без обратного адреса

      В машине шуршало что-то бодро-танцевальное. Кирилл, водрузив одну руку на руль, нелепо качал бёдрами, елозя по сидению, и невпопад шевелил губами, подпевая. Марк глянул на него украдкой, вежливо улыбнулся — и почти сразу отвернулся обратно к окну.       Подумал, что ехать всё-таки нужно было на метро. Кожаный салон седана был приятнее, чем пластиковые сидушки, но нервное напряжение от чужого веселья начинало копиться. Слишком много жизненных сил было в Кирилле для человека, едва закончившего рабочий день.       Пробки по всему центру тянулись змеями, по стеклу оседали мелкие, моросящие дождевые капли, бликующие красным из-за фар стоящих впереди машин. Погода не радовала — мокро и сыро, холодно по утрам и по вечерам, зато днём в ветровке неминуемо становилось жарко; тот самый период, когда с психу хотелось уходить из дома голым, лишь бы не пытаться придумать, что на себя натянуть.       И страшно тоскливо — как раз из-за того, как потемнело небо за густыми, низкими тучами, и как почернел асфальт, затянутый мокрой, блестящей плёнкой. Тоскливо так, что маячащая на горизонте Камчатка, в которую им предстояло улетать через пару недель, даже не спасала настроение обычным чувством предвкушения. Больше хотелось закрыться дома, не выходить вообще, пока не закончится осень, не протянется зима — и выйти из анабиоза только там, в мае, когда без куртки перестанет быть холодно, под ногами не будет грязной каши, а жить, творить и влюбляться захочется заново.       Наверное, чувствовать себя Марк, вжавшийся спиной в кресло, должен был по-другому. Должно было быть любопытство, восторженность, как перед тем, как едешь встречать дорогого человека в аэропорт, и готовишься прервать долгую, мучительную разлуку. Чтобы немножко трепетало в животе, трудно было усидеть на месте, и руки постоянно тянулись к лицу, чтобы бестолково, от волнения поправить волосы.       Но он работал последний месяц без выходных, набрав на себя под сотню сторонних проектов, забрал колонку в дочернем издании — поздновато поняв, что с текстами у него не всё гладко, — и в принципе не думал ни о чём, кроме работы и короткого, пятичасового сна.       Было утро, мучительное и забывающееся к вечеру, восьмичасовой рабочий день, дорога до дома, дома — продолжение рабочего дня, но уже под личной ответственностью. Потом по расписанию шёл отход ко сну, но чаще случалось лежание лицом в потолок — шум в голове из-за усталости иррационально не давал вырубиться.       Захотелось как обычно поныть вслух — просто сказать «Как же я заебался», даже не оборачиваясь на Кирилла, — но Марк знал, что тот пустится в долгие рассказы о том, как от усталости помогает ретрит в лесу, цифровой детокс, сеансы СПА, массажные салоны с окончанием и без, разовые знакомства — которыми сам Кирилл промышлял регулярно — и прочие радости холостой праздной жизни, не обременённой ответственностью и лишними хлопотами.       А это совсем не то, чего хотелось после тяжёлой выматывающей недели. Это вообще не то, чего хотелось. Как раз на прошлых выходных, отмечая в баре первый миллион просмотров на одном из выпусков какого-то бестолкового шоу, выпускаемого смежным отделом, разовое знакомство было так близко, как никогда. Марк даже не помнил, как оказался с этой девчонкой наедине, в какой момент они ушли к бару вдвоём, разговаривая то ли про эзотерику, то ли про кино, переглядываясь и глупо хихикая. Вернее, она смотрела на него безотрывно, широко улыбаясь, а он старался как можно чаще вежливо поднимать глаза, чтобы разговор не начал казаться односторонним.       Она тогда взяла всё в свои руки — положила ему руку на бедро и мягко, многозначительно улыбнулась. Он, испугавшись неожиданных поползновений в сторону своего затянувшегося воздержания, сморозил что-то нелепое, вроде того, что начался приступ аллергии, и сбежал в туалет, где ещё пятнадцать минут стоял в кабинке, не понимая, куда делась былая смелость и решительность.       Когда вышел в зал, собираясь извиниться, не нашёл её у бара. Блондинка, с которой та девчонка дружила, сказала, что она уехала домой, ни с кем не попрощавшись.       Марк, вспомнивший тот день против воли, сморщился, поправляя давящий на плечо ремень безопасности. Кирилл всё ещё подпевал бестолковому клубняку, играющему по радио.       Пару дней назад случилось то, чего Марк вообще не ожидал. Просто перестал ожидать. На телефон пришла СМС-ка с незнакомого номера — абсолютно непонятное и ничего не обозначающее «Привет», и больше ничего.       Марк, знающий всё про схемы мошенников и ошибки при вбивании номера, не стал отвечать. Забыл про эту СМС-ку так же быстро, как забывал прошедшее утро к текущему вечеру.       А на следующий день с того же номера пришло второе СМС. Уже более конкретное, резко обозначающее «Это Женя. Предложение о помощи ещё в силе?».       Марк тогда, прочитав одну-единственную строчку, почувствовал, как сердце, разом взбередившее все смутные воспоминания, пропустило удар. Сразу же ответил, что в силе, предложил перейти куда-нибудь, где сообщения не стоят полтора рубля за штуку — и так они с Женей, превратившимся в пустой аккаунт без фотографии, договорились о встрече ближайшим вечером.       После того, как было написано самое основное, вроде станции метро, назначенного времени и коротких утверждений, никаких новых сообщений они друг другу не писали. То, что Марк про встречу не забыл — потому что поставил напоминание за два часа в календаре, — уже можно было считать чудом. Хотя в тот момент, когда они прощались, трогательно обнимаясь на грунтовой главной улице полуразрушенной деревни, и в глазах едва ли не стояли слёзы, долгожданная встреча в Москве представлялась по-другому.       Он не мог понять и сам — то ли вёл себя глупо тогда, как обычно расчувствовавшись и переоценив то, что, вообще-то, было его обычной работой, то ли просто иссох сейчас, до смерти заработавшись, попутно забыв, может ли ещё испытывать что-то возвышенное, утончённое и романтическое. Из последних знакомых ощущений был только голод, усталость от недосыпания и боль в спине и заднице, насиженной в офисном кресле.       Вот и сейчас никакой магии, трепета и подгибающихся коленок не предвиделось. Будни выели из груди всё, что там оставалось, и ехать куда-то после работы он согласился больше из вежливости, постеснявшись отказать. Потому что пообещал, что поможет, и потому что догадывался, что второго предложения уже не поступит.       Не было смысла врать, что он по Жене невероятно соскучился. Он, если честно, напрочь забыл, каким Женя был — и видел надвигающийся разговор чем-то, издалека напоминающим встречу одноклассников. Когда малознакомые, но чем-то всё-таки связанные люди несколько часов неловко смотрят друг на друга, и старательно ищут хоть какие-то общие темы для разговора. Попутно выясняя, что прошлое, оказывается, всегда остаётся в прошлом — как ни старайся искать его в сегодняшнем дне.       О том, с кем назначена встреча, Марк Кириллу не говорил, хотя догадывался, что тот от такого сюжета был бы в восторге. Не стал признаваться, по какому поводу впервые за последний месяц поехал после работы не домой — и дал этим почву для безостановочных шуток про то, что с него наконец-то пропадёт мученическое выражение лица после хорошего вечера. Объясняться, встречая при этом тысячу и один скользкий вопрос, было бы сильно дольше, чем равнодушно поджать губы на сальности.       Сначала он даже не представлял, куда они пойдут, и чем будут заниматься в дождь. Ткнул пальцем в случайное заведение возле той станции, у которой Женя предложил встретиться, и не старался сообразить, какие подобрать темы для разговора. Хотя, естественно, понимал, что помощи в большом городе, о которой изначально шла речь, от него не требовалось.       Кирилл выбросил его прямо посреди дороги, едва вырулив из полосы к платной парковке. Марк успел только коротко поблагодарить и попрощаться, с силой захлопывая дверь, и оказался посреди дождливой, ночной улицы, мокнущий и раздражённый до зубовного скрежета.       До встречи, назначенной на восемь вечера, оставалось двадцать минут.       В рядовой кофейне, ничем не отличающейся от любой другой, он занял дальний стол. Давился принесённым кофе, что скорее можно было назвать кофесодержащим напитком, и не представлял, чем будет развлекать себя всё оставшееся время.       Думал о том, что вечером нужно будет скинуть два больших текста редакторам, а не о том, что вот-вот случится встреча, о которой он грезил весь август, то и дело прокручивая в голове волнующие сцены, оставшиеся в памяти отрывками.       Вернее, тогда, когда воспоминания о чужих руках и чужом голосе ещё были свежи, он не грезил. Он натурально — не натурально — изнывал, и не по-мужски болел сердцем, когда где-то маячило что-то, хотя бы издалека напоминающее о Жене.       Это состояние, затянувшееся на добрый месяц, было мало похоже на то, что приходилось испытывать после севера, не имело ничего общего даже с последним расставанием, случившимся не по его собственной инициативе. Больше напоминало синдром отмены или завязку — пару ночей ломало так, как не ломало даже на третьем курсе, когда он героически бросал курить.       Зато в тот месяц, появляясь в курилке чаще, чем обычно, Марк узнал больше офисных сплетен, чем за последний год. Но это, конечно, слабо скрашивало причину, по которой он там оказался. И не скрасило то, что бросать курить пришлось во второй раз.       Несколько раз он доводил самого себя, думая об одном и том же — о руках, о блядском — при всём уважении — сарафане, о речной воде, струйками сбегающей по плечам. Представляя одного и того же человека.       Несколько раз он доводил самого себя до того, что глаза начинали слезиться — для этого было достаточно прокрутить в голове их последние разговоры по репликам, подержать самого себя за руки так, как держал он — и внутри что-то начинало болезненно коротить.       Несколько раз он доводил себя, представляя одного человека, его руки на собственной шее — и, прикрывая глаза после короткой, сводящей спазмом разрядки, доводил себя до того, что глаза начинали слезиться. Одно другому, как выяснилось, совсем не мешало. Скорее способствовало.       Нет, первый месяц выдался паршивым. Там была только эта концентрированная, невыносимая тоска, в которой он вывозился весь, которую вынес с собой — и не сразу смог стряхнуть, вливаясь в прежний ритм жизни. Там были, к счастью, быстро забытые вечера, которые он пытался закончить как можно скорее, приспосабливая под снотворное всё, что хоть немного притупляло работу мозга.       Даже к лучшему, что человеческая память устроена так хитро, и теперь это казалось безобидным, разовым помутнением, которое можно было списать на что угодно — от погоды и положения звёзд до неправильно подобранных таблеток.       Хотя потом, когда закончилась самая тяжелая фаза, он ещё долго он думал об одном и том же. То и дело, домывая посуду или сидя в метро по дороге домой, случайно вспоминал отдельные реплики тех, с кем общался в полузаброшенной деревне. Прикидывал, как всё-таки мало останется от реальности, о которой они рассказывали. Удивлялся тому, насколько по-разному живут люди — объединённые одним языком, одними проблемами, одной культурой — но раскиданные в противоположные стороны от Урала.       Потом, отойдя и закопавшись в другую работу — сейчас у него горел лонгрид про Московский зоопарк, и по степени накала это было, ну, ощутимо проще — начало отпускать. И когда он в последний раз вспоминал выезд в Солнечный, то просто улыбнулся тому, как смешно, всё-таки, Женя шутил про топор, прилетевший в лицо.       В сотый раз обновив пустую ленту, прочитав даже самые бесполезные рабочие чаты, он запоздало поднял глаза на очередной звон колокольчиков над дверью в кафе — и по высоченной фигуре с мокрыми плечами, зашедшей внутрь, догадался, что дождался.       Женю было видно со спины. Он стоял у стойки, что-то выбирая, потом — закрутил головой, осматривая зал. И развернулся на Марка со слегка удивлённым, но знакомо непроницаемым выражением лица.       Марк, не зная, зачем, приосанился — и улыбнулся, приглашающе кивая на стол.       Женя ничуть не изменился — всё в той же поре. Внимательно смотрящий в глаза, переставляющий свои длинные ноги с такой уверенностью, словно был в этом месте уже тысячу раз.       Лицо — знакомое. Марк не видел его каких-то несколько месяцев, или целых несколько месяцев — и снова рассматривал, не отрываясь.       Тот подошёл к столу с такой же вежливой, смущённой улыбкой. Молча сел напротив, молча стянул мокрую куртку, встал, чтобы оставить её на вешалке, и вернулся за стол.       Марк наблюдал за ним, не говоря ни слова. Пытался понять, тот ли этот Женя, которого он видел в глухой сибирской деревне, или совсем другой человек, ранее ни разу не встреченный.       Пытался понять, знакомы ли они.       — Привет, — он первым подал голос, чувствуя, что Женя только сейчас расслабился, поудобнее устроившись на диванчике; сжал руки, словно от волнения, и тут же уложил их на стол, принимая какую-то депутатскую позу.       — Привет, — тот отозвался, кивая. Улыбнулся шире, быстрым движением поправляя волосы.       Он делал так — приглаживал отросшую чёлку пятерней, совершенно не переживая о том, изменилось ли хоть что-то во внешнем виде — очень, очень много раз. Даже за те несколько дней, что они провели вместе.       Да, они определённо знакомы.       — Вымок, — Женя вдруг пожал плечами, опуская глаза в стол и тут же поднимая смущённый, но весёлый взгляд. — Дождь же.       На улице и вправду был дождь — усилившийся, кажется.       Только зачем говорить об этом, глядя в глаза с такой невыносимой мягкостью — вопрос открытый.       — Как у тебя дела? — Марк с трудом продолжил разговор, понимая, что неловкая пауза — ему были необходимы эти несколько секунд на то, чтобы посмотреть на Женю чуть-чуть подольше, — затянулась.       Говорить спокойно не получалось. Губы растягивались сами собой, против воли, и, не зная, куда деть руки, он отпивал кофе сильно чаще, чем хотел на самом деле, занимая этим рассыпавшееся внимание.       Так он хотя бы делал вид, что чем-то увлечён, и не молчит от растерянности, подкравшейся со спины в самый неожиданный момент. Той растерянности, которую смутно помнил — потому что ни с кем и никогда у него такого раньше не случалось.       У Жени, кажется, такой проблемы не было — и он спокойно, ровно смотрел в ответ. Будто ничего необычного за этим столом не происходило.       — Нормально. Устроился, вроде, — Женя ответил, сощурившись от улыбки. — Живу тут неподалёку в общежитии. Хожу на пары.       Марк опустил глаза, надеясь, что так хоть немного загасит собственное стеснение — но стало только хуже. Когда он снова смотрел на Женю, то не улыбаться от его знакомого, такого же насмешливого взгляда, оказывалось невозможно.       Ещё пару минут назад он был уверен, что отпустило. Был уверен, что встреча пройдёт так, как проходит любая другая, где старые знакомые зачем-то напоминают о себе.       Всё гораздо хуже, чем он думал. Гораздо, гораздо хуже.       — Как тебе Москва? — он спросил просевшим голосом.       — Нормально, — тот снова пожал плечами. — Первое время было ужасно. Я несколько раз заблудился и уезжал не туда, не понимал, где вообще нахожусь. Сейчас уже привык, наверное. Но я дальше универа особо не бывал.       — Ещё успеешь. Как универ?       — Нравится, — тот сощурился сильнее. — Это то, что я себе представлял. То, о чём я мечтал. Иногда до сих пор встаю где-нибудь посреди корпуса, на лестнице. В окна смотрю, думаю — а я и правда смог. Я ведь мечтал здесь оказаться.       Он неуловимо изменился. То ли повзрослел, то ли стал увереннее — Марк, всматривающийся то в тёмные глаза, то в поджатые в улыбке губы, не мог понять, что именно выдаёт эту разницу. Но чувствовал, что изменения, в чём бы они ни заключались, к лучшему.       Женя перед ним — настоящий, не кажущийся видением. И вписался он в реальность, ту, где есть фонарные столбы, билборды и многоэтажки, вполне неплохо. Он смотрелся здесь даже естественнее, чем в том запустении и той покинутости, где они встретились впервые.       — Ты говорил что-то про помощь, — Марк продолжил, успев понять, что роль человека, ведущего беседу, в этот раз на нём. Это не было сложно, но каждое слово приходилось вымерять, чтобы не сморозить чушь — и не сказать ничего лишнего. — Ну, в сообщении.       К столику, словно из ниоткуда, подошла официантка, оставляющая перед Женей кофейную чашку, и так же быстро удалилась. Женя, удивившийся кофе так, будто только что сам его не заказывал, почесал голову, не переставая улыбаться. Так и не отвечая, невозмутимо припал к стакану, оставляя над губой полоску молочной пены, и забавно облизнулся.       Марк следил за ним пристально, не в силах отвести взгляд.       — Допустим, мне нужна была помощь с компанией на вечер, — Женя выдал, подумав. — А ты говорил, что я могу обращаться с любыми просьбами.       — Совершенно любыми, — он повторил, не теряясь.       Наверное, Женя и вправду мог попросить сейчас всё что угодно. Только что Марк считал, что приехал сюда только из вежливости — но теперь, если тот попросит стать напарником при ограблении банка, или помочь угнать чью-нибудь машину, или избавиться от чьего-то тела, или устроить государственный переворот, и будет смотреть при этом так, как смотрит сейчас, исподлобья и мягко улыбаясь — он бы подумал о том, как провернуть это и остаться в живых, а не о том, чтобы отказаться.       Сейчас он думал о том, что чужой взгляд всё ещё, как бы ни отнекивался, бередит что-то в груди. Не так дико и неконтролируемо, не так резко, что немеют руки — но чувство неловкости, обычно неприятное и давящее — а неловкости прямо сейчас, в воздухе и между ними, было очень много, — здесь ощущалось по-другому.       Оно тонко, но ощутимо волновало.       — Я хотел тебе сразу написать, — Женя начал, посерьёзнев. — Ещё с первого дня. Общежитие там... Ну, такое, какими обычно общежития описывают. Было очень тяжело привыкнуть. К незнакомым людям вокруг, к тому, что рядом всегда кто-то есть. И на кухне грязно. Иногда, ну, было совсем плохо. Садился на кровать и плакал, когда соседа по комнате не было. Ужасно хотел всё бросить и уехать домой.       Марк, не ожидавший чужой откровенности, поджал губы. Он просто не не нашёл слов, чтобы ответить чем-то, что было бы уместным.       Женя, помолчав, ухмыльнулся, и застучал костяшками по столу. То ли от волнения, то ли от скуки.       — Но почему-то не решился. И написать тебе не решился, и уехать не решился. Подумал, что справлюсь уж как-нибудь. Деваться-то некуда, — договорив, он вяло улыбнулся, пожимая плечами. — И вот, освоился. Теперь уезжать в Солнечный не собираюсь.       — Это очень круто. То, что ты смог, — Марк отозвался, не задумавшись — и продолжил на том же дыхании: — Я бы сейчас с радостью съездил в Солнечный. Ну, так. На пару дней.       Женя тихо хмыкнул. Да, это была шутка, брошенная из вежливости — и он это понял.       А Марк, проследивший за его реакцией, выкроивший эти пару секунд, пока они снова замолчали, задумался всерьёз. С одной стороны, сил за последнее время осталось так мало, что на дорогу в глухую Сибирь он не согласился бы ни за какие деньги — а с другой, именно там, где-то между тайгой и степью, он чувствовал себя свободнее, чем где-либо.       Если бы деревня снова дала это ощущение оторванности от реальности, то, возможно, оно стоило бы того. Ну, как интересный опыт. Как приключение, которым можно будет удивлять знакомых. Не более.       Но для этого по-прежнему нужны выходные, лишние деньги, готовность добровольно отказываться от всех благ цивилизации — и лёгкое сумасшествие, чтобы на эту авантюру решиться.       Пока что — пока Женя улыбался, глядя куда-то в сторону, — у Марка было только последнее.       — Сейчас там делать нечего. По осени страшная грязь на подъезде, добираться тяжело. Дожди безостановочные. Дома топит, — Женя вздохнул, подвигая ближе к себе чашку. — А потом зима. Холода страшные. Если и ехать, то летом.       — Запомню, — Марк кивнул, не пряча ответную, пусть и слегка потерянную улыбку. — Надо будет взять отпуск на июнь.       — У меня в июне сессия, — Женя мотнул головой. — Лучше всего июль. Или август.       — Тогда на июль?       — Да, — тот сразу же согласился — с таким довольным видом, словно договорённость эта не была целиком и полностью обёрнута в иронию. — Вторая половина июля. Ближе к августу.       Так, будто они говорили всерьёз.       — Так странно, да? — Женя договорил, отворачиваясь.       Марк снова не нашёл слов, и медленно, задумчиво кивнул. Даже не представляя, что именно Женя имеет в виду под этим пространным «странно».       Молчать не было тяжело. Словно оба, глядя то друг на друга, то по сторонам, попросту привыкали к тому, как ощущается встреча. Медленно, постепенно начинали оживать ощущения, оставшиеся на подкорке только смутными воспоминаниями. Это и вправду странно — краснеть, потупив взгляд в стол так, будто они никогда не были знакомы.       Хотя технически, так оно и есть — тот порыв, резко начатый и резко оборвавшийся, вряд ли можно назвать знакомством. Марк всё ещё знал о чужой жизни только в общих чертах, Женя — Господи, он вспоминал реплику за репликой, пока смотрел на него, — всё ещё не знал его фамилию. С того момента ничего не изменилось.       — А у тебя как дела? — Женя вдруг спросил, упираясь локтями в стол — и перед глазами совсем ярко нарисовался интерьер фельдшерской, в которой он точно так же сидел напротив, задавая вопрос за вопросом. Из неё Марк отчётливо помнил только побеленные стены и мутные высокие окна, скрипучий стол, на который так и не решился сесть, плафон-банку, металлические стеллажи с лекарствами и железные контейнеры —       нет, он помнил фельдшерскую целиком, даже тот стул, что был отставлен в сторону до его прихода. И тёмную приёмную, в которой зависал, вслушиваясь в чужие шаги, помнил в каждой мелочи.       — У меня всё хорошо, — он отозвался, борясь с нервной ухмылкой. — Работаю. Немного устаю.       — Я тоже скоро начну работать, — Женя улыбнулся, и, к счастью, продолжал мастерски игнорировать то, как тяжело Марку давался разговор. Наверняка уже тысячу раз мог обратить на это внимание, бросить какую-нибудь колкость, как делал это раньше. Но он продолжал говорить так — так, будто ничего особенного не происходило. — Надо будет как-то жизнь в общежитии покрывать. Пока родители помогают, потом придётся самому.       — Совмещать учёбу и работу, — он сочувственно покачал головой. — Тяжело будет.       — Как-нибудь справлюсь, — тот хмыкнул, и, словно что-то вспомнив, бодрее продолжил: — Саша с Димой, кстати, привет тебе передавали. Они в Береговое перебрались.       От одних только имён Марк, вспомнивший все разговоры на тесных кухнях, расплылся в улыбке. Саша, Дима — здоровенный Самарин, напугавший басом и широченными плечами, смеющийся, светящийся в улыбке Алиев, в глазах у которого было столько жизни, сколько Марк не видел ни разу и ни в чьих.       Их было так много в те дни, едва ли не больше, чем самого Жени — и они точно так же исчезли из поля зрения, стоило только вернуться в Москву.              — Серьёзно? — он вытянулся, садясь удобнее. — Прям переехали?       — Ага. Автомастерскую открыли, прикинь? Весь август с ремонтом там возились. Я к ним заезжал, когда в Красноярск ехал, — Женя, видимо, заметивший перемену в чужом лице, теплее заулыбался. — У них всё отлично. Говорят, родителей перевезут, как на ноги встанут.       Женя помолчал, ещё раз пригубив кофе, и ухмыльнулся.       — Вот так. Сразу трое разъехались, — он проговорил, глядя куда-то за витрину, на тёмную, исчерченную косым дождём улицу — и прикрыл глаза. — Вроде и рад, что всё получилось. И у них, и у меня. Но тоскую иногда... страшно.       — Наверное, без этого никуда, — собственный голос — неубедительный настолько, насколько это возможно. — Ты же всю жизнь там прожил.       — Я понимаю. Я знал, что так будет, — тот снова пожал плечами. — Без родителей тяжело, без Саши с Димой. Мы, конечно, не были лучшими друзьями, но я по ним очень скучаю. По дому скучаю. По фельдшерской. Я всё ведь там оставил.       Он опустил глаза, замолкая. Если даже сам Марк, проведя там каких-то несколько дней, успел так привязаться, вряд ли мог и представить, каково ему.       Очень, очень хотелось хоть как-то поддержать — протянуть руку, стукнуть носком кроссовка по носку, так по-глупому, просто напоминая, что рядом. Несостоятельно, бессмысленно, непонятно, зачем — но рядом.       На то не было никаких оснований. Они — не ближе, чем одноклассники на встрече выпускников, что бы ни происходило раньше.       Женя молчал, так и глядя в стекло. Марк молчал, глядя на него — и понимал, что тот паршивый месяц, который он благополучно забыл вместе со всем, что оставил в командировке, может вернуться с новым размахом. И это, наверное, плохо.       Но он никогда не умел останавливаться вовремя.       — Спасибо, что дал мне номер, — Женя вдруг выговорил, резко поднимая глаза — и посмотрел в упор, так твёрдо и так серьёзно, что Марк, не ожидавший перемены, растерялся, сводя брови. — Хотя я, наверное, всё сделал, чтобы ты мне его не дал.       — В смысле? — Марк переспросил — но пояснений так и не дождался. — Да брось. Так бы любой поступил на моём месте.       — Мне это очень помогло. По-настоящему, — тот продолжил, не теряя серьёзности в голосе. — Наверное, было бы ещё хуже, если бы тебя не было.       Марк, всё пытающийся предсказать, что тот имеет в виду, споткнулся на последних словах.       Где-то внутри, как бы ни старался держать себя в руках, дрогнула волна забытого, непривычного тепла — до того непривычного, что от него, от этого волнения, стало не по себе.       «Если бы тебя не было». Словно тонким намёком — о том, что он в чужой жизни всё-таки был.       А ведь и правда думал, что всё давным-давно отпустил.       — Я ничего не сделал, — он повторил, качая головой. Стараясь не думать о том, что думалось против воли. — Но если тебе было проще, то это, наверное, хорошо. Я правда рад.       Женя, не глядя в ответ, коротко кивнул. Помолчал какое-то время, выдерживая долгую, натянувшуюся паузу — и тяжело вздохнул.       — Только я не знаю, что делать дальше, — он проговорил без тени улыбки. Взгляд, так и упёртый в витрины окон, потяжелел. — Не знаю, как так жить. Всё осталось по-прежнему. Вот, сижу здесь, смотрю на тебя. Ничего не изменилось.       На какие-то доли секунд бросил ответный взгляд, отслеживая реакцию — и тут же отвёл глаза.       Если бы не копившаяся месяцами усталость, если бы не то, через какую призму времени и пустых ежедневных тяжестей приходилось смотреть на всё, что происходило за этим столом — наверное, хотелось бы говорить мягче и витиеватее. Давать друг другу время на то, чтобы освоиться, и подобрать нужные слова.       — Что ты имеешь в виду? — но Марк спросил прямо, понимая, что не готов ходить вокруг да около. Что, вполне возможно, грубо и подло — но в любом случае на пределе возможностей.       — Не знаю, — Женя от прямоты сразу же отказался. — Правда, не знаю.       Наверное, этого следовало ожидать. Марк, как бы ни храбрился сейчас, пройдя через огонь, воду и медные трубы, по которым потоками лилась вся злоба, что бывает в людях, понимал его лучше, чем хотел бы понимать.       И тоже не был готов к этому разговору в восемь вечера после долгого рабочего дня, о котором, между прочим, уже начал забывать.       — Просто я в какой-то момент очень сильно запутался, — Женя вдруг продолжил, сильнее сжимая покрасневшие пальцы на стакане. — И пока не понял, как выпутаться.       — Всё в порядке, — Марк вяло улыбнулся. Постарался хоть так, этой натянутой улыбкой объяснить, что и вправду знает, о чём говорит. — У тебя достаточно времени разобраться. Торопиться-то некуда.       С той стороны стола ответа не последовало. Женя только поднял глаза, слабо улыбнувшись.       И этого, как ни странно, оказалось достаточно, чтобы нерв, натянувшийся внутри с разговором, ослабел.       Они какое-то время просидели молча. То делая вид, что очень увлечены видом за окнами, то коротко, украдкой переглядываясь. Это странно — смотреть друг на друга с очевидным, без слов понятным интересом, но даже не пытаться начать говорить.       Так и не предскажешь — то ли говорить было нечего, то ли подобраться к любой теме, что их объединяла, было слишком сложно. В этом, как бы ни хотелось считать, что всё в прошлом, было слишком много риска, на который Марк — зная, как легко сказать что-то не то поздним вечером буднего дня, — не был готов.       — На самом деле, в чём-то здесь даже проще. Потому что я чувствую, что никому до меня нет дела, — Женя всё-таки заговорил, отвлекая от захвативших внимание мыслей. — Всё будто началось заново. Вся жизнь заново.       — Это хорошо или плохо?       — Это никак, — тот пожал плечами. — Но, знаешь, я думал, что будет гораздо труднее. Представлял, что не смогу ни с кем заговорить. Что все будут косо смотреть.       Он поморщился, словно что-то вспомнил, и тихо вздохнул.       — Я думал, что сразу же к тебе побегу. Что буду только с тобой общаться, — Женя продолжил, сорвавшись на слабую улыбку. — Но мне и тебе было страшно писать. И звонить. Не знал, как ты отреагируешь.       — Прости, что не сразу ответил, — Марк виновато опустил голову, вспоминая, как долго висело первое Женино «Привет», которое он принял за чью-то ошибку. — Не понял, что это ты.       — Мне мой одногруппник помог, — тот проговорил это с таким явным удовольствием, будто гордился заведёнными знакомствами — и Марк, заметивший это, почему-то загордился им не меньше. — Я ему рассказал, что был друг, и он мне теперь не отвечает. Он мне сказал, что надо как-нибудь понятнее писать.       Тихий смешок вырвался сам собой.       За ним скользнула и знакомая, немного пугающая, но очень приятная мысль — про то что Женя, сидящий перед ним, совершенно очаровательный.       — Это очаровательно, — Марк сказал вслух, не сдержавшись. — Значит, кого-нибудь, с кем посоветоваться, ты тут уже нашёл?       Женя отреагировал совершенно спокойно — только шире улыбнулся, и медленно, довольно кивнул, словно ничего особенного не услышал.       — Ага, — с тем же явным удовольствием. — У меня очень хорошая группа.       Он ведь не думал о Жене всё это время — но сейчас, слыша радость в его голосе, Марк чувствовал себя счастливее, чем когда-либо. Это ведь Женя, его Женя — тот, что рассказывал про проблемы, про то, как тяжело приходилось в старшей школе. Тот, что прикрывал глаза, избегая лишних вопросов, и неуверенно, сдавлено говорил о страхах.       Это его Женя, и его Женя сейчас широко улыбается, сидя напротив — в Москве, со студенческим, наверняка лежащим где-нибудь в кармане. И от чужой победы хотелось подскочить, со всей силы задушить его объятиями, засыпать всеми комплиментами, что придут на ум — просто чтобы тот знал, как чертовски хорош, и знал, как сильно, как по-настоящему сильно Марк за него рад.       Только Женя, на самом деле, естественно, не его — и обниматься, только что познакомившись по-настоящему, только встретив друг друга, как незнакомцев, было бы странно.       Они ведь встречаются не в последний раз? Может, ещё будет возможность дать волю всей своей наглости, дать волю словам, которые он теперь, зная Женю чуть лучше, не станет отпускать раньше времени?       — Тебе нравится со мной общаться? — от Жени донёсся очередной спокойный, взвешенный вопрос — от которого внутри, звонко плюя на усталость и всё остальное, чем Марк прикрывался, дрогнуло сердце. — Вот так, как сейчас?       Смешной. Смешной, очаровательный Женя, тот же Женя, что щеголял в резиновых тапках по пыльной грунтовке, и встречал его в сарафане, не видя в этом ничего такого.       Ничуть не изменившийся — по-прежнему бросается словами, которых Марку никто и никогда не говорил, и делает это с таким невозмутимым видом, будто крутит вокруг пальца таких, как он каждую пятницу.       Они абсолютно, совершенно точно знакомы — он такой же невыносимый, каким был там, в глубинке, сколько-то месяцев назад. И ничего не изменилось.       «Через восемь часов мне нужно будет ехать на работу, хотя я даже не приехал с неё домой — и я всё равно не хочу уходить, чтобы поговорить ещё хоть пару минут» — об этом Марк думал, это бы выдал, чтобы разом не оставить тому простора для фантазии — но так и не решился сказать хоть часть правды вслух.       — Более чем, — он ответил на словах. — Я думал, по мне видно.       — Ты улыбаешься, — Женя, подумав, кивнул. — Но иногда люди улыбаются от неловкости, хотя им неприятно.       — Хорошо, мне может быть неловко, — Марк, в очередной раз умиляясь чужой проницательности, улыбнулся шире. — Не каждый день я заново знакомлюсь с кем-то, с кем…       — Не продолжай, — тот потешно мотнул головой. — Я понял.       — Но мне всё нравится, — он закончил, опуская голос, оглядываясь по полупустому залу. — Иначе я бы тут не сидел.       Женя серьёзно кивнул, словно принял ответ.       — А я? — и вдруг продолжил, ничуть не меняясь в лице. Без улыбки и без шутливости — но и злобы, которую Марк, оказывается, тоже помнил, в его серьёзности не было. — Ну, вхожу в это «всё»?       И здесь, понимая, к чему идёт разговор, Марк сдержаться не смог. Опустил глаза, шумно вздыхая, стараясь не сорваться на смех — и честно, откровенно боялся смотреть на чужую реакцию.       Всё от смущения — он не мог привыкнуть, не мог принять то, с чего началось закадычное знакомство, не мог понять, как относиться к этому теперь, когда спали чары экзотической среды, изоляции и обострённого восприятия.       Не стал отвечать так резко, как до этого. Остановился, вдумавшись — всмотревшись в Женины глаза, жадно ищущие в его собственных ответы на заданные вопросы. Он и вправду спросил об этом — словно это не было так очевидно.       — Входишь, — он пожал плечами. — И это, я думал, по мне тоже должно быть видно.       Женя снова, никак не выдавая особой реакции, мягко кивнул.       — И что мне ещё тут может нравиться? — Марк продолжил с нажимом. — Место здесь обычное, погода так себе. Кофе... ну, я и вкуснее пил. Я же не за ним сюда приехал.       Выслушав тираду, поданную исключительно шутливо, тот какое-то время смотрел перед собой, будто взвешивая каждое слово.       Господи, не может же он воспринимать всё всерьёз, и быть при этом таким?       — Мы же, — Женя начал, но осёкся, задумываясь. Снова закрутил стакан в руках, потом — отпил, опять оставляя полоску пенки над губой. И продолжил, явно заставляя себя: — Ну, мы же друзья?       Марк, ожидавший этого вопроса, приложил усилия, чтобы не выдать, как весь разговор смешил.       — Друзья, — он кивнул с настолько важным видом, насколько мог. — Самые что ни на есть друзья.       С той стороны стола — ещё один кивок.       Всё это казалось невероятно смешным.       — Хочешь, покажу тебе город? — Марк продолжил, замечая, что у того наконец-то разгладилась морщинка между бровей — и серьёзность эта, деловая до нелепости, окончательно спала. — Ну, не сейчас, конечно. Сейчас ни времени, ни сил не осталось, если честно. Можем договориться как-нибудь на выходных.       — Хочу, — Женя согласился, не задумавшись. — Было бы здорово.       Да, это определённо не последняя встреча. Осталось понять, хорошо это или плохо.       — Могу даже экскурсию устроить, ты только скажи, — Марк говорил, не сводя глаз с того, как Женя отстукивал пальцем по стенке стакана — то ли всё-таки нервничал, то ли невыносимо скучал в его компании. — Что хочешь больше? Исторический центр, высотки, всякие странные места?       — Всё что угодно, я даже на Красной площади не был. Только проблема есть. У меня пары, — Женя поднял взгляд — снова с этой еле заметной гордостью, за которую Марк, сам не зная, почему, тоже был горд. — Ну, их много. Каждый день, кроме воскресенья. А в воскресенье я домашку делаю. Времени почти нет.       — Не переживай, у меня времени тоже нет, — он легко кивнул. Знал бы тот, насколько это не проблема. Насколько много других, более страшных проблем, Марк успел прокрутить на уме за доли секунд между его словами. — Что-нибудь придумаем.       Телефон гулко завибрировал. Он бросил короткий взгляд на экран, даже не вчитываясь в пришедшее сообщение — только посмотрел, который час, равнодушно отворачиваясь. Наверное, если бы увидел там каких-нибудь два часа ночи, сильно бы не удивился — потому что время, как бы страшно ни было об этом думать, снова перестало ощущаться.       Там, в Солнечном, идя ранним утром по пустынной, пыльной грунтовке, он думал, что мираж остановившегося времени — следствие того, каким неестественным казалось всё вокруг. Отсутствие людей и хоть каких-то звуков, брошенные дома и дикие леса, видимые впереди, информационный вакуум, на который сложно перестроиться с непривычки.       Теперь, сидя здесь, то и дело скашивая взгляд на витрины, по которым сползали дождевые капли, мерцающие от уличных фонарей, он начал понимать, что дело было не в месте.       На него так, видимо, действует Женя, потому что работа, дела и обязанности, обещания и мелкие неприятности, даже то, что он не убрал сковородку с ужином в холодильник, снова перестало иметь значение.       Всё перестало иметь значение. И время, которого, казалось, всегда было мало, опять замедлилось. Потекло так неторопливо, словно графика, по которому строилась жизнь, не существовало. Но при этом — Марк убедился, увидев, что дело шло к десятому часу ночи, — пролетало незаметно до тех пор, пока не подходило к концу.       Да как же кристаллически наплевать, что каждый час, проведённый здесь, отдаляет от перспективы выспаться перед очередным рабочим днём. Как же плевать, что дома бардак, а вещи, которые надо было постирать, третий день лежат в машинке.       Плевать. Он не хотел уходить. Не хотел заканчивать разговор, что только начался. Разговор двух незнакомых, но чем-то связанных людей, которым явно — он был уверен в этом, он знал это, он не сомневался, — есть, о чём поговорить.       Женя смотрел на него, ничего не говоря. Марк смотрел на него в ответ, думая все эти широкие, волнующие, беспокойные мысли — и знал, что ни за что не предложит расходиться первым.       — Я здесь впервые тараканов увидел, — Женя заговорил, шире улыбнувшись. — В общежитии.       Плевать, во сколько завтра нужно быть в офисе. Если есть вариант до утра слушать про тараканов, пиявок, любую живность, да про что угодно, что заставляет Женю улыбаться вот так — он будет слушать, пока не самому Жене рассказывать не надоест.       А потом, когда тот отдохнёт, попросит рассказать ещё раз.       — Тетради с собой брал? — Марк, упираясь в стол локтями, протянулся вперёд, чтобы говорить лицом к лицу. Поняв, как всё просто — и как безнадёжно — смотреть на Женю стало чуточку проще. — Зарисовал бы.       — Оставил, — тот пожал плечами. — Но сосед у меня, кстати, странный. Я думал, что буду самым странным, но он ещё страннее. Он делает зарядку в семь утра каждый день, даже когда у него пар нет. И ест жареную курицу прямо в кровати. Зачем-то приходит с тарелкой, сидит и ест. На всю комнату воняет.       — Господи, — Марк сморщился, со всей серьёзностью качая головой. — Какой ужас.       — Да, — Женя медленно закивал. — Ужас. Ещё я подозреваю, что он не моется. У меня нет оснований утверждать, я не следил... но есть подозрения. Знаешь, наблюдения. Но я не хочу знать. Наверное, лучше не знать.       — Зови на помощь, если станет совсем туго, — он ответил без задней мысли, даже не задумавшись. — Буду думать, как тебя спасать.       В Женином взгляде снова нарисовался вопрос — быстро, впрочем, сменившийся на знакомую, самоуверенную игривость.       — Помощь мне нужна только с компанией, — он ответил, не тушуясь. — Со всем остальным справлюсь сам.       — Не сомневаюсь, — Марк хмыкнул, отодвигая от себя пустую кружку. — Это я так, на всякий случай.       — На всякий случай, — Женя зачем-то повторил, следя за его руками. — Я буду иметь ввиду.       Интересно, он хоть раз вспоминал всё, что между ними было? Вспоминал так, как вспоминал это Марк — в ду́ше или мордой в подушку, на которой потом оставались мокрые пятна?       — Имей, — он пожал плечами. Да, когда всё стало так безнадёжно, смотреть Жене в глаза оказалось гораздо проще. Словно секреты, которые Марк против воли держал и от себя, и от него, перестали быть секретами.       Хотя Женя, кажется, ни о каких секретах не думал. У него во взгляде — спокойствие до штиля и тёплая улыбка. У него наверняка сухие, тёплые руки.       Он ещё хоть раз позволит взять себя за руку?       — Шрама почти не осталось, — тот вдруг сказал, с прищуром всматриваясь в Марково лицо — цепко и пристально, но с прежней же, очаровательной улыбкой.       Сам Марк не сразу понял, о чём идёт речь — и, догадавшись, засмеялся, касаясь пальцами давно затянувшейся брови.       Всё это — будто из прошлой жизни. Будто приснилось, и осталось где-то там, далеко-далеко. Напоминая о себе только короткими кадрами и — внезапно — Женей, сидящим напротив.       — И я фильм найти не смог, — Женя продолжил, и живее включился в разговор, наконец окончательно отпустив то волнение, что ещё недавно висело в воздухе. — Хотел посмотреть, что у вас получилось.       — Он только к концу ноября выйдет, — Марк пожал плечами. Что-то про даты, что-то про графики, что-то про работу вспоминалось с трудом, пока Женя был так близко. — Я даже к монтажёрам не ходил. Кирилл отсматривает, говорит, что всё нормально. А я как-то боюсь. Ну, не уверен, что хочу смотреть.       — Я очень хочу, — тот проговорил, отпивая. — Если честно.       — Можем вместе глянуть, — он отозвался раньше, чем Женя договорил. Теперь можно вообще всё — теперь, здесь и с этого момента, когда в контактах появился новый, определённый номер, никаких проблем уже не было. — Я скажу, как выйдет. Хочешь, не буду без тебя начинать?       А те, что есть — решаемы. Марк, не имея понятия, сможет ли хоть раз убедиться в том, что ладони у Жени тёплые и сухие, был в этом абсолютно уверен.       — Давай, — Женя кивнул, и снова так, будто они о чём-то договорились. Так легко, как у него всё обычно и было. — Вместе даже интереснее будет. Я-то не знаю, что вы снимали.       — А я не знаю, что ты ещё мог рассказать, — Марк улыбнулся, пожимая плечами. — Буду слушать комментарии.       — Всё, что я мог, я уже рассказал, — Женя покачал головой, но всё ещё улыбался. Никаких проблем по-прежнему не было, а время по-прежнему не имело значения. — А ты, кстати, прямо здесь живешь? Ну, в Москве?       — Прямо здесь. Ну, отсюда далековато, конечно, — он усмехнулся, до конца не понимая чужой интерес. — Но здесь. Не в Подмосковье.       — Круто, — Женя кивнул. — Я представлял, как ты живёшь.       И словно сам удивился тому, как прозвучало сказанное — на доли секунд во взгляде мелькнуло смущение, которое тот попытался спрятать, отвернувшись на чей-то клаксон, вовремя завопивший за окнами. Поглазев туда, в поблёскивающие стёкла, продолжил знакомо спокойным, ровным голосом:       — Ну, в том смысле, как ты живёшь в Москве. Там, в доме, или в квартире. Где работаешь. Думал, может, ты в этих небоскрёбах работаешь. Как в фильмах про Нью-Йорк. На каком-нибудь сто десятом этаже.       — Было бы здорово, — Марк ухмыльнулся, вспоминая их задрипанный офис в старом фонде. Нет, это, конечно, центр, вполне престижно — но в туалетах текли трубы каждую зиму, а окна приходилось заклеивать, чтоб не дуло. — Там всё не так круто, как хотелось бы.       — Я очень хотел тебе написать, — Женя, словно не услышав, что Марк сказал, продолжил о своём, не поднимая глаза. — Я писал. Но не отправлял. Много раз писал.       А вот это, резко и в лоб, было больно.       Тот по-прежнему смотрел в стол, будто так же, как сам Марк, боялся реакции.       Главное — не представлять себе эти сообщения, остающиеся в черновиках. Не думать о том, сколько времени, которое они могли провести за такими же долгими, нелепыми, но страшно приятными разговорами, ушло впустую.       — Я тоже очень много раз хотел тебе написать, — Марк выговорил, вздыхая. Внимательно следя за тем, как слушал его Женя, сжавший руки. — Но понятия не имел, как с тобой связаться.       — Я сам в этом виноват, — тот резко замотал головой. — Но я думал, что не буду скучать, если буду знать, что мы никогда больше не встретимся. А оказалось, что это так не работает.       Даже так.       С запозданием, с ощутимой задержкой начало доходить — он только что сказал, что скучал? Так просто?       — Ты ни в чём не виноват, — всё, что Марк, окончательно растерявшийся, смог ответить. — Ты сделал так, как считал нужным в тот момент.       Женя молчал, так и вперившись взглядом в окна.       — К тому же, всё ведь оказалось к лучшему, да? — Марк продолжил, заглядывая тому в глаза — и не находя там знакомого спокойствия. — Мы ведь встретились. Кто знает, что было бы, сделай ты по-другому.       — Да, — тот сразу же согласился, опуская взгляд. Покачал головой, словно за что-то себя ругая, шумно вздохнул — и проговорил, не меняясь в лице: — Наверное, надо ехать, да? Уже поздно.       — Поздновато, — Марк кивнул — хотя чертовски не хотел, чтобы разговор заканчивался. Даже такой, натянутый и трудный, где так легко споткнуться — но хоть какой-то. — Завтра рано вставать.       Быстро, украдкой глянув на время, снова заблокировал экран телефона. Он даже не запомнил, что увидел там.       — Мне тоже рано вставать, — расслабившись, Женя улыбнулся — с этой лёгкой, едва уловимой, но всё-таки радостью, которую Марк, наверное, ни разу до этого не видел на его лице. — Пары завтра.       Даже за все те дни, что они провели вместе — он никогда не был таким посветлевшим, как сейчас.       — Тебе во сколько? — Марк спросил, и еле сдержался, чтобы не засмеяться, когда Женя, услышав вопрос, шумно, надрывисто вздохнул — таким тяжёлым, знакомым «Ой-гх», словно выносил самому себе приговор, а не вспоминал о завтрашнем расписании.       Смешной, очаровательный Женя. Тот самый Женя, что единожды выел из груди всё подчистую, и теперь, устало потирая лицо ладонью, делал это ещё раз. С филигранной, надо сказать, точностью.       Они просидели, сказав о том, что нужно ехать, ещё с полчаса.       Пока Марк отлучился в уборную, ещё не попросив счёт, и пока Женя, хмуро всматривающийся в экран телефона, пытался разобраться, на какую ветку метро ему нужно попасть, заодно удивляясь тому, как работает движение по часовой и против часовой.       Пока Марк не сказал, что вызовет такси на два адреса — потому что наездиться на метро Женя ещё успеет, а досидели они и вправду допоздна. Тот попытался отказаться, но быстро сломался — и перестал хмуриться сразу же, как пропала необходимость разбираться в маршруте до общежития.       Пока они смотрели на усиливающийся дождь, обернувшись — и ни о чём не говорили. Марк, кажется, впервые за всю свою жизнь хотел, чтобы таксист не приезжал как можно дольше.       Пока они стояли на крыльце, ища на парковке нужные номера, и пока Женя, смеясь, жаловался, что в комнате наверняка опять воняет жареной курицей.       Пока они сидели в салоне такси, сзади, с разных сторон — и изредка поглядывали друг на друга, быстро отворачиваясь.       Вернее, Марк смотрел на него безотрывно, улыбаясь одной только мысли, что Женя рядом — и только для приличия делал вид, что интересуется видами за лобовым.       Но Женя, он заметил это, тоже пару раз оборачивался. Быстро, украдкой — и с вежливой улыбкой.       Которой Марку почему-то было достаточно.       Только перед тем, как выйти на своём адресе, Женя, прощаясь, протянул руку — и вместо того, чтобы крепко, мужественно пожать, просто взял Маркову, лежащую на сидении между ними, в свою, и коротко, совсем не по-дружески сжал.       И сразу же вышел у ворот общежития, сдавлено прощаясь.       Марк, ещё не отъехав, написал ему, что свободен в субботу. Женя, что наверняка не успел даже дойти до комнаты, ответил, что готов на всё после двух.       Но потом дошёл — и написал, что от соседа не воняло жареной курицей.       Марк его с этим поздравил, отправил ещё несколько исключительно вежливых, исключительно дружеских сообщений.       И не мог перестать улыбаться до тех пор, пока не провалился в сон — стараясь вспомнить, как ощущались чужие тёплые, сухие ладони.       Утром, безбожно опаздывая, он думал об этом же.       И думал о том, что ему — или им — теперь и вправду некуда торопиться.