без обратного адреса

      Непроглядная темень. От того, как похолодало на улице, не спасала ни застёгнутая кофта, ни набранный шаг — зато с дрожью от ветра окончательно сошёл тот жар, что не давал связно думать каким-то часом ранее. Тот жар, который горел на ладонях, пёк щеки — и выбрасывал с языка не те слова, что нужно было говорить.       Возвращаясь, Марк несколько раз останавливался посреди пустой дороги, просто задумываясь о том, что делать дальше. Дважды разворачивался, дважды делал несколько шагов в сторону Жениного дома — просто смотрел туда, в конец улицы, куда уводила грунтовка, хотя ограду его двора уже не было видно, — и пытался понять, правильно ли поступил, оставив того в одиночестве.       Думал — может, всё-таки мог сделать хоть что-то ещё? Может, мог что-то исправить? Потом — понимал, как глупо себя ведёт, и как глупо выглядит со стороны, то зависая, то снова набирая ход. Манёвры эти, впрочем, никто не мог увидеть — и справа, и слева от дороги не было жилых домов.       Забившие голову мысли — забивший голову человек — сменились на тревогу, которую сам Марк, идущий по грунтовке наощупь, не мог себе объяснить. Даже зная, что в радиусе километров не найдётся незнакомых людей, даже зная, как близко находятся те, кому можно доверять — пеший путь от дома Жени до дома Самарина занимал едва ли больше десяти минут, — он всё равно жался, часто глядя по сторонам, и вздрагивал, слыша любой незнакомый шорох.       Он мог разобрать, как хрустели под ногами камни в песке насыпи, и мог разобрать, как от ветра шелестела листва на окружающих дорогу деревьях. Он против воли, не отдавая себе отчёта, заглядывал себе за плечо — потому что не мог отделаться от ощущения, что по следам, от самой калитки, за ним кто-то идёт.       Всему виной темнота. Ни намёка на уличное освещение, ни намёка на фонари, что могли бы висеть хоть на чьих-то участках. Единственное, что их издалека напоминало — старые, ещё советские плафоны, висящие на Школьной улице колоколами; заметил их Марк с пару дней назад, посветлу, случайно задрав голову — и не думал, что за последние десять лет они хоть раз загорались.       Здесь, на главной улице, самой широкой и встречающей приезжих, не было ничего. Разглядеть очертания домов получалось только потому, что пасмурная погода уступила ясной, и путь хоть немного подсвечивала поднимающаяся луна.       Ещё не дойдя до калитки, Марк заметил яркий красноватый огонёк, горящий на крыльце. Только потом, напрягаясь, разобрал в темноте силуэт Самарина, лицо которого на доли секунд подсвечивалось, когда кончик сигареты разгорался сильнее.       И пусть сильнее всего сейчас было желание лечь лицом в жидкую грязь, чтобы малоэффективно и унизительно утопиться, Марк всё равно слабо улыбнулся. Он был рад видеть Сашу Самарина, был рад прийти в его дом, и был рад, что здесь его, кажется, по-настоящему ждали.       — Надо же, вернулся, — Саша первым подал голос; сделал шаг в сторону, упираясь плечом в оградку веранды, и заботливо подвинулся, чтобы Марк мог встать рядом. — Я уж волноваться начал, что не дождусь.       С дома затянуло слабым, терпким запахом дров, которыми топили печь к холодным ночам. Марк, вдохнув полной грудью, огляделся, тут же возвращаясь взглядом к Самарину — тот лениво потягивался, ненадолго выпустив изо рта сигарету.       — Да куда там, — Марк пожал плечами, криво улыбнувшись в ответ. Наверное, в темноте эмоции всё равно было не разобрать, поэтому и строить невозмутимый вид он не старался. — Собираться же ещё.       — Будто у вас вещей с собой много. А вот попрощаться — да, это надо, — Саша неопределённо покачал головой, лениво отстукивая пепел. — Старики рады были бы, если б вы на прощание зашли. Некрасиво будет молча уехать.       Марк согласно кивнул. Подумал, что если бы разделял позицию Кирилла — считал бы работу работой, не придавал бы значения вещам, от него не зависящим, — то с радостью уехал бы молча. Ни с кем не прощаясь, ни к кому не заходя на чай. Избавился бы от необходимости смотреть в чьи-то затухающие глаза. Сейчас, упираясь плечом в ограду веранды, он был готов на это — был готов поступить некрасиво, но просто.       Завтра, когда отоспится и отойдёт от беспокойного вечера — снова будет готов к прямому взгляду. К прямому, честному разговору.       Наверное, будет.       Если смена начнётся с рассвета, подорваться придётся к пяти. Или к четырём, чтобы успеть собраться, провести хотя бы несколько минут в одиночестве, и привести себя — пыльного, натрое вымокшего, уставшего — в приличный, сносный вид.       Ему, если честно, сейчас не было до завтрашнего утра никакого дела. Составление планов и валкие попытки в тайм-менеджмент — не больше, чем способ занять голову.       — Что у вас с Женьком? — Саша спросил, не шелохнувшись. Решил, видимо, пройтись разом по всем темам, которые Марк хотел избежать. — Никогда бы не подумал, что он по своей воле стал бы с кем-то приезжим дружить. Тем более, с таким, как ты. Ну, репортёром. Корреспондентом. Кто ты там.       Марк тяжело вздохнул. Было бы забавно вывалить тому на голову всё, начав с фразы «Ты сейчас охуеешь, братан», и вообще не беспокоиться о последствиях. Представив, как эта сцена могла бы выглядеть, он пропустил кривую улыбку — всё-таки стало чуть-чуть легче, когда рядом оказался Самарин, и стало проще, когда всё самое страшное — он надеялся, что это самое страшное, — осталось позади. Оставалось только уехать.       — Как-то общий язык нашли, — он пожал плечами, изо всех сил борясь с желанием поделиться хоть чем-то, что происходило между ними на самом деле. — Ничего такого.       Кто бы мог подумать, что говорить о Жене и прокручивать в голове последнюю встречу — достаточно неприятно, чтобы надеяться, что тема эта быстро замнётся. От разговора, всплывающего на уме отдельными репликами, как привязавшаяся песня, хотелось отмахнуться. Притвориться, что его не было — так, как они притворялись, что всё хорошо.       — Ты ему помоги там, ладно? — Саша тише продолжил, медитативно прокручивая между пальцами окурок. — Если он уедет. Ну, знаешь, номер дай. Знакомые в большом городе никогда лишними не будут.       Марк обернулся, хмурясь.       — Как я могу ему помочь? — он проговорил, начиная догадываться.       — Да откуда ж я знаю. Всякие передряги в жизни бывают. На вокзале ограбят, не дай Бог, или заблудится. Мало ли, что там приключиться может.       — Он в Москву собирается? — Марк переспросил осиплым от холода голосом.       Глупое сердце, угомонившееся после нескольких пощёчин, снова встрепенулось — но сразу же затихло. На эти несколько дней, растянувшихся в целую жизнь, и без того пришлось слишком много потрясений.       — Говорил, что да, — Самарин, как ни в чём ни бывало, впечатал окурок в пустую консервную банку, стоящую на оградке вместо пепельницы. — Ну, кто ж его знает, может и поменял уже планы. Раньше говорил, что туда хочет.       Нет, Женя уже поступил — и вряд ли он мог поступить в Москву. Вряд ли он мог знать об этом, и не сказать ни слова, когда они делали вид, что всё хорошо.       Где-то вдалеке раздалось глухое уханье — на считанные секунды оглушённый тысячей мыслей, Марк обернулся на звук, всматриваясь в темноту.       Вокруг, оказывается, было так много всего. Эти странные звуки, запах травы и свежести с леса, запах дешёвого табака, напоминающего о плацкартных вагонах. Рядом был тяжелый, широкоплечий Саня, приглаживающий короткие волосы, и его футболка, буквы на которой растрескались.       Были километры степей вперёд, назад, вправо и влево. Было время, текущее на глазах. Луна, оттеняющая веранду, скользила по небу с такой скоростью, что за движением можно было проследить даже так, замерев на пару минут.       — Это сова? — он удивлённо спросил, изо всех сил вглядываясь в темноту. — Я думал, такие звуки только в кино бывают.       Услышал с той стороны тихий, сдавленный смешок — и почувствовал себя ребёнком, впервые пришедшим с родителями в зоопарк.       Это, как ни странно, стало самым приятным ощущением за последние пару дней. Совсем не таким же, как пару часов назад, где он тоже вспоминал это наивное, детское любопытство — но в другом, безжалостно-другом ключе. Как безобразный, ноющий рубец, который вряд ли сойдёт к старости.       — Да у нас тут кто только не орёт по ночам, — Саша улыбнулся, отставляя дымящую консервную банку подальше. — Вон, по весне волки выли. Мы тут все перепугались. Думали, стрелять придётся, если на деревню выйдут.       Холодом от земли тянуло всё сильнее. Влажная, сырая ночь, что через каких-то пару часов начнёт перетекать в утро, становилась всё гуще.       Вслушиваясь то в трещание сверчков в траве, то в чужой мерный, басистый голос, он в очередной раз убедился, что с Сашей, стоящим рядом, невыносимо не хотелось прощаться.       — Спать надо ложиться, — тот будто прочитал мысли, и шумно вздохнул. — В восемь вы поедете? Это во сколько вставать-то придётся?       — Очень рано, — Марк улыбнулся.       Чтобы подойти ко всем, с кем хотелось попрощаться, подснять панораму домов, тонущих в зелени и утреннем тумане. Собрать вещи, неминуемо расползшиеся по дому, и прикинуть, есть ли шанс провезти в самолете хоть часть из обещанных им гостинцев. Может, проще даже не ложиться, чем пытаться уместить список дел в одно утро.       Когда Саша скрылся в доме, оставляя Марка около умывальника в одиночестве, здесь стало ещё холоднее.       Не зная, куда себя деть — понимая, как много работы предстоит, сколько забот висит на шее, — он зачем-то продолжал стоять у оградки, глазея в темноту чужого двора. Игнорируя дрожь от холода, осевшую в руках, и боль в ногах, вымотанных безостановочной ходьбой.       Напрочь забыв о том, что хотел сушить вещи, он смотрел на эту маленькую, но очень яркую луну — и думал, как много звёзд на небе без городской засветки. Не мог разобрать ни одного созвездия, не находил даже Медведицу — ни Большую, ни Малую. Но продолжал смотреть, не решаясь уйти.       Думал о том, что сказать в последних кадрах, когда камера будет смотреть прямо в лицо, и без спеси, пафоса и излишней драмы, ему нужно будет подвести итог. Какую поставить точку здесь?       Сделать всё так, как хочет редакция, и выставить Солнечный крошечным оазисом, в котором нет никаких проблем? Наплести, что всё, о чём говорили местные — не больше, чем нагнанная драматургия? Тринадцать раз повторить, какими счастливыми выглядят люди здесь, как много патриотизма в каждом их слове — и как много успешных специалистов, ищущих лучшей — хоть какой-то — жизни, уезжают в города?       Или вывалить всё так, как оно есть. Проговорить по слогам, что сквозь пальцы безвозвратно утекает что-то важное — и что-то, что никогда не получится восстановить. Высказать, что утекают целые жизни, прогорающие здесь бесцельно, беспросветно — и без надежды на лучшее.       Высказать, что умирает здесь всё, и это — самое массовое и самое тихое убийство в истории, перед которым бессильны суды и свидетели.       Что можно сказать, догадываясь, что прощаются они с этой деревней навсегда — и оставляют её такой, законсервированной в видео, зная, что через десять, пятнадцать, двадцать лет не останется даже того, к чему они смогли прикоснуться сейчас?       Здесь, без городской засветки, было так много звёзд. Воздух здесь густой от влаги, им невозможно надышаться — и времени, пока не подступает отъезд, здесь не существует. Оно может отстукивать настенными часами в фельдшерской, может скользить по циферблату на чьих-то Касио, но никогда не напомнит о себе. До тех пор, пока не подойдёт к концу.       Марк думал о том, что с деревней, исчезающей с карт, с домами, всё глубже уходящими в землю, с людьми, улыбающимися с тоской во взгляде, невыносимо не хотелось прощаться. Как не хочется прощаться со стариками — когда невозможно предсказать, состоится ли следующая встреча.       Он думал о том, что завтра — или послезавтра, или тогда, когда спадут первые впечатления, — он и вправду вернётся в Москву, и напрочь забудет о том, что чувствовал в эту минуту, закрывая за собой дверь в комнату, еле слышно желая спокойной ночи дремлющему на диванчике Саше. Залезая на скрипящую, провалившуюся кровать, и ворочаясь под тяжелым шерстяным покрывалом с боку на бок.       Он забудет, как светился уголёк сигареты Самарина, и как блестели глаза Алиева, идущего к берегу реки. Забудет белый платочек в руках Татьяны Николаевны и седые брови Алексея Николаевича. Коров и кур, совиное уханье, побелку, осыпавшуюся с оконных рам.       Битые стёкла и провалы в крышах. Истоптанные тропы. Пыльную грунтовку.       Забудет Женю и его тяжёлый, внимательный взгляд. Потому что других вариантов не будет — всё это останется обрывками в mp4-формате, хранящимися в офисе на жёстком диске. Будет бродить по сети в 4К-разрешении, пока не заляжет на канале так глубоко, что просмотры перестанут расти.       Оставалось понять — прощаться с местами, в которых записывались фильмы, всегда было так сложно? Марк просто забывал о том, что переживал раньше, уезжая? Или здесь — на сотый раз поднимаясь на кровати, переворачивая подушку, снова ложась — и вправду было что-то особое?       Он так сильно не хотел прощаться, что так и не смог уснуть. Словно боясь, что какой-то час, проведённый здесь — пусть и бесцельно, пусть и глядя в потолок — окажется упущен. Что пройдут эти минуты, пока с окон тянуло свежестью тайги и пыльцой с отцветающих садов. Пока Саша храпел где-то там, на кухне, и видел третий сон.       Марк не хотел видеть сны, если бы там не было этих улиц и этих людей, в очередной раз ставших родными за считанные дни. Не хотел бы видеть сны, если бы был хоть малейший шанс, что те вернут его в сухие московские будни.       Каждый раз он совершал одну и ту же ошибку. Слишком сильно привязывался.       Он только прикрыл глаза, когда за окнами начало светлеть, но почти сразу вырвался из дрёмы с писком будильника. И подумал, что за ночь, бессонную, прошедшую незаметно, думать невыносимо устал.       Болела спина, гудели ноги. Сердце стучало, как заведённое — хотя Марк просто встал с кровати. Типичный день перед отъездом.       Крепкий чёрный кофе, густо заваренный Сашей, показался вкуснее, чем тот самый айс-латте, за которым обычно он заходил в Москве перед работой. За занавесками, которые Самарин то и дело отдёргивал — тот же привычный двор.       Они завтракали молча, изредка переговариваясь ни о чём. Марк смотрел в окно, следя взглядом за одним неугомонным воробьём, прыгающим по яблоне с ветки на ветку.       Он знал, что устал думать, но уже не мог перестать. Представлял, как будет не хватать возможности начинать день вот так — с чувством, будто время зависит не от того, что отражается на циферблате, а от положения солнца. Словно рабочий график строится не по планам и метрикам, не по человеко-часам, а по тому, как скоро начнёт сходить урожай.       Наверное, если бы перед работой он смотрел на воробьёв, а не в ленту новостных каналов, качество жизни бы сильно улучшилось.       Или всё-таки не смог бы так. Не смог бы жить без цели, которую можно потрогать. Без цели, за которой нужно гнаться, толкаясь плечами на узком эскалаторе. Наверное, он не смог бы жить в вакууме, к которому люди здесь, не имеющие альтернатив, приспособились.       Но вряд ли когда-нибудь забудет эту оторванность от реальности. Или наоборот, такую приближенность к реальности, в которой ракурс сужается до одного дня, одного часа, одной минуты собственной жизни. И в голове — ничего больше.       С рассветом они уже вышли на улицу. Марк, стиснув зубы, всё-таки пошёл в летний душ, и за каких-то пару минут в нём возненавидел быт вдали от цивилизации заново. Зато потом, когда разошлось солнце, и окутанные утренним туманом улицы начали понемногу, неторопливо прогреваться, то чувство свободы начало влюблять в себя в очередной, какой-то тысячный по счёту раз.       — Оставались бы уже, — Самарин улыбался, стоя в дверном проходе, привалившись плечом к косяку. Размеренно наблюдал за тем, как Марк, озадаченно почёсывая голову, пытался засунуть в походную сумку всё то, что из неё достал. — Вон, даже по грибы не сходили. А они как раз после дождя попереть должны.       — Я бы с радостью, — Марк вздохнул, не выдерживая — садясь на пол прямо посреди комнаты, в окружении собственных вещей, кое-как уложенных стопками. — Но самолёт же. Мы и так опоздать можем, если по дороге задерживаться будем.       — Да я понимаю, — тот фыркнул, отставая от косяка, и двинулся в сторону кухни. — Давай поживее. Гнать пора.       — Мы у тебя всё-таки мало сняли, — Марк подал голос, оборачиваясь, неохотно поднимаясь следом. Оставлять комнату, к которой он за последние дни страшно привык, тоже не хотелось — как любое нагретое место.       — Нечего про меня рассказывать, — тот отмахнулся, не глядя в ответ. — Что тут показывать-то? Дом трухлявый? Обои дырявые?       Марк поджал губы — но так и не ответил. У него было много слов, которые он хотел бы бросить в противовес, но внутреннее чутьё — может, годы работы и научили понимать что-то в людях, — подсказывало, что не стоит даже пытаться.       Собранные, ещё расстёгнутые сумки оставались стоять посреди комнаты. Остаток времени, которого теперь, казалось, так мало, пошёл на часы.       Кирилл с Глебом, встреченные уже на пути, тоже казались понурыми. Марк не обольщался — знал, что дело здесь не в глубоких чувствах и сожалении о прощании, а в банальной нехватке сна.       Так рано начинать снимать приходилось часто, но каждый раз это становилось проверкой на прочность. Сам он, и в дневное время досыпая на ходу, выговаривал самые простые предложения с третьей попытки, Глеб забывал снять крышку с объектива, Кирилл — просто был Кириллом, но в пять утра.       Глеб сидел на корточках перед одним из дворов, дом в котором накренился настолько, что крыша с одной стороны опустилась к земле. Марк, не следящий за процессом, стоял поодаль, лениво отгоняя лезущих в глаза комаров.       Ему показалось, что заново начался первый съёмочный день — они только приехали, вот-вот со спины окрикнет Алиев, за ним появится и хмурый Самарин — а чувство отчаяния, чувство, что с поставленной задачей они не справятся, станет таким сильным, что будет трудно даже начать разговор.       Но нет. Дима стоял рядом, слабо улыбаясь, поглядывая на заспанного Сашу. И с задачей они справились, справились хорошо — так, как обычно и бывает. Ничто не началось заново. Всё заканчивалось.       Времени хватало на всё, и пока Саша с Димой, такие же помятые, составляли компанию, они ненадолго заглянули к Мишиным, уже ждавшим прихода.       На крылечке их дома, на самом краю, стояло ведёрко вишни — естественно, положенное гостям. Они, как бы ни хотелось, не довезут его до Москвы. Придётся съедать так, по дороге.       В руках Татьяны Николаевны, сидящей в кресле, тряслась чайная чашка. Алексей Николаевич, смурной, не сводящий с Глеба внимательного взгляда, отстукивал ногой в потрёпанном домашнем тапочке. В доме — тихо и по-утреннему прохладно.       Они пустили их на чай в седьмом часу утра. В седьмом часу утра они сидели в тесной комнатке, пахнущей пыльной шерстью и старостью. В седьмом часу молчали, разделяя компанию. Прощаясь.       Марк опустил глаза на чашку. Допив остатки одним последним глотком, всё-таки перевернул её, не сдерживая любопытство и заглядывая на клеймо. На нём пара букв, что ни о чём не говорили, и витиеватый узор, который он попытался запомнить.       Татьяна Николаевна наблюдала за тем, как щурился на дно чашки Марк. Когда он поднял глаза, то поймал слабую улыбку — и подумал, что та, быть может, расскажет хоть что-то. Может, расскажет, откуда этот сервиз и кто его подарил; может, расскажет о том, из какого он города, и похвастается раритетом. Но она промолчала, не теряя улыбки, и почти сразу отвернулась, когда закряхтел Алексей Николаевич.       Марку, так и глядящему на фиалки, нарисованные на пузатой чашке, попросту не хватило смелости задать вопрос. Он надеялся, что не пожалеет об этом потом, когда выйдет из её дома — и не будет жалеть всю оставшуюся жизнь каждый раз, беря в руки фарфоровые сервизы.       — Всего вам хорошего, — Мишин начал, поднимаясь, когда короткое чаепитие, от которого было бы невежливо отказываться, подошло к концу. — Всех вам благ. Успехов в труде, крепкого здоровья. И доброй дороги.       — Спасибо, — Глеб ответил раньше всех. Марк, поднимаясь следом, заметил, как тот прикрывал глаза, словно пытался доспать прямо так, посреди разговора — но даже не возмутился, потому что сам устал примерно до той же степени.       — Если захотите наведаться, — Алексей Николаевич продолжил, подбирая руки, — Наши двери для вас всегда открыты.       — Приезжайте ещё, — Татьяна Николаевна поддержала, так и оставшись в кресле. Наблюдая за ней не в первый раз, Марк догадывался, что дело не в нежелании проводить — ей попросту было тяжело вставать. — Мы всегда хорошим людям рады.       — Мы бы с радостью приехали ещё раз, — Марк заговорил, благодарно кивая. Оглядел остальных, ожидая поддержки — но Кирилл, уже пожимающий руку Мишину, явно спешил на выход, а Глеб, залипнувший в одну точку, ждал, когда его вынесет из дома следом за остальными.       Прощаясь с Мишиными по очереди, Марк сжал тонкую, морщинистую руку старушки. Та ещё раз пожелала доброй дороги — а он, пристально всматривающийся в её добрые, прищуренные глаза, надеялся, что не забудет хотя бы эту улыбку.       Уже на улице Дима нагнал, и хлопнул по плечу, с явной радостью заглядывая в глаза.       — Реально ещё раз приехать хочешь? — он спросил, идя рядом почти вприпрыжку; коротко обернулся, проверяя, что остальные идут за ними — и продолжил: — А я ведь верю, Марк. Ждать буду.       — Было бы здорово, — Марк кивнул, опуская глаза. Он до сих пор думал о том, что постеснялся спросить про сервиз — и всё-таки страшно об этом жалел. — Не знаю, получится ли.       — Приезжай, — тот потрепал за плечо, шире улыбаясь. — И не порыбачили мы, и в лес наш не сходили. А ещё в Береговое съездить можно будет, там же берега высокие, как с картинки. И источники святые, родники из-под земли бьют. Столько всего, — заговорившись, он остановился на перекрёстке, и глянул с вопросом — не зная, куда идти дальше.       Марк, не растерявшись, развернулся, ведя всех туда же, где они снимали подводку — на самом подъезде, возле дома Самарина. Почему-то казалось, что закончить там же, где они начинали, будет символичным.       — Текст ты написал? — Кирилл сзади спросил, не нагоняя. Всё так же, как было в первый день — словно и вправду началось заново. — Или опять импровизировать будешь?       — Написал, — Марк соврал, слабо улыбнувшись. Он понятия не имел, что будет говорить — отрывки, записанные на импровизации, всегда получались самыми лучшими.       Глеб отставал, останавливаясь, чтобы подснять покосившиеся дома. На улице становилось всё теплее, сходил утренний холод — и неторопливо, постепенно гасли смешки, которыми Марк с Алиевым обменивались, пока шли к подъему.       Усталость, накатившая с бессонной ночи, начала сказываться — и то, что наговорил, глядя прямо в объектив, Марк уже не помнил. Там точно было что-то про время, что-то про людей — что-то неплохое, даже по-человечески сформулированное.       Помнил, что повторял одно и то же с добрых двадцать раз, потому что безостановочно запинался, и помнил, как несколько раз перезаписывать требовал Кирилл, недовольный театральной интонацией. Саша с Димой, наблюдающие за съемочным процессом со стороны, сидели на траве с краю дороги, и тихо переговаривались.       Глеб, ненадолго отвернувшись от Марка, снимал и их.       В лицо безостановочно лезли комары. С ворота спала петличка, упала шумодавом в дорожную пыль. Где-то к тридцать девятому дублю, когда на последнем слове наконец-то перестало быть стыдно, Кирилл кивнул. Глеб опустил камеру, сказал тихое «Ох, бля», и зашуршал кофром.       Благов развёл руками — и коротко улыбнулся.       — Было? — Марк криво улыбнулся в ответ.       — Было, — тот снова кивнул, вяло хлопая в ладоши. Никто не подхватил, и одинокие аплодисменты так и затерялись в утренней тишине. — Теперь у нас есть шесть часов, чтобы добраться до аэропорта и не просрать вылет. Марк, забираешь вещи и бежишь к нам. В восемь должны выехать.       — Даже кофейку ещё налить успею, — Самарин хмыкнул, поднимаясь с земли, и небрежно отряхнул штаны.       Как заботливый старший товарищ, не обращая внимание на то, как задерживались на поляне остальные, он взял Марка под руку, уводя в сторону дома. Марк, головой ещё проговаривающий закрывающий текст, не сразу сориентировался, и какое-то время послушно шёл за Сашей, на автомате переставляя ноги.       Всё закончилось так быстро.       Они шли к дому тем же маршрутом, что и в первый съемочный день, когда Дима с горящими глазами показывал пальцем на всё, что видел вокруг — а Марк, ещё пытающийся понять, чем живут эти люди, наигранно-вежливо кивал.       — Рад, что уезжаете? — Самарин спросил, стоило им оторваться от остальных, и невесело улыбнулся. — По цивилизации, небось, соскучился?       — Не особо, — Марк пожал плечами. — Не так уж и соскучился. Здесь хорошо.       — Если захочешь сбежать от этих двоих, я тебя прикрою, — тот похлопал по спине, расправляя плечи. — Будешь нам в мастерской помогать, если откроемся.       — Вы уже решили, что будете переезжать? — он задал вопрос, не следя за реакцией. Волноваться за неё Марк перестал — Саша, с которым они провели вместе каких-то несколько дней, стал достаточно близким, чтобы не бояться прямоты. — Уедете отсюда?       — Надо, — Самарин покачал головой. — Нельзя здесь больше, Марк. Я бы, может, хотел остаться. Но головой понимаю, что больше так нельзя.       — Если что, приеду к вам в Береговое, — он улыбнулся, пусть и догадывался, что лукавит. — Буду всем знакомым вашу мастерскую рекомендовать.       — Никогда не поверю, что у тебя есть знакомые в такой глуши, — тот махнул рукой, даже не вслушавшись. — Сами как-нибудь разберёмся. А приезжать — приезжай, как захочешь. Всегда рады будем.       Наверное, он сказал бы это в любом случае, даже если бы на самом деле не был рад повторному визиту — но Марк почему-то верил в искренность, и верил, что не останется один, если захочет вернуться.       Он сам открыл калитку в Самаринский двор, разобравшись с засовом, и ещё раз огляделся перед тем, как зайти в дом. Тихо, свежо, зелено — и те же неугомонные воробьи, так и скачущие между яблоневыми ветвями.       В Сашином дворе он просидел бы ещё с пару часов, просто слушая, как шумят кроны. Если сесть на пень, стоящий у тропинки, и задрать голову, можно провести хоть целые сутки на одном месте, пусто всматриваясь в то, как плывут густые, плюшевые облака.       — Времени вагон, — Саша хохотнул, шагая к дому. Не стал задерживаться в саду — и Марк, понимающий, что вагонами время не исчисляется, пошёл за ним. — Посидеть на дорожку можно.       Пока Марк воевал с тугой входной дверью, тот широко зевнул, падая за стол. Оглядел привычную, ничуть не изменившуюся кухню, будто оценивая свой же дом, и протянулся за брошенным недопитым кофе.       — Глупый, наверное, вопрос задам, — разобравшись с засовом, Марк подошёл к столу следом, осторожно присаживаясь на соседний стул. Устало вздохнул, поглядывая на Сашу искоса, и ещё раз глянул за занавески. Солнце, только недавно вышедшее, уже заливало двор. — Ты ведь прожил здесь всю жизнь. Как тут не сойти с ума?       Самарин перевёл на него удивлённый взгляд, но тут же улыбнулся, смешливо качая головой.       — Человек ко всему привыкает, — он, подумав, отозвался. — Если бы я не понимал, что дальше только хуже будет, и сидел бы здесь дальше. Веришь, мне лучшая жизнь-то к чертям не сдалась. Мне бы просто жизнь. А тут у нас и её давным-давно нет.       — Не страшно уезжать? — ещё один тихий вопрос.       Тот улыбнулся шире — но едва ли в лице было веселье. Взгляд, тяжелый, затянутый уже изученной тоской, никак не изменился.       — Очень страшно, Марк. Ещё ничего не решили, только договариваться начали, а уже хожу на ватных ногах, — Саша проговорил, не меняясь в лице. — Но когда поджимает, то уже не до страха становится. А когда на тебе не одна жизнь, а несколько, — он обвёл глазами кухню, — То выбора не остаётся. Берёшь и делаешь.       — Родители?       — Родители. Мама, папа. Мишины, вон. Кто-то же стариков на ногах держать должен. А без денег от нас проку нет, сам понимаешь. Лечиться надо, а работы никакой. Сколько ни перебивайся, месяц спину ломать будешь, чтоб разок в аптеке затариться.       Он прикрыл глаза, словно о чём-то задумался — но когда открыл их, то просто продолжил смотреть перед собой, не сразу продолжив говорить.       — Как крысы с тонущего корабля, — он договорил, ухмыляясь. — А мне всегда интересно было, что крысам-то не бежать? Они что, лапами своими этот корабль чинить должны? Или помирать за компанию, раз уж довелось? Не стыдно мне крысой быть.       — Или ты просто птица, вылетающая из гнезда? — Марк улыбнулся, видя, как тот повеселел — уже замечал эти короткие перемены в чужом настрое, которые раньше казались непредсказуемыми.       — В двадцать восемь-то лет? Нихера себе, птичка, — Самарин засмеялся, ударяя ладонью по столу. — Ты меня так уж-то не унижай.       Марк засмеялся вместе с ним. И подумал, что этот момент, когда они беззаботно — настолько, насколько это возможно, — смеются на тесной, пыльной кухоньке, тоже хочется запомнить на всю жизнь.       Теперь, когда они перестали смеяться и продолжали сидеть в тишине, он подумал о Жене. Снова подумал о Жене, хотя совсем этого не хотел. Подумал о том, что хотел бы посмеяться перед отъездом и с ним — но с Женей так беззаботно смеяться почему-то не получалось.       С Женей даже смеяться было тяжело. Наверное, потому что Женю в тысячу раз сложнее представить воспоминанием.       — Выходить скоро, — Саша, глянувший на пыльные настенные часы, кивнул на дверь. — Сумки бери. Можешь мне что-нибудь дать, вместе дотащим. Идти-то тут прилично.       Марк хлопнул по карманам, нащупывая телефон — и только сейчас понял, что не сделал самое важное. Единственное, что ему осталось сделать здесь.       — Саш, — он обернулся, торопливо поднимаясь, и сам удивился тому, каким сдавленным показался голос. — У тебя есть листок и ручка? Можешь дать?       Тот кивнул, тяжело вставая следом, и шаркающим шагом скрылся в комнате. Загремел там ящиками, бормоча что-то неразборчивое под нос. Марк послушно стоял у стола, глядя на бродящую в дверном проёме широкую спину, и думал, что эти минуты, пока он искал что-то пишущее, затянулись вечностью.       — Ручка есть, бумага... Такую вот предложить могу, — он протянул один из эскизов гравюры, вычерченный по мятой кальке — с крышами домов, уходящих по нависающим холмам. — Пойдёт?       — Пойдёт, — Марк закивал, забирая лист — и, склонившись, почувствовал, что руки ни с чего перестали слушаться. С дрожью от спешки, от незнакомого, непривычного волнения, он вывел цифры своего номера по тонкой кальке, и, подумав, написал снизу своё имя.       Туда, к номеру и четырём буквам, хотелось добавить что-то ещё. Что-то про то, что он ответит в любой момент, в любое время, про то, что он всегда будет готов помочь и выручить — но, как назло, именно сейчас из себя не получалось выдавить ни единого слова.       Выругавшись под нос, он схватил бумажку, оставил ручку на столе — и, спрятав в кармане записку, пошёл за сумками. Надеясь на то, что успеет передать. На то, что ещё встретит.       На обратном пути вещи всегда кажутся тяжелее. Саша всё-таки забрал рюкзак, помогая — и плёлся рядом, напевая под нос знакомый мотив. Марк разобрал только что-то про яблочко, и быстро перестал вслушиваться, заново погрузившись в мысли о том, как быстро окажется в Москве.       Только сейчас вспоминая, что он в этой Москве оставил. Работу, квартиру, маму, наверняка успевшую соскучиться. Кроме мамы, наверняка ждущей его приезда, скучать там было не по чему — работа и без того окружала в любой точке на карте, а квартира давно стала перевалочным пунктом между командировками и офисом.       Он вдохнул, замечая зад иномарки, уже стоящей перед воротами во двор Алиевых — и окончательно понял, что какие-то пять дней, проведённые здесь, подошли к концу.       Кирилл с Глебом, уже вытащившие вещи, набили сумками багажник. Марк, которому места не оставили, скромно пристроил свои на заднем сидении, и захлопнул дверцу, ещё раз оглядываясь. На телефоне — без двадцати восемь.       — Можем раньше выехать, — Благов первым заговорил, скрещивая руки на груди. — Что вы там про поле говорили?       Грунтовка, протянувшаяся за спиной, безнадёжно пустела, сколько бы он ни щурился. Сколько бы ни всматривался туда, где из-за зарослей не было видно горизонт, зачем-то ожидая чуда. Ожидая, что Женя всё-таки появится — хотя сам знал, что этого не случится.       Марк, так и стоящий у машины, понял, что времени не осталось.       — Если раньше выедем, то жрать в спешке не придётся, — Глеб закивал, нетерпеливо переминаясь на одном месте. — Какое поле?       — Вы решайте пока с дорогой, — он проговорил, глядя на Сашу — как на единственного человека, перед которым не было стыдно делать глупости. — Я на пару минут отбегу. Туда и обратно.       Кирилл открыл рот, собираясь что-то сказать, но не успел.       — Минуту, ладно? — Марк бросил, коротко оглядывая всех четверых, тут же срываясь с места. Сначала быстрым шагом, потом — переходя на бег, и крикнул, оборачиваясь: — Я быстро!              И побежал как можно быстрее, чтобы его — Господи, идиот, — не успели окликнуть.       Он второй раз бежал к его дому. Второй раз бежал, боясь поскользнуться на пыльной колее, спотыкаясь об камни, не глядя под ноги — понимая, что остаток времени идёт на минуты.       Понимая, как глупо себя ведёт.       Понимая, что они никогда не найдутся даже в одном городе, даже если Женя и вправду окажется в границах города-государства — всё равно затеряются песчинками, никогда не столкнутся в вагоне метро случайно, никогда не увидят друг друга на разных сторонах одного пешеходного перехода.       И Марку, если он не сделает этого сейчас, никогда не хватит смелости искать того по-настоящему. Силы заканчивались — он перешёл на быстрый шаг, едва завидев знакомый забор и знакомую липу, прячущую окна в тени, и глубоко вдохнул, понимая, что даже примерно не продумал план действий.       Даже не подумал, что собирается делать, и что собирается говорить.       Он практически впечатался в калитку, снова сорвавшись на бег, и вцепился в неё обеими руками, всматриваясь в мутные окна дома. Боковым зрением заметил движение в саду — и только сейчас выдохнул, разглядев розовое пятно футболки Валентины.       Та выпрямилась, глядя на Марка с удивлением — но, заметив спешку, тут же пошла навстречу, оставляя грядки.       — Здравствуйте, извините, что отвлекаю, я хотел... — Марк зараторил, но сбился — воздуха с резкого забега не хватало. — Хотел вам... Вернее, нет, не так, хотел...       Валентина, пусть и смотрела с удивлением, мягко улыбнулась — и даже не стала дослушивать объяснения.       — Привет, Марк, — она заполнила короткую паузу, доставая связку ключей из кармана, и без вопросов раскрыла перед ним калитку. — Вы уезжаете уже?       — Уезжаем, — он часто закивал, уже стоя перед входом во двор — и совершенно потерялся, не представляя, что делать дальше. — А Женя не дома?       То ли он прибежал сюда, чтобы ещё раз увидеть Женю своими глазами, то ли всё-таки готов был отнестись с пониманием — к тому, что Женя, сказавший, что придёт, прощаться не захотел.       С того момента, когда он сказал, что пришёл бы проводить, многое успело измениться.       Эскиз Самарина с номером телефона, выведенным дрожащим почерком, он сжимал в кармане — и тот почему-то жёг ладонь.       — Женя говорил, что вас пошёл провожать, — Валентина пробормотала, вопросительно приподняв брови. — Ушёл недавно.       Марк, не сразу понявший, что она сказала, застыл, так и глядя в ответ.       Соврал? Использовал это как повод, чтобы уйти? Они ведь собрались раньше, чем договаривались, раньше обговоренных восьми часов. Может, тот придёт к восьми, к тому моменту, когда их здесь уже не будет? Может, он ждёт их около дома Самарина, один, не понимающий, где все?       Как найтись, не имея никаких способов связаться? Оббежать всю деревню, крича его имя, или заставить всех задержаться, дожидаясь, когда Женя подойдёт?       Может, он всё-таки соврал, и не собирался приходить?       — Мы с ним... — он замялся, подбирая слова. — Мы не пересеклись. Простите, что побеспокоил.       — Какое тут беспокойство, — та махнула рукой, шире улыбаясь. — Не такой уж я и занятой человек, чтобы меня беспокоить. К вам он пошёл, к вам. Может, задержался где.       — Я хотел вас попросить, — набравшись сил, Марк продолжил, выуживая сжатую ладонь из кармана. Ему стало так страшно договаривать, что пришлось напрячься, выбрасывая последние слова: — Можете, пожалуйста, Жене передать?       Рука дрогнула, когда он вытянул вперёд мятый кусок кальки — и снова почувствовал себя самым глупым, самым нелепым человеком на земле. Который день подряд хотелось закопаться в грязь и песок с головой, чтобы никто и никогда больше не нашёл.       Но Валентина, не растерявшись, сделала шаг вперёд, выходя с участка, и забрала протянутый листок.       — Через порог передавать нельзя. Плохая примета, — она снова улыбнулась, не давая вставить и слова. Глянула на него, на оборотную сторону листа, согнутую пополам — и удивилась: — Ой, Сашкины ж рисунки.       Марк кивнул, собираясь объяснить, что бумаги у Самарина не оказалось, вот и пришлось брать кальку, писать на ней, и он, такой глупый, не догадавшийся дать номер заранее, делал всё в последний момент, лишь бы успеть в последний вагон до отъезда.       Наверное, ему не нужно было это объяснять.       — Мне не читать, да? — та уточнила, ничуть не изменившись в лице.       Она так легко сказала об этом, что Марк, и без того смущенный до дрожи в коленях, окончательно растерялся. От того, сколько в этом простого, но неожиданного понимания, к которому он, из-за своих же предрассудков, не был готов.       Стало так обидно, что последнее слово — этот обрывок с собственным именем, и так стыдно под мудрым, внимательным взглядом Валентины, и так страшно, что всё это не имеет никакого смысла.       Что всё это — зря.       На то, чтобы вытащить из себя слова, потребовались последние запасы самообладания.       — Там номер, — голос предательски дрогнул. — Мой. Ну, на всякий случай. Скажите ему, что если что-то случится, или что-то понадобится, то он может позвонить. Или написать. Если что-то понадобится.       Валентина молча подняла на него глаза. Стоять перед ней, словно на покаянии, стало ещё страшнее.       — Если вы правда ему поможете, — та произнесла, не договорив.       Она не улыбалась, и Марк, и без того готовый сойти с ума от бессилия, от того, как отовсюду давило тоской, изо всех сил поджал губы — заметив, как та часто заморгала, отводя глаза к дому.              Словно собираясь что-то сказать, она вдохнула, но в последний момент передумала — и протянула вперёд руки. Так внезапно и так прямо, что Марк не сразу среагировал, доли секунд проведя в оцепенении.       Спохватившись, он сразу же шагнул навстречу, бережно принимая незнакомые, неудобные объятия, осторожно укладывая руки на её покатую спину. Он был так виноват перед ней, так благодарен, хотя сам не понимал, за что именно, и так боялся того, к каким пределам чужой жизни подошёл, что едва сдерживал короткие, рваные вдохи, лезущие наружу.       — Спасибо, — Валентина проговорила, отстраняясь, и осторожно похлопала его по предплечьям, словно подбадривая. — Я обязательно передам. Скажу ему.       И продолжала смотреть на Марка, слабо улыбаясь, не отворачиваясь и не пряча глаза. Так мягко, как сам Женя —       когда они делали вид, что всё хорошо.       Банального, заунывного прощания, что должно было прозвучать дальше, так и не случилось. Марк благодарно кивнул, медленно отступая от калитки, и, понимая, что времени не остается, пошагал обратно, так и задавливая тугой ком, подступивший к горлу.       Понимая, что время жмёт, он собирался снова перейти на бег — но сил не хватало. Он не провёл у чужого двора много времени, и наверняка всё успевал.       Всё-таки не встретил Женю — что, может, к лучшему. Потому что уйти, оставить его здесь физически, видя в последний раз, он бы, наверное, не смог.       Если так тяжело было встретиться с Валентиной, с которой они всего раз разговаривали с глазу на глаз, вряд ли он бы выдержал ещё один разговор с тем, кто привёл его в этот дом. С тем, кто посеял это давящее, не отпускающее чувство потери, которое ничем не оправдать.       Осталось только уехать, пережить дорогу, в которой будет слишком много времени на мысли — а потом, когда начнётся обычная жизнь, отпустит.       Его отпустит, когда всё останется позади. Нужно только перетерпеть. Переждать.       Пережить эти сто, двести, триста шагов по грунтовке, с тем, как подошвами ощущался щебень под ногами, с тем, как поднималась дорожная пыль — и как, превращаясь из точки во вполне узнаваемый силуэт, к нему навстречу шёл Женя.       Нет, он не шёл — он только что бежал, и только сейчас замедлил шаг, твёрдо шагая вперёд.       Марк, подумавший, что ему мерещится, подумавший, что опять показалось, практически остановился — с непониманием глядя на то, как всё ближе и ближе тот подходил.       С каждым шагом, с каждым метром, сокращающим их, он сильнее терялся — шарил глазами по грунтовке, глядел в небо, словно проверяя, не найдётся ли где-то подвоха. Не исчезнет ли то, что видят глаза, если он отвернётся и посмотрит перед собой ещё раз.       У Жени в глазах — он совсем, совсем близко — спокойствие, и ни капли обиды. У него в глазах — то, что Марк так хотел перенять и забрать с собой. Что-то, чего в его собственных, наверное, никогда не было.       Женя, молча шагающий к нему, поправлял волосы на ходу, торопливо одёргивал футболку — будто переживал о том, как выглядит, будто его и вправду волновал внешний вид, до которого Марку не было совершенно никакого дела.       Он знал, что Женя выглядел так, как всегда. Выглядел так, будто оказался здесь случайно, и вынужден пачкаться в дорожной пыли по большой, большой ошибке. Длиннорукий, длинноногий, красивый до того, что казался выдуманным — и ломкий, каким бы твёрдым ни был взгляд.       Он выглядел так, что становилось тяжелее дышать.       — Я думал, что ты... — Марк начал, едва почувствовав, что расстояние между ними сократилось достаточно, чтобы голос получилось разобрать — но не успел договорить, потому что Женя, остановившийся в шаге, сразу же замотал головой.       — Ты за мной пошёл? — тот перебил, глядя прямо в глаза — с такой резкостью, с такой претензией в голосе, что на простой вопрос стало страшно отвечать.       И Марк не ответил. Он опять растерял все слова, которые мог бы выдать. Попытался предсказать, хочет ли Женя обвинить его в том, что полез не в своё дело, хочет ли ещё один раз ткнуть носом в то, сколько ошибок пришлось на несчастные несколько дней.       Поэтому коротко кивнул. Давая понять, что услышал, что Женя всё правильно понял — но не находя сил на то, чтобы объясниться. Рассказать о том, что передал номер телефона на обрывке Самаринского рисунка, о том, что будет готов помочь, если тому хоть что-то понадобится.       О том, что хотел бы, чтобы хоть одна тонкая, надорванная нить, связывающая их по рукам, осталась.       Ему разом хотелось сказать слишком много всего — настолько много, что из всех тысяч слов и признаний, обещаний и просьб, не получалось выбрать нужные. То ли это простая глупость, накрывающая его с головой в каждую встречу, то ли незнакомое, неизученное бессилие, из-за которого поступать правильно не получалось физически.       Женя увидел кивок — и, казалось, никак на него не отреагировал. Смотрел в ответ молча, испытывающе. И покачал головой, будто пришёл для себя к какому-то выводу.       — Я оставил номер, — собравшись, Марк заговорил. С трудом подняв глаза, разглядел, как тяжело дышал Женя с бега — и, сам не зная, почему, надрывно вдохнул, делая ещё полшага вперёд. — Я передал твоей маме. Там мой номер. Я ни к чему тебя не обязываю. Просто если тебе что-то понадобится, если что-то случится, ты пиши, ладно? Или звони. Если что-то понадобится.       А Женя, замерший на расстоянии двух шагов, только сейчас перестал дышать так шумно.       Он ведь тоже торопился, тоже бежал сюда, тоже хотел встретиться — и мысль об этом была больнее, чем мысль о том, что это — последний разговор перед тем, как начнётся долгий, изнурительный путь домой.       Марк, наверное, понял и принял всё для себя. Но не хотел принимать то, что Жене, впутанному в драму не по своей воле, тоже тяжело. Наверное, ему даже тяжелее. Наверное, ему гораздо тяжелее.       Знать о совершённой ошибке, но не иметь никаких вариантов, как её исправить — невыносимо. Жене, всматривающемуся в ответ, наверняка тяжелее.       — Хорошо, — тот отозвался, переставая беспорядочно шарить взглядом по всему, что находилось вокруг и за спиной. Потом — всё-таки глянул в ответ. А сам Марк не знал, рад ли тому, что Женя всё ещё был готов на него смотреть. — Спасибо.       Так легко. Всё в его словах легко до отчаяния.       — Не за что, — Марк покачал головой. — Тебе не за что говорить «спасибо». Я ничего не сделал.       Женя не ответил. Молча смотрел в глаза, серьёзный и внимательный — с опущенными вдоль корпуса руками, которые раз попытался засунуть в карманы, но передумал. Только сейчас Марк заметил, как запекло плечи вышедшим солнцем.       Ему нужно бежать. Кирилл с Глебом, и без того на измене, ждут у машины. Но здесь пахнет летом и скошенной травой, пахнет сырой землёй, под ногами — камни грунтовки. А он вот-вот забудет, как ощущалась щебёнка под подошвами, и забудет, как кричали мелкие, незнакомые птички, не дающие тишине задержаться ни на минуту.       Женя вздохнул, словно всё это время о чём-то усердно, старательно думал — и наконец принял решение. И даже не посмотрев на то, как вопросительно кивнул Марк, неожиданно поднял раскрытые руки.       Не улыбаясь, не выдавая ни грамма привычных, знакомых эмоций. Просто поднял руки, приглашая. Ставя перед фактом.       Это предложения, от которых не отказываются.       Марк знал, что пожалеет. Он пожалеет об этом, пожалеет об этом точно так же, как пожалел обо всех принятых решениях, пожалеет быстрее, чем успеет отъехать от деревни, он переварит себя этим сожалением.       Но сразу же делал шаг вперёд, и сделал второй. Протянул руки в ответ, ещё боясь, что может обжечься, может нарваться на холод во взгляде, на злобу в голосе — но их не было, на них не было даже намёка. И в этом, наверное, нет ничего хорошего.       Он обнял его, соглашаясь, обхватывая так крепко, как хватало сил. Вжимаясь щекой в его грудь, утыкаясь носом в плечо — в застиранную, выцветшую футболку. И заметил, с каким усилием Женя подался вперёд, буквально впечатывая в себя.       Сильнее, крепче, чем все разы до этого. Это не было похоже на те робкие объятия от Валентины, на то, как обнимали друзья и коллеги, как обнимали родные — нет, совсем другое, ненормально, до грубости болезненное. Лишённое даже капли чего-то, что напоминало бы нежность.       Это похоже на силовой приём, на попытку побороться, кто сдавит руки сильнее, кто первым добьётся хруста в рёбрах. Это похоже на ту же попытку избавиться от последних миллиметров, что их разделяли. Выдавить всё, что их разделяло, стать, наконец, чем-то цельным — и не прощаться, отпуская друг друга с концами.       Чужой тяжёлый, острый подбородок лёг на плечо. Женя прижался щекой к щеке, не отпуская, так и держа, как в тисках — и только сильнее, сильнее, сильнее сжимал.       Держал рядом с собой, стягивая руки за спиной, так крепко, что дыхание, только восстановившееся, снова сбилось.       Дело, наверное, было совсем не в руках.       Так же резко, как предложил, Женя первым расцепил объятия. Ничуть не избегал взгляда, и легко улыбнулся, когда они снова оказались лицом к лицу — так, будто ничего не было. Когда он отпустил, руки сами собой соскользнули одновременно — и на доли секунд его пальцы были в его ладони.       Им нужно было просто сказать друг другу последние слова.       Просто попрощаться.       — Я столько всего не успел, — Марк проговорил, не успев поймать самого себя за язык. Он, если быть честным хотя бы перед самим собой, и не пытался держаться. — Хотел, чтобы ты показал мне школу поближе. Хотел взять твой номер телефона. Хотел ещё раз сходить к реке, и сходить туда, помнишь, ты говорил...       — Марк, — тот перебил, не давая закончить. Смотрел в ответ прямо — с прежней, этой вызубренной в каждой мелочи насмешкой. Она вернулась на своё место — и это, наверное, хорошо. — Тебе идти надо. Тебя ждут.       — Мне так мало времени, — он выговорил, не сводя с него глаз. Забирая последние минуты, на которые шло время, и не собираясь отдавать ни одну. — И мне так жаль, что всё так.       — Иди, — Женя повторил настойчивее. Пожал плечами, словно не говорил ничего особенного: — Может, ещё вернешься, если столько всего не успел.       Ничего, кроме неопределённого смешка, из себя выдавить не получилось. Хотя ему не было, не было весело.              Может, он ещё вернется — ведь бросил монетку в то, что с натяжкой могло бы заменить фонтан. Пусть и по-прежнему хотелось закопаться в пыли и грязи грунтовки с головой, Марк слабо улыбнулся. Пока Женя был рядом, становилось проще — и становилось легче, пока он улыбался в ответ.       Так, будто всё на самом деле было хорошо. Всё это время у них отлично получалось притворяться.       — До встречи, да? — Марк спросил вместо того, чтобы сказать. Ему страшно не хотелось говорить это первым.       — До встречи, — Женя с той же лёгкостью улыбнулся. Над чем-то одному ему понятным, неозвученным, тихо усмехнулся — и добавил, не теряя веселья в голосе: — Или до свидания.       «Что ты, черт возьми, делаешь? Выскреб всё моё сердце подчистую, и выскребаешь остатки» — Марк подумал, но так и не сказал.       Ничего больше не смог сказать. Кивнул так, как кивал, заходя в фельдшерскую в первый раз, и так, как кивал в тот момент, когда Женя спрашивал, говорил ли Марк честно. Он был честен во всём — и жалел об этом так сильно, как не жалел ни о чём другом.       — Но лучше не возвращайся, — Женя проговорил, ухмыльнувшись. — Надеюсь, меня здесь уже не будет.       Щебень под ногами затрещал, трескаясь.       Марк чуть не сказал в ответ «Я тоже надеюсь, что тебя здесь не будет».       Он не знал, как тому будет лучше. Не знал, будет ли тот рад уехать, будет ли рад оставить дом — по-настоящему, не на словах.       Он не знал, хотел бы встретить Женю ещё раз здесь, в мире, настолько не похожем на любой другой, или хотел бы встретить его в своей реальности, с фонарными столбами, рекламными баннерами и многоэтажками, от которых рябит в глазах.       Он не мог представить себе Женю там. Он не мог представить себе Женю нигде, кроме трёх улиц, десяти домов и безграничного нигде.       — Надеюсь, у тебя всё получится, — Марк не сразу подобрал слова, заглядывая тому за спину — но поляну, где стояла машина, где ждали Глеб и Кирилл, где в багажнике уже лежали их вещи, отсюда не было видно. Наверное, это и к лучшему. — А там уже неважно, возвращаться или не возвращаться.              Женя не ответил. Долго, внимательно смотрел в глаза, обдумывая услышанное.       — Иди, — он покачал головой. Так обыденно и легко протянул руку, коротко сжимая Маркову — и отпустил, напоследок кивая. — Ехать тебе пора.       — Пора, — он повторил эхом, не сводя глаз с того, как мелко подрагивали чужие уголки губ. — Наверное, пора.       — Пора, — Женя опустил взгляд, словно застеснявшись, и широким шагом пошёл вперёд, огибая Марка. Развернулся, идя вперёд, в сторону своего дома, в сторону фельдшерской, брошенной школы, полуразрушенного магазина, спиной. — Иди уже. Тебя там потеряли.       Марк смотрел ему вслед, пока тот не отвернулся, удаляясь. И послушно поплёлся туда, где его ждали.       Хотя на самом деле хотел потеряться в трёх улицах по-настоящему — и никогда не возвращаться.       Кирилл смотрел на него так, что во лбу начала прожигаться дыра. Марк не поднимал глаза, понимая, что последует несерьёзная, но словесная перепалка — и он в ней будет по справедливости проигравшим.       — Короче, вроде разобрались, — Самарин, сидящий на капоте, кивнул подошедшему Марку без единого вопроса во взгляде. — В полях-то не заблудишься. Как ни крути, все дороги к трассе выведут, если на север ехать будете.       Кирилл отвернулся от Саши и коротко закатил глаза. Марк, стоящий между ними, это заметил.       — Разберёмся, — он вяло улыбнулся, подходя к машине, и крепко, с хлопком пожал Саше руку. — Куда-нибудь точно выедем.       — Всё, — Кирилл подал голос из-за спины. — Всем спасибо, закончили. Гоним.       Какой-то частью себя, привыкшей к одним и тем же вещам, Марк уже вернулся в прежнюю жизнь, по которой не успел соскучиться. Снова куда-то опаздывал, о чём-то переживал, нервно смотрел на часы и планировал дорогу. Всё кончилось, едва успев начаться.       — Береги себя, — Саша пробасил, по-отечески трепля за плечи, и грубо, коротко обнял, ненадолго прижав к себе. — Приезжайте ещё.       Марк подумал, что мог бесконечно шутить про монеты, упавшие в фонтан, знаки судьбы и своё огромное желание, но ничего не мог загадывать. Не мог даже предположить, имеет ли эта мысль хоть что-то общее с реальностью.       Он и вправду хотел бы вернуться хоть раз, только шансы на то — примерно такие же, как шансы на случайную встречу с Женей в одном вагоне метро.       Хотя он был честен во всём, и по-настоящему, всегда и всюду хочет вернуться. До того искренне, что всю свою жизнь не на месте.       Дима обнял его тоже, и долго раскачивал из стороны в сторону, не отпуская. Потом — отстранился, так и держа руками за плечи, и широко улыбнулся. Это — ещё одна улыбка, которую хотелось бы запомнить на всю жизнь.       Дверца подгнившей иномарки не закрылась с первого раза — он дважды хлопал ей, пока от удара не задрожали стёкла. Оборачивался, глядя в грязное заднее стекло, всматриваясь в расплывающиеся от расстояния силуэты Самарина и Алиева — и видел, как они одновременно развернулись, шагая обратно, в сторону деревни.       И Кирилл, и Глеб молчали. Марк тоже молчал. Ему всегда было нечего сказать, когда приходилось оставлять позади ещё одну маленькую историю, в которую он вкладывался сильнее, чем должен был.       Наверное, что-то в своей жизни он делает не так.       Когда грунтовка, трясущая подвеску, сменилась на битый асфальт, стало ясно, что всё закончилось. Глеб заговорил про то, как хочет помыться, а Кирилл, выдержавший с пару минут болтовни, включил магнитолу, в которой оставался один-единственный найденный диск.       Марк прикрыл глаза, растекаясь по заднему, пропуская мимо ушей их тихий разговор. Дорога только впереди, но у него уже заболела голова.       Последней песней, игравшей с альбома, оказалась «Спокойная ночь» — и крыши домов, дрожащие под тяжестью дней, даже не нужно было представлять. Они оставались позади, и их ещё можно было рассмотреть, обернувшись.       Он потёр лицо руками, задевая загрубевшую корку на брови, и шумно вздохнул. Просёлочная дорога шла на спуск, а поля за окнами, вроде и меняющиеся, но всё равно остающиеся статичными, начинали мелькать всё быстрее и быстрее.       Когда на выбоинах, рассыпанных по дороге, перестало трясти, глаза закрылись сами собой — и первую половину пути, до остановки в придорожной забегаловке, Марк помнил только короткими отрывками. Вторую половину, усталую и долгую, закончившуюся в окружении ржавших гаражей, где они сдавали машину, помнил ещё хуже.       В лаунже тесного аэропорта, пристально следя за тем, как болтает шампанское в бокале Благов, он думал о том, что на телефоне не осталось ни одной фотографии Жени.       Подумал, что сможет попросить у Глеба исходники, или варварски залезть в его ноутбук на обеде, чтобы выкрасть хоть пару кадров — но сразу же вспомнил, что и в фильме Жени не будет.       Женя, обнимающий его так крепко, что перекрывало дыхание, не остался ни на одном снимке, ни в одной секунде хронометража. Так, словно его и вправду никогда не существовало. Так, словно они и вправду никогда не встречались.       Пока шли минуты до посадки, он вбивал в поиск одни и те же ключевые слова — фельдшерский пункт, Солнечный, скандал, подросток, Евгений. Нашёл только одну статью в региональной газете, где в трёх словах описывалось то, о чём рассказывал Алиев — и тоже не было фотографий.       Он думал о том, что продолжит искать, когда вернётся домой. Ведь Женя говорил, что про него снимали репортаж. Значит, где-то должна была остаться запись, её наверняка получится откопать, если достаточно времени провести на страницах полузаброшенных новостных сайтов, последний раз обновлявшихся в прошлом месяце.       Он думал об этом, когда начал проваливаться в сон, глядя на то, как наклоняется горизонт за мутным стеклом иллюминатора.       Думал об этом, когда проснулся от предложения воды или чая с лимоном.       Когда вломился в собственную квартиру, бросая сумки на пол, уже не думал.       Думал о том, что завтра к девяти утра придётся донести себя до офиса, а на неделе найти хотя бы полчаса на то, чтобы разобрать вещи. В этот вечер хватило сил только вытащить из кармана зубную щетку и зарядку для телефона.       Шум машин за окнами, голоса соседей и хлопки дверей в подъезде, от которых он успел отвыкнуть, вернулись на привычное место. Новости, безостановочная беготня непрочитанных сообщений, неоплаченные счета, звонок от мамы, спрашивающей о впечатлениях. Всё свалилось на голову разом, как лавиной.       Только ночью, кутаясь в одеяло от работающего кондиционера, он понял, что начал забывать, как ощущалось пропахшее пылью шерстяное покрывало, что было в доме Самарина.       Прикрыл глаза, пытаясь вспомнить — и открыл их, когда за окнами светало.       Он уже не помнил, о чём думал, засыпая.