очага, пропахшего дровами от печи в хозяйской части дома, запах истлевающей древесины и пыли, вбившейся в щели в полу за годы.       Ему хотелось бы уметь фотографировать глазами, чтобы запомнить каждую, даже самую незначительную мелочь. Чтобы хоть где-то жизнь, которая ещё теплилась в стенах уцелевших домов, осталась насовсем.       — Ложимся вовремя, — Кирилл проговорил, звякнув вилкой об тарелку, и окинул взглядом Марка и Глеба по очереди. — С рассвета надо будет начать.       Глеб, активно жующий, часто закивал. Елена, глянувшая на него сбоку, почему-то улыбнулась.       Марк кивнул тоже. О том, что сна в планах не было, и после ужина, когда коллеги благополучно отправятся набираться сил перед дорогой, он снова рванёт куда-то, куда однозначно не должен был идти, Кирилл бы всё равно не узнал.       — Вы можете поехать через поле. Дольше будет, зато не завязнете, — Дима заговорил, перетягивая на себя сразу все взгляды. — Ладно, Саня завтра дорогу объяснит. У него с этим лучше.       — Сашке бы вообще в картографы идти, — Елена поддержала, шире улыбаясь. — Ориентируется он прекрасно. Или, знаете, в геодезию. Справился бы, специалистом бы стал.       — Кем угодно стать мог, — Дима серьёзно кивнул. — Да и станет, если захочет. Кто знает, куда завтра жизнь занесёт.       — Пока шевелиться не начнёте — никуда не занесёт, — она заметила, опуская глаза. — Под лежачий камень… Сам знаешь.       — Знаю, — тот буркнул, мотая головой. — Не повторяй.       Стол, ненадолго занятый разговором, снова затих. Выждав паузу, послушав чавканье и мерный звон посуды, Марк коротко извинился, поднимаясь. Удобно, что он жил отдельно от остальных — и уход, списанный на ранний подъем, не вызвал ни единого вопроса.       Попрощавшись, уже натягивая мокрые кроссовки — хотелось верить, что хождение в них не закончится простудой в Москве, — он предупредил Диму, вышедшего проводить, что отойдёт. Только на тот случай, если Самарин, ждущий дома, его потеряет.       — Не гуляй допоздна, — тот на реакцию оказался скуп — и то к лучшему. — У нас тут и хищники водятся. Шуганные, конечно, но водятся.       — Не буду, — Марк благодарно кивнул. — Спасибо.       — Тебе правда так нравится, что даже гулять идёшь? — Дима вдруг спросил, хитро улыбнувшись. Говорить приходилось тихо, но в кухне, к счастью, уже гудел отвлечённый разговор.       — Видишь, последние часы выкраиваю, — ему пришлось подыграть, берясь за ручку. — Правда очень понравилось.       И не поймёшь, честный ли это ответ — если причиной для ночных прогулок служит всё-таки не восторг от деревушки, а один, вполне определённый её житель, из-за которого Марк с завидной регулярностью слал ко всем чертям собственную работу. Слал к чертям всё, что могло встать поперёк.       Сам ведь не понимал, ради чего и почему это делает.       Торопливо пожав Алиеву руку на прощание, он вырывался в тишину улицы, прикрывая за собой просевшую дверь. И снова пошёл туда, в обратную сторону от дома Самарина, где должен был мирно отсыпаться.       Пошёл туда, где его, наверное, ждали.       Погружённые в ночь улицы — одна-единственная улица — ощущались совсем не так же, как в солнечном свете. Синева, висящая в воздухе с туманом, сгущалась на глазах, и каждый шорох, раздающийся рядом, начал казаться враждебным. Марк размял озябшие плечи, ускоряя шаг — и, отвлекаясь от тревоги, попытался сообразить, с чего начать очередной, какой-то по счёту волнующий разговор.       Может, уже сейчас стоит остановиться, поступить, как самый подлый человек в мире — и просто не прийти? Чтобы потом, когда всё останется в прошлом, Женя думал о нём, как о подлеце, и не желал ничего хорошего?       Марк, так уверенно пошедший по вызубренному маршруту, не представлял, откроют ли ему дверь в чужом доме. Не утратило ли актуальность предложение, которое Женя проговаривал с сонным, усталым взглядом?       Не передумает ли он сам, оказавшись перед калиткой — зная, что завтра в это же время будет в полях, на пути к Красноярску, из которого неминуемо вернётся в свою жизнь?       Он не передумал. Остановился у знакомого забора, простояв дольше нужного — потому что не сразу сообразил, что замок на калитке надет, но не закрыт. Бережно сняв его и сразу же подвесив обратно, несмело прошёл на территорию, прикрывая за собой.       Проходя к крыльцу, короткими шагами пробираясь через чужой участок, он всё сильнее чувствовал себя шкодливым подростком, убежавшим к девчонке и боящимся встретиться с её родителями лицом к лицу.       Технически, так оно и было — только Женя совсем не девчонка, Марк — совсем не подросток, и весь абсурд ситуации уже не спишешь на бушующие гормоны.       Только чистой воды глупость.       У двери, поднявшись на ступени, он задержался, так и не решаясь постучать. Догадывался, что откроет Женина мама, и не представлял, что скажет ей, если услышит хоть какой-то вопрос.       Поэтому, недолго подумав, Марк сошёл с крыльца, так и не набравшись смелости. Тяжело, шумно вздохнув, пошёл вокруг дома, напрягая голову и глаза — ориентироваться в сгущающейся ночи становилось всё сложнее, — и не сразу наткнулся на тропинку, ведущую между глухими стенами и садовыми деревьями.       Мысленно представляя дом изнутри, он подкрался к тому окну, что должно было вести в Женину комнату. Попытался заглянуть — роста едва ли хватало, а за стеклом всё закрывали плотно задёрнутые занавески — и осторожно, негромко постучал в стекло, жмурясь от волнения.       Изнутри практически сразу глухо загремели шаги — занавеска отдёрнулась, и размытый контур Жениного лица появился по ту сторону на доли секунд.       Потом провернулась скрипучая, ржавая ручка, деревянная створка приоткрылась — и он выглянул, удивлённо глядя на Марка сверху вниз.       — Напугал, — тот шепнул, как мог высунулся из узкого проёма — и пропустил неуверенную улыбку. Её Марк мог разобрать даже в темноте. Он, кажется, начал чувствовать её кожей. — Я уже спать лёг. Подумал, что ветки в окно скребут, а потом вспомнил, что мы вишню выпилили.       Марк зачем-то кивнул, не придумав, что на это ответить.       — А где пень? — всё-таки придумал, опуская глаза и осматривая небольшую тропинку, идущую вдоль дома.       — Выкорчевали, — тот фыркнул так, словно давал самый очевидный ответ на самый глупый вопрос. — Иди к двери, я сейчас открою.       И тут же, едва договорив, скрылся внутри, захлопывая створку. Окно закрылось, задёрнулись занавески — Марк снова остался в зябкой ночной тишине один, и снова вздохнул, набираясь сил на продолжение разговора. Теперь он хотя бы представлял, что будет дальше — и пошёл обратно, к крыльцу.       Женя уже ждал его там, придерживая приоткрытой входную дверь.       Внутри дома — темно и гораздо теплее, чем на улице. Пахло чем-то жареным, пахло древесиной и клеем для обоев, и тихо настолько, что вдохи и выдохи — тяжёлые, глубокие — можно было пересчитать.       — Я маме говорил, что ты придёшь, — Женя зашептал, пока Марк, слегка напуганный и слегка растерянный, начал разуваться. — Но она уже уснула. Если увидит, что кто-то дома есть, то не удивится.       Находиться здесь всё равно было трудно. Приходить в этот дом, прятаться и понижать голос, не здороваться с хозяевами, пусть те и спали.       Трудно вламываться в жизнь этих людей, и делать то, что он делает.       Но Женя, кое-как дождавшийся, когда Марк выпрямится, наощупь нашёл в темноте его руку, и настойчиво повёл в комнату — даже на секунду не задерживаясь. Шаг за шагом, по знакомой траектории.       Марк, идущий следом, боясь споткнуться в темноте, ступнями почувствовал шерстяной ковёр. Зачем-то сильнее сжал в ответ Женину руку, а свободной потёр глаза, которые почему-то начало щипать.       Стоило лишь закрыть дверь, как Женя, оставив его у входа, прошёл к столу, и включил настольную лампу. А Марк, сощурившийся с темноты, замер от удивления, едва убрав руку от лица.       Нет, не от удивления — от абсолютного шока, смешанного с восторгом.       Нет, всё-таки от абсолютного шока.       Потому что Женя перед ним, стоящий у стола, был в сарафане.       — Ты... — Марк начал, запнувшись, и ещё раз проскользнул взглядом по белому подолу. Это, в понимании Марка, человека широких взглядов, женский сарафан. Платье. Туника. — Это...       Женя обернулся с непониманием — а потом сам опустил глаза, оглядел самого себя, и изо всех сил сморщился, резко отворачиваясь.       — Я не ждал, что ты придёшь, — он припечатал, не сразу вернувшись взглядом к Марку, и нервно вздохнул. — Спать ложился уже.       — Ты в этом спишь? — вопрос вырвался сам собой.       — Это, — Женя начал с оправданием в голосе, но замолк — и продолжил уже сердитым шёпотом: — Во-первых, что значит «в этом»? Во-вторых, это удобно. Ты бы попробовал, лицо бы такое не делал.       — Нет, я не говорю, что это плохо, — Марк торопливо оправдывался, не сводя глаз с голых щиколоток, выглядывающих из-под юбки. Голова почему-то начала кружиться. — Это... Это хорошо. В плане, хорошо, что удобно, и хорошо выглядит. Красиво. Тебе красиво.       — Я его случайно нашёл, — тот невозмутимо пожал плечами, дёргая подол. — Лежал в шкафу у родителей. Ну, надел один раз. Ради интереса. А это... удобно оказалось.       — Ты сводишь меня с ума, — Марк надрывно выдохнул, в сотый раз потирая лицо ладонью. Сил на то, чтобы держать невозмутимый вид, уже не оставалось. — Ну, в хорошем смысле. Только в хорошем.       Словно смутившись, Женя резковато сдвинулся с места, отходя к кровати, и остановился на расстоянии пары шагов, уперев руки в бока. Длинный прямой сарафан теперь казался приталенным, и делал всё это — выглядящее безнадёжно и раньше, — окончательно невыносимым.       Марк, выдохнув сквозь зубы, потупил взгляд в пол, чтобы лишний раз не видеть безобразие, нарисовавшееся перед ним в самый неожиданный момент. Отошёл к кровати, туда, где уже сидел в прошлый раз — и осторожно опустился на самый край, с трудом заставляя себя посмотреть Жене в глаза.       А в глазах у Жени, впрочем, не было ничего такого — только капля смущения, что до конца не сошло с порозовевших щёк, и вернувшаяся на место самоуверенность.       Они снова заняли те же позиции — Женя держит на себе, не давая двинуться, а Марк слепо ведётся.       — И что, ты завтра уедешь? — тот продолжил атакой.       Голос стал тише и ниже — во-первых, он наверняка держал на уме то, что за стенкой спала Валентина, а во-вторых, явно провоцировал, не скрываясь. Потому что протянул вперёд руки, подходя вплотную, укладывая ладони на плечи — и мягко улыбнулся.       — Утром, — Марк кивнул, чувствуя, как осел под чужими касаниями. Ему всё сильнее хотелось протянуться вперёд, опустить себя, отдать всё на волю рукам, в мыслях уже вычерчивающим маршруты по его телу, скрытому плотной белой тканью. Говорить, догадываясь, что узкую талию скрывает свободный подол — и если дотронуться, уложить ладони ему на пояс, её снова будет видно, — становилось сложнее. — Утром уеду. В восемь утра.       — Хорошо, — Женя кивнул, не убирая руки. — Хочешь, я приду проводить?       Марк тихо, невесело усмехнулся.       — А ты хочешь? — он ответил вопросом на вопрос. — Только честно.       — Проводить? — тот задумался, шутливо прищурившись. — Наверное. Мы же больше не увидимся.       Так легко. Он так легко об этом говорит.       — Я так хочу верить, что мы ещё встретимся, — Марк проговорил, сильнее сжимая руки, бестолково лежащие на коленях. — Хоть когда-то. Хоть как-то. Что мы не навсегда прощаемся.       — Брось, — Женя тут же покачал головой. — Встретимся, не встретимся. Какая разница?       — Потом будет потом? — Марк повторил.       Весело не было. Быть может, он слышит его голос в последний раз — и с парнем, выметшим из головы всё немногое, что в ней оставалось, больше не пересечётся.       — Или не будет. Никто не знает, — Женя улыбнулся, крепче сжимая руки на плечах, перебираясь кончиками пальцев к шее. — Быстро время прошло. Кажется, что вы только вчера приехали.       — Я не хочу уезжать, — он шепнул, не выдерживая. Подался вперёд, упираясь лбом тому куда-то в солнечное сплетение, накрепко закрывая глаза. Женя обнял его в ответ, с силой прижимая к себе. — Это такой бред. Такая глупость.       — Я тоже не хочу, чтобы ты уезжал, — тот не сразу отозвался, водя ладонью по спине. Так мягко и ласково, что Марк, окончательно растаявший, навалился на него всем весом, только сейчас пуская руки — укладывая их на чужую талию, и чувствуя, как Женя дёрнулся от касания, но не сдвинулся с места. — Но всё уже решено.       — Слушай, мы ведь можем общаться на расстоянии, — Марк начал, неохотно отрываясь от его груди, поднимая глаза — Женя смотрел сверху мутным, нечитаемым взглядом. И запустил одну руку в волосы, проводя ладонью по затылку, пропуская сквозь пальцы растрепавшиеся пряди. — Я бы смог приехать в Красноярск, если ты поступаешь туда. Или в другой город. Я бы приехал к тебе.       Женя, так и не ответив, прижал его голову к себе, ничего не говоря. Не давая смотреть в глаза.       — Это «нет»? — Марк проговорил прямо так, в плотную ткань сарафана — и подумал, что такое положение, не видя и не слыша ничего вокруг, чувствуя только Женины руки и тепло его тела, всё-таки во всём устраивает.       Вместо того, чтобы продолжить разговор, дать хоть какой-то внятный ответ, Женя резко убрал руку, приятно перебирающую волосы — и почти сразу коснулся ей подбородка, поднимая на себя.       Держаться от того, чтобы не заёрзать на одном месте, стало невозможно.       «Где ты, чёрт возьми, этому научился?» — на уме.       — Ответь мне, — собирая самообладание по крупицам, Марк проговорил настойчивее, прямо глядя в глаза. Хотя смотреть, держась за его талию, как за единственное, до чего могли дотянуться руки, было невыносимо сложно.       — А зачем? — тот пространно ответил, вяло улыбнувшись.       — Зачем отвечать? — Марк переспросил, сжимая ткань сарафана под пальцами.       Женя, заметивший это, двинулся вперёд, прижимаясь ближе всем телом — и выбил из груди тихий, задавленный выдох.       Этим коротким, многозначительным жестом, он словно дал разрешение на всё, о чём Марк никогда бы не посмел просить. Он и сейчас не был уверен, что не пожалеет об этом к утру, или через пару часов, когда спадёт пелена возбуждения, преследующая его каждую их встречу — но всё равно одной ладонью скользнул ниже, к бедру — и задел край подола, понимая, что такого не представлял ни в одной, даже в самой смелой фантазии.       Следом, вычерчивая руками абрис его тела, едва ли различимый под прямым покроем платья, он резко, предательски резко осознал, что не цепляется ни за один шов, ведя ладонью от рёбер к едва прикрытым коленям.       Женя был без белья. Под подолом, там, куда в одно движение могла забраться ладонь, ничего не было.       — Зачем продолжать? — Женя спросил, наклонившись ниже, и робко, почти целомудренно коснулся губами лба. — Всё это.       Марк попытался собраться, выдать хоть несколько связных слов — но не смог, и только безвольно покачал головой.       Совсем близко, практически перед лицом, было чужое явственное, ничем не прикрытое желание. Если смерть от смущения и возможна, то Марк прямо сейчас на грани — потому что сильнее сжал его бедра, и услышал, как тихо, рвано вдохнул Женя, подающийся под руки.       Это слишком, это чересчур — это всё ведёт прямо туда, в пропасть, из которой он уже не выберется. Он вряд ли сможет думать о чём-то другом уже сейчас. Тонет, схваченный по рукам, и не находит сил на то, чтобы выбраться на берег. Казалось, они давно перешли все грани приличия, но каждый раз находят новые. Перечёркивая и стирая их к чёртовой матери, не оглядываясь.       Он второй рукой подцепил подол, проводя ладонью по голому, открытому бедру. Марк не помнил, когда в последний раз делал так с кем-то, не помнил, когда в последний раз кто-то подставлялся под его руки — и это предательски сработало ружьём, выстрелившим в эту минуту. Он попросту не мог остановиться, прижимаясь лбом к чужой груди, снова с силой сжимая ладонь на горячей коже.       Поднял её выше, приподнимая подол, открывая взору эти длинные, бесконечно длинные ноги, к которым захотелось прильнуть всем телом — опуститься на пол, обнимать его острые, покрасневшие колени, целуя каждую по очереди — прямо туда, где виднелись бледные шрамы от детских ссадин.       Хотелось объяснить, что таких людей, как он, не бывает — он не может быть настоящим, открытым и искренним во всём, в чём не нужно быть искренним. Не может быть таким хрупким, ломким под руками, и таким смелым, словно крутить вокруг пальца заезжих парней — его обычный пятничный досуг.       Не выдерживая, Марк шире обхватил его талию, притягивая к себе, изо всех сил сгребая в объятия. Плюя на то, как задрался чужой подол, как тот упёрся руками в плечи, удерживая равновесие — но его невыносимо хотелось держать так бесконечно, изо всех сил жать к себе, не отпуская.       В него хотелось вцепиться, врасти, стать с ним одним целым, увезти с собой — перенять это спокойствие, перенять эту улыбку, перенять каждый взгляд, которым он ударял прямо в грудь, даже не стараясь.       Но Женя, ещё гладящий плечи, вдруг мягко подтолкнул назад, освобождая себе место — и неторопливо, осторожно сел на колени. Так же, как тогда, в прошлый раз — со скрипом пружин в матрасе, с давящей, но необъяснимо, томительно-приятной тяжестью тела. С абсолютным молчанием.       И без слов, едва прижавшись друг к другу, не оставляя расстояния, вжался губами в его губы, зажмуриваясь. С напором, влажно и диковато — от того только резче выбивая последние связные мысли, что оставались на уме.       Казалось, что даже целуются они — хотя это сложно назвать поцелуем, это больше похоже на жадную, неумелую попытку пересилить друг друга в каждом жесте, — слишком громко. Слишком громко скрипит кровать, прогнувшаяся под их весом, слишком громко колотится сердце, отдающее шумом в ушах.       Женина рука оказалась между ними, легла на штаны, собравшиеся складками на сгибе — и Марк изо всех сил зажмурился, чтобы не выдать того, как дразнит даже намёк на близость.       Всё разом сплелось в единый клубок неприятного, сводящего с ума напряжения. От того, как близко они были, от того, как давно не хотелось кого-то вот так, до белых кругов перед глазами — и от того, что фоном, безостановочно зудя под лопатками, крутилось осознание, что это один-единственный раз, когда они могут быть друг с другом такими открытыми.       Возможно, это единственный раз, когда они могут быть друг с другом. В очередной раз, видя в чьих-то глазах отражение собственных, находя там что-то, что подсознательно искалось в каждом встречном годами, Марк подписался под неминуемой разлукой, и добровольно довёл себя до точки, от которой отталкиваться будет до предела болезненно.       Хотя мог остановиться. Мог одуматься. Даже сейчас ладонь, мягко скользящая от поясницы к задней части бедра, пробирающаяся под подол, замерла — но Женя, не растерявшись, подался вперёд, так и сидя на руках. Словно прося не тормозить, не прекращать то, к чему вели хаотичные, сбившиеся с ритма ласки.       Он настаивал. Требовал, просил, горел сам. Здесь ещё недавно было прохладно, но сейчас ладони горели, как от огня, щёки пекло — и не только от смущения.       Женя настойчивее вжался в губы, до того, что засаднило дёсны. В всём этом ни капли романтики — только то же нечеловеческое, нездоровое желание оказаться настолько близко, насколько того позволяет физика. Прерываясь на короткие, шумные вдохи, которых не хватало для того, чтобы восстановить дыхание.       Марк, не ведая, что делает, крепче сжал руки на его спине, скользнул ниже — всё крепче удерживая, ни на секунду не отпуская от себя. Женя только поддавался под каждое касание, отвечая телом — и ни на что не отвечая словами.       Слов накопилось так много, что их невозможно было сдерживать. Они рвались наружу сами, их не получалось ловить — и в ту секунду, когда они замерли, дыша друг другу в губы, Марк перестал пытаться.       — Я не смогу, Женя, — он проговорил прямо так, вплотную, не слыша самого себя — и придерживая ладонями неуёмные бёдра на собственных. — Я же не смогу без тебя.       Тот замер, на какие-то считанные миллиметры отклоняясь. В мутном, тяжелом от желания взгляде — вопрос.       И ни единого слова.       — Ты в сарафане, — Марк продолжил, вырывая момент, кое-как приглаживая чужой сбившийся подол. Каждое слово выдавалось с усилием, его душило жарой, душило тем, как много всего разом скопилось внутри. — Ты знаешь, как называются пиявки на латыни. Живешь в деревне. В тайге. Лечишь стариков.       — Ты так не кончить раньше времени пытаешься? — Женя сдавленно подал голос, опуская голову, сталкиваясь носом к носу — и снисходительно улыбнулся.       Не-вы-но-си-мый.       — Я от всего этого ещё быстрее кончить могу, — Марк проговорил, поджимая губы от смущения. Сам ведь не знал, говорил ли всерьёз — а всё шло к тому, что это переставало быть шуткой.       — От стариков, сарафанов и пиявок? — Женя прыснул, удобнее усаживаясь на коленях.       — От тебя, — Марк ответил, наконец-то ловя чужой прямой, внимательный взгляд. — Я так не хочу уходить. Не хочу, чтобы это всё заканчивалось.       Ему не хотелось уходить в омут с головой. Ему было невыразимо наплевать на то, как до боли давило в штанах, как сводило всё, что может сводить, как передавило к чертям ноги весом чужого тела.       Всё не имело значения, пока на него так смотрели. Всё — пыль, если это последние часы.       — Потерпи, — Женя просто пожал плечами. — Чуть-чуть погрустишь, потом забудется.       Он сказал это так легко и непринуждённо, что Марк вздрогнул, поднимая глаза. Женя уже не смотрел в ответ.       — У тебя так будет? — он спросил, растерявшись.       — Надеюсь, — Женя всё-таки повернулся — но посерьёзнел так, что от того жара, что вис между ними каких-то пару минут назад, не осталось и следа.       Осталось только это тянущее ощущение, что чего-то не хватало — и того, что должно было стать логическим продолжением, и чего-то другого, что Марк до сих пор не мог оформить в слова.       Не хватало времени. Знания, что они ещё встретятся. Что всё это не станет пустой отметкой о командировке в календаре на телефоне, которая напомнит о себе только через год, когда Марк сообразит, что случайно занёс её в категорию «Праздники».       — Хочешь, я тебе что-нибудь сделаю? — Женя неуверенно пробормотал, притираясь щекой к щеке, горячо выдыхая куда-то под шею.       — Обними меня, — Марк ответил — ладони так и лежали на его широкой спине, давно выбравшиеся из-под подола. — Просто обними.       Но Женя, ловящий каждое слово, не обнял. Только сильнее отстранился, едва не сваливаясь с колен — и серьёзно, холодно посмотрел в ответ.       — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, — он проговорил, не меняясь в лице. — Чего ты добиваешься?       Марк замер, не находя слова — только глупо смотрел в ответ, часто моргая.       Даже так, в темноте почувствовал, как разом тускнеет, мрачнеет, теряет цвет всё вокруг. Как сгущается воздух, ещё недавно накалённый взаимным, сводящим с ума желанием быть ближе.       — Почему ты не хочешь? — Женя продолжил, запинаясь. — Зачем ты всё это начал, если я тебе не нравлюсь?       В чужом голосе — слабая, едва уловимая дрожь, от которой по собственной пояснице прошёл холодок.       — Ты нравишься мне, — Марк выпалил, резко опуская голос до шёпота. — Ты бесконечно мне нравишься, Женя. Ты нравишься мне сильнее, чем кто-либо когда-либо.       В чужих глазах — недоверие.       — Настолько, что я невыносимо жалею о том, что всё это начал, — он признался, пытаясь притянуть того к себе, крепче сжимая руки за Жениной спиной — но тот не поддался, так и сидя на коленях, как можно дальше отодвинувшись. — Жень.       — Я не понимаю, — тот перебил, укладывая ладони на плечи — но только для того, чтобы упереться, и слезть с чужих рук, вставая на ноги.       Чужое присутствие, чужие руки и чужое тепло, сменились пустой, колющей прохладой комнаты. Оказывается, здесь всё-таки было холодно.       — Зачем ты всё портишь? — Женя не отворачивался, и в глазах, ставших темнее, откуда-то взялась искренняя, неприкрытая злоба. — Зачем ты всё это говоришь?       — Зачем? Я просто хочу, чтобы ты знал, — Марк, упираясь ладонями в край скрипящей кровати, поднялся следом, и почувствовал, как чуть не подломились затёкшие, ослабевшие ноги. Женя, стоящий перед ним, сделал полшага назад. — Я не хочу, чтобы это было... на один раз, понимаешь?       — А каким ещё это может быть? — Женя перебил, изо всех сил стараясь не повышать голос. — Ты уедешь. И всё. Ничего больше не будет.       — Но это не так, — он промямлил в ответ, теряясь от того, как жалобно зазвучал голос. — Мы могли бы общаться дальше. Что угодно бы могло быть. Ты бы дал мне свой номер. Мы бы могли списываться, созваниваться. Всё, что...       — Зачем тебе мой номер? — Женя перебил, с каждым брошенным словом звуча всё грубее. В глазах, какие-то считанные минуты назад горящих знакомым, ставшим привычным теплом, только острая, как штыки, обида — и непонимание, которое хотелось стереть, смахнуть своими же руками. — Зачем выдумывать какое-то продолжение?       Марк, ожидавший многого, но не этого, стоял на том же месте, растерянно всматриваясь в чужое лицо. Пытаясь найти хоть что-то, что объяснило бы реакцию.       — Потому что ты... — снова этот дурацкий, дрожащий голос. Дойдя до единственной мысли, которая могла бы оправдать эту резкую, надрывную перемену чужого настроения, он проговорил: — Ты не хочешь?       И замолк, снова, снова, снова повисая тишине.       Он хотел сказать сверху столько всего. Что Женя, неземной, словно несуществующий, выше всей этой мирской грязи, с ним попросту нельзя так — превращать то светлое, воздушное, трепещущее, что между ними было, в простую, местами отвратительную физиологию.       Сказать, что он испытывает к нему так много всего. Так, так много всего, что не может просто оборвать все связи, словно ничего не было.       Сказать, что не может делать вид, что не привязался до того, что ломит кости.       Он просто не может держать это в себе.       — Нет, — Женя тихо проговорил, закусывая губу. Словно собравшись, заставив себя, он закончил резче: — Я тоже жалею, что ты всё это начал.       — Я хотел сказать, что не хочу тебя отпускать, — поняв, как прозвучало сказанное, Марк попытался оправдаться, глотая буквы в словах от волнения. Снова сделал полшага навстречу — но Женя не шевельнулся. — Я жалею, что нам придётся...       — Мне это не нужно. Нам ничего не придётся, — Женя отчеканил, выделяя одно слово — так и не отводя глаза. — Ты, наверное, не понял. Я не такой.       — Такой — это какой? — Марк тихо переспросил — ещё полшага навстречу. Но между ними по-прежнему два шага, натянутое струной тревожное напряжение, и лютый холод, вставший непроходимой стеной.       Он уже не мог протянуть руку. Уже не мог коснуться. Время вышло даже быстрее, чем планировалось.       — Не такой, — Женя повторил сухо, без эмоций, впившись в Марка пустым, тяжелым взглядом. — Я нормальный человек. Не из этих. Мне не нужно рассказывать… Не нужно всё это.       Он запнулся, замолкая.       Марк тоже молчал. Не мог подобрать ни единого слова, что объяснило бы бурю, прямо сейчас клокочущую в груди — от недоумения до подступающей горечи, которой, казалось, здесь не было места.       — Настолько не такой, что всё это время...       — Перестань, — Женя прошипел, не давая закончить. — Не говори этого.       Именно сейчас, глядя друг на друга вплотную, страшно хотелось сказать. То ли от вредности, то ли от ответной, подошедшей к горлу обиды — ему захотелось в каждой мелочи описать всё, что уложилось между ними в эти считанные дни.       Всё самое ненормальное.       — Не вздумай, — Женя продолжил — и в глазах, и в голосе, ставшем ниже, мелькнула настоящая, незамутнённая злоба. — Я врежу тебе, если ты будешь это говорить.       Марк, так и стоящий на расстоянии нескольких шагов, так и всматривающийся в темноту напротив, едко усмехнулся. В очередной раз он удивился тому, как быстро переключались тумблеры в чужой голове — и удивился тому, какими непредсказуемыми бывают случайные встречи.       Но на уме, как бы ни пытался глушить их кривой улыбкой, разом прочертились старые, закостенелые воспоминания — о чьих-то резких словах, о чьём-то высоком, злом смехе. О чьём-то разочарованном, пренебрежительном взгляде. О том, как лучший друг появился в графе «Вы подписаны», хотя недавно был «В друзьях».       О том, как посреди двора в него, двенадцатилетнего, показали пальцем, называя словом, которое Марк тогда видел только на заборах. А мама на кухне, услышав вопрос о том, что это значит, сначала мягко, но строго хлопнула по губам, а потом сказала, что он поймёт, когда вырастет.       Но он понял ещё тогда, когда не вырос.       — Значит, ты всё это случайно? — Марк спросил, не дрогнув. — Я оказал на тебя дурное влияние?       — Хватит, — надрывистым, срывающимся шёпотом. — Ты всё это начал.       — Я ненормальный? — он зачем-то продолжал распалять — и хотя знал, что делает это зря, не собирался останавливаться. — Ты только что...       — Я не знаю, какой ты. Мы даже не знакомы, — Женя сразу же перебил. Марк, разом обратившийся в слух, не узнавал его голос. — Я не знаю даже твою фамилию.       — Так узнай. Ты ведь можешь узнать.       — А если я на самом деле не хочу? — тот сказал это громче, чем хотел — и тут же затих, вслушиваясь в тишину дома. Сделал ещё один, окончательно отделяющий их шаг назад, продолжил шёпотом: — Если дело в этом?       Марк, всё пытающийся взвешивать чужие беспорядочные, выброшенные в истерии аргументы, не нашёл, что ответить.       Выдохнул, опуская поднявшиеся в отрицании плечи — понимая, что зашёл в тупик.       Начиная понимать, что всё это, видимо, так и должно было закончиться. И всё, что происходит здесь — целиком, полностью, в каждой мелочи — его вина.       Да, действительно — было бы наивно помышлять о будущем здесь.       Тишина, повисшая на какие-то доли секунд, показалась вечностью. Показалось, что она заняла собой всё — вытеснила из комнаты последнее, что в ней оставалось, выела воздух до вакуума. Настолько, что дышать окончательно стало нечем.       — Знаешь, с этого нужно было начинать, — помолчав, Марк тихо ответил. — Тогда это другой разговор.       — Да, это другой разговор, — Женя выплюнул, отворачиваясь. Зачем-то отошёл к столу, бесцельно перекладывая книги с места на место — занимал руки. — Я обо всём этом жалею. И ничем не горжусь. Мне стыдно.       — За что? — Марк зачем-то спросил — хотя прекрасно понимал, о чём речь. Собственные руки тоже начало сводить, он сжал их по привычке — но легче не стало.       — Мне, может, было интересно всё это попробовать, — Женя продолжил тише, еле слышно. Его речь было тяжело разобрать, но Марк не мог подойти ближе, даже если бы хотел. — Но это не могло быть серьёзным, и ты это знал. Такое не может быть серьёзным. Так не живут.       Марку, бестолково зависшему в чужом доме, на чужой земле, на пороге чужой жизни, нечего было ответить.       Он знал. Наверное, знал. Но до последнего не хотел принимать.       — Если ты думал, что я по-другому буду говорить… — тот снова подал голос, так и не оборачиваясь. — Надо было заранее обсуждать, что на жизнь у нас разные взгляды.       — Как ты можешь говорить о том, что у нас разные взгляды, если моих ты не знаешь? — Марк ответил, поднимая глаза. Видел только чужую макушку, слабо высвеченную настольным светильником по контуру — и растрёпанные волосы, до которых ещё недавно мог дотронуться.       Теперь Женя молчал. Не находил, какой снаряд сбросить в ответ следующим.       — И я не хочу знать, — но всё-таки нашёл. — Мне так будет проще.       Голос — другой. Не озлобленный, не раздражённый. В голосе — сухая, незнакомая разочарованность.       Марк сделал первый, неуверенный шаг вперёд. Но не к Жене — мимо, обходя его по дуге. Чувствуя, что здесь, в этой комнате, ему уже нет места.       Женя молчал, давно перестав смотреть в ответ. Перевёл взгляд куда-то к окну, словно видел там что-то интереснее, чем ожесточенные словесные баталии в собственной спальне.       Марк, задержавшись от него в шаге, всмотрелся в контуры лица, различимые в темноте.       Если бы не было маленького, слабого светильника, стоящего на столе, он бы не заметил. Здесь бы не было света, была бы полная темнота — и желтоватым не блеснула бы влажная полоса, начертившаяся по Жениной щеке.       Марк заметил её. Марк, увидев её, застыл на одном месте, явственно ощущая, как с ног и к голове поднималась тяжёлая волна осознания.       Осознания того, что он натворил.       Он не знал, может ли подойти. Не знал, может ли протянуть руки, сказать что-то громкое, что, по задумке, должно было бы успокоить — и не знал, имеет ли право быть здесь, видя чужую уязвимость.       Но эта тонкая, влажная полоса на чужой щеке уже была, и сдавливала рёбра так, что становилось всё тяжелее дышать.       Так, наверное, давило неконтролируемое, удушливое чувство вины, которое всё это время крутилось поблизости, наступало на пятки, и только сейчас вцепилось с когтями.       Женя плакал. И это — сценарий, которого Марк боялся настолько, что даже не допускал.       — Я жалею о том, что впутал тебя во всё это, — он проговорил, решившись, так и стоя на одном месте. — Не о том, что сам так влип. И я бы, наверное, всё отдал за то, чтобы мы ещё хоть раз смогли встретиться. Мне надо было думать головой, когда я полез к человеку, зная, что я здесь ненадолго.       Ответа не следовало так долго, словно он говорил с пустотой — словно в комнате, без света, без звуков и без воздуха, остался один.       — Надо было, — после долгой, неестественной паузы, Женя сдавленно согласился. — Надеюсь, я тебя больше никогда не встречу.       За стеной, в неизученной, хозяйской части дома скрипнули половицы.       — Лучше бы я тебя никогда не встречал, — он договорил ещё тише. Дрожащим, сиплым голосом — ещё один удар.       Точечный, меткий. Попадание. Марк поджал губы, старательно не обращая внимания на тугой ком, вставший в горле.       Сделал широкий, смелый шаг навстречу, протягиваясь к чужому плечу — но Женя дёрнулся, едва ощутив прикосновение.       — Не трогай, — тихо.       Марк одёрнул руку, замирая на расстоянии. Близко, ближе, чем всё время до этого — но так далеко, словно всего того, что упало семенем, проросло, оплело по рукам, пустило корни где-то в груди — не было.       Словно всё — мираж, заставший посреди глухого леса, глухих степей, полуразрушенных изб, показавшийся до того естественным, что растворился бесследно.       — Прости, — Марк проговорил, качая головой. — Прости, что я всё это наворотил.       Ему не хотелось извиняться. Извинения, ставшие единственным, что он мог добавить, не были искренними. Знал, что во многом виноват — но не собирался об этом говорить.       Только ещё сильнее он не хотел оставлять последним, что между ними было, звенящую тишину взаимной обиды.       Женя шмыгнул носом. Ни на секунду не оборачивался от завешенного окна, за которым ничего не было.       Ноги начали болеть. Марк так и стоял неподвижно, понимая, что не может уйти — и не может сделать ничего, что хоть как-то заглушило бы болезненную тишину, висящую в воздухе.       Он мог бы сесть обратно на кровать, но это означало бы вернуться — к тем позициям, с которых они давно сошли, и к той расстановке, которая вряд ли устроила бы Женю теперь. Он мог бы подойти ближе, но раз обжёгся, допустив ошибку — и меньше всего хотел сделать хуже.       Он мог бы сесть прямо на пол, на этом же месте — показывая, что не готов оставлять, и показывая, что бессилен. Но это в той же степени глупо, как и всё то, что он делал последние дни.       Он мог бы начать говорить. Подобрать нужные слова.       — Мне уйти? — не то.       Он сказал не то, что планировал. Не то, что должен был.       А Женя кивнул.       Марк, может, не увидел бы этого, если бы не было этого глупого, жёлтого настольного светильника. Может, не знал бы, что Женя сразу же согласился.       Теперь он ненавидел эту лампу — выискивая хоть что-то, что можно было бы обвинить, кроме самого себя.       Не находя ни одного повода, ни одного варианта, как продолжить разговор, Марк кивнул в ответ. Женя, по-прежнему избегающий взгляда, кивок увидеть не мог.       Зачем-то задержав дыхание, он медленно, изо всех сил растягивая каждую секунду, вышел из его комнаты. Осторожно, миллиметр за миллиметром, прикрывая за собой дверь — глупо думая, что Женя мог бы сказать что-то ещё. Сделать что-то ещё. Обернуться, бросить хоть один короткий взгляд.       В доме — ещё темнее, и по-прежнему теплее, чем на ночной улице.       Он подумал, оставляя позади пустой, звенящий тишиной зал, что не знает, кого ненавидит сильнее — это место, эту жизнь, эту дрянную удачу, дарящую ему встречи с людьми, выедающими сердце из груди подчистую —       или сильнее всего ненавидит самого себя, наломавшего дров своими руками.       Наломавшего столько всего — и надломившего сразу двоих.