Мамина игрушка: фембой в алых путах.

Дверь в дом Узумаки бесшумно отворилась, впуская в прихожую двух женщин, чья аура смешала в себе ночную прохладу и порочный жар клуба. Едва переступив порог, они забыли обо всем на свете. Кушина прижала Микото к стене, и их губы встретились в голодном, соленом от вина поцелуе. Пальцы Кушины впились в шелковистую ткань пиджака Микото, в то время как та ответила ей столь же жадной лаской, запустив руку в ее огненные волосы. Словно по негласному уговору, они, не разрывая поцелуя, начали освобождаться от уличной обуви. Туфли Микото на шпильке и шелковые мюли Кушины упали на пол, открывая босые ступни. Затем Кушина, все еще не отпуская руку подруги, повела ее по коридору, словно ведя на свою территорию, в логово, где царили ее правила. Войдя в просторную спальню, Кушина мягко подтолкнула Микото к ложу, украшенному темным шелком. Дойдя до двери, она толкнула ее, и створка с тихим щелчком почти закрылась, оставшись приоткрытой на едва заметную, но красноречивую щель. Затем Кушина развернулась. Ее движение было ритуальным и соблазнительным. Пальцы с безупречным маникюром нашли невидимую застежку кардигана, и струящаяся изумрудная ткань соскользнула с ее плеч, беззвучно упав на ковер. Затем она потянула за тонкий поясок платья-комбинации. Бархат, шипя, пополз вниз, обнажая сначала ключицы, затем — пышную грудь в алом кружевном бюстгальтере, упругий живот и, некогда, скрытые до этого бедра. Она стояла в центре комнаты, подобно ожившей картине, в одном лишь кроваво-красном белье, от которого ее алая кожа и алые волосы казались еще более обжигающими. Микото, наблюдая за этим спектаклем, медленно, не сводя с нее черных глаз, начала свой ответный танец. Ее пальцы расстегнули пуговицы пиджака, и он упал, открыв водолазку, облегавшую ее торс словно вторая кожа. Затем она потянула за молнию на брюках. Тяжелый шелк с шуршанием поддался, обнажив нижнее белье того же фасона, что и у Кушины, но исполненное в черном кружеве, контрастирующем с ее фарфоровой кожей. Кушина подошла к ней, завершая начатое. Ее руки скользнули по плечам Микото, снимая с нее тонкую водолазку, а затем помогли ей окончательно освободиться от стягивающих бедер брюк. Теперь они стояли друг напротив друга — две королевы, сбросившие дневные доспехи, обнажившиеся в кружеве и взаимном желании. Но Микото была не из тех, кто долго позволяет вести себя. Легко отстранившись от ласк Кушины, она поползла по шелковой простыне спиной к изголовью, ее черные волосы рассыпались по подушкам. Ее алые губы растянулись в томной, вызывающей улыбке. «Ну же, Кушина,» — ее голос прозвучал низко и властно. «Покажи, кто здесь настоящая хозяйка.» Ее приглашение было брошенной перчаткой. И Кушина, с горящими фиолетовыми глазами, была готова его поднять. Кушина, не сводя с Микото влажного взгляда, медленно, с преувеличенной театральностью, сбросила с себя последние детали туалета. Алое кружево упало на пол, и в лунном свете, проникавшем в комнату, предстало ее тело во всей его могучей красе — высокая, упругая грудь с темно-розными, налитыми ареолами и, ниже, ее гигантский, уже наполовину возбужденный член, тяжелый и обещающий. Не желая оставаться в долгу, Микото повторила ее жест с холодной, отточенной грацией. Ее пальцы с идеальным маникюром скользнули за спину, расстегнули крошечный крючок, и черный кружевной бюстгальтер бесшумно ослаб свою хватку. Она не стала стягивать его резко, а позволила бретелям медленно соскользнуть с плеч, открывая собственную, чуть более изящную, но не менее соблазнительную грудь с твердыми, темными сосками, уже набухшими от желания. Теперь они обе были обнажены до пояса, и напряжение между ними достигло точки кипения. Тогда Кушина поползла к Микото по шелку простыни, как пантера, приближающаяся к добыче. Ее пальцы скользнули под резинку черных кружевных трусиков подруги и стащили их вниз, освобождая еще один впечатляющий член, не уступающий ее собственному в размере и великолепии. Воздух в спальне словно сгустился, наполнившись мускусным ароматом их возбуждения, когда оба члена, откликаясь на близость, начали набухать, становясь твердыми и пульсирующими. Кушина приблизила свое лицо к лицу Микото, и их губы снова встретились — на этот раз поцелуй был медленным, глубоким, полным памяти о былых ночах. Руки Микото обвили шею Кушины, впиваясь в ее алые волосы, в то время как Кушина ладонью принялась ласкать упругую грудь подруги, сжимая и пощипывая сосок. Отстранившись, Кушина переместилась выше и опустилась так, что их члены соприкоснулись, упруго прижавшись друг к другу. Кожа к коже, горячая и бархатистая. Легкое движение ее бедер заставило их потереться, и по спине обеих пробежала дрожь. «Помнишь, как мы дурачились?» — прошептала Кушина, ее губы растянулись в хитрой, ностальгической улыбке. Она усилила нажим, двигая бедрами так, чтобы их члены скользили вместе. «Мальчики… наши мужья… они никогда не могли угадать, чей член в них входит сзади. Хотя, возможно, они просто притворялись, чтобы доставить нам удовольствие.» Микото издала низкий, грудной смешок, ее темные глаза блестели от азарта. «Было весьма забавно… наказывать их за неправильный ответ,» — ее голос был хриплым. Она положила руки на бедра Кушины, подталкивая ее к более ритмичным движениям. «Минато корчил такую жалобную мину… а Фугаку… тот, кажется, только этого и ждал.» Они двигались так несколько минут, наслаждаясь видом друг друга — двух зрелых, могущественных женщин, чьи тела, несмотря на годы, были полны силы и желания. Их стоны смешивались с тихим шорохом кожи. Но скоро Микото, ее терпение иссякло, сжала пальцами бедра Кушины, останавливая ее. «Довольно прелюдий, Кушина,» — ее голос прозвучал как приказ, низкий и властный. «Я хочу чувствовать тебя в себе. Сейчас же.» Усмешка тронула губы Кушины. Она не заставила себя ждать. Одной рукой она крепко обхватила основание своего гигантского, пульсирующего члена, направляя его к напряженному, темному бутончику ануса Микото. Другой рукой она впилась пальцами в ее бедро, фиксируя ее в неподвижности. «Как пожелаешь, дорогая,» — прошептала она, и ее бедра мощно двинулись вперед. Это не было медленным вхождением. Это был один, плавный, но неумолимый толчок, вгоняющий ее на всю длину, пока ее лобок с гулким шлепком не прижался к ягодицам подруги. Микото издала резкий, сдавленный крик, ее спина выгнулась дугой, а ноги инстинктивно обвились вокруг талии Кушины, впиваясь пятками в ее поясницу. Боль от сокрушительного растяжения тут же смешалась с глубоким, щемящим удовольствием от полной, тотальной заполненности. И тогда Кушина начала двигаться. Ее бедра работали с выверенной, хирургической мощью. Каждый толчок был глубоким и властным, заставляя кровать тихо поскрипывать в такт. Звуки наполняли комнату — хриплое, прерывистое дыхание, влажные, сочные шлепки плоти о плоть, когда ее тело встречалось с ягодицами Микото, и низкие, грудные стоны последней, в которых читалась и агония, и экстаз, и полная капитуляция. Кушина же издавала тихие, властные вздохи, наслаждаясь каждым сантиметром, каждым судорожным сжатием внутренностей подруги, каждым потерянным выражением на ее прекрасном лице. «Да… вот так… принимай меня всю,» — прошипела Кушина, наклоняясь ниже, ее алые волосы щекотали шею Микото. «Чёрт… Кушина… так глубоко…» — выдохнула Микото, ее пальцы впились в шелк простыней, ее собственный член, зажатый между их животами, болезненно пульсировал, выделяя капли смазки на кожу Кушины. ___________________________ В это время в коридоре, за той самой приоткрытой дверью, стоял Наруто. Он проснулся от приглушенных звуков и, ведомый тревогой и любопытством, подкрался к щели. И замер. Сердце его бешено заколотилось, а дыхание перехватило. Он увидел свою мать, обнаженную и могущественную, ее тело, озаренное лунным светом, работало с животной грацией. Он видел, как ее мощные бедра, обвитые ногами незнакомой темноволосой женщины, ритмично вбивали ее огромный член в сокровенную глубину подруги. Увидел, как та женщина, с изящными, аристократичными чертами, закинула голову и стонала, ее глаза были закачены, а на губах застыла гримаса невыносимого наслаждения. Внутри Наруто закипела горькая, жгучая обида. Сначала Хината, а теперь эта незнакомка… Ему казалось несправедливым делить мамин член, этот символ ее абсолютной любви и власти, с кем-то еще. Но, как ни парадоксально, эта самая обида, этот укол ревности, лишь сильнее разжигали его возбуждение. Кровь ударила в пах, заставляя его член напрячься. Он не мог оторвать взгляд, завороженный и униженный, чувствуя, как его собственное тело предает его, откликаясь на это тайное, запретное зрелище. Его рука сама потянулась вниз, но он сдержался, боясь издать малейший звук. Он мог лишь наблюдать, пылая от стыда и похоти. ___________________________ А в спальне разворачивалась картина, от которой перехватывало дыхание. Кушина, не прекращая своих властных, размашистых толчков, изменила положение. Она приподняла торс, опершись на одну руку, а другую опустила между их тел. Ее пальцы сомкнулись вокруг члена Микото — такого же огромного и напряженного, как ее собственный. Ее ладонь, влажная от их общих соков, начала двигаться в том же ритме, что и ее бедра. «Нравится?» — прошипела Кушина, вгоняя себя в подругу особенно глубоким толчком и одновременно проводя уверенными, скользящими движениями от основания до головки ее члена. «Чувствуешь, как мы связаны?» Микото могла лишь стонать в ответ, ее голова беспомощно моталась из стороны в сторону. Двойная стимуляция — сокрушительная полнота внутри и уверенные, ритмичные ласки снаружи — сводила ее с ума. Ее бедра начали встречное движение, она сама начала жадно подставляться под каждый удар, ее собственный член пульсировал в ладони Кушины, выделяя обильную смазку. «Да… Кушина… вот так!» — ее крик был полон отчаяния и восторга. Кушина ускорилась. Теперь это была слаженная, почти механическая работа ее тела: мощный толчок бедер, синхронное движение кисти, сжимающей и отпускающей упругий ствол. Звуки стали громче, влажнее, животнее. Шлепки их тел, прерывистое дыхание, хлюпающие звуки проникновения и тихие, властные указания Кушины слились в одну симфонию разврата. «Кончай, Микото! Я чувствую, как ты вся сжимаешься!» — ее голос гремел, не скрывая торжества. Она довела движения до предела, ее бедра работали с яростной скоростью, а рука дрочила член подруги с такой силой, что это граничило с болью. Оргазм накрыл Микото сокрушительной волной. Ее тело выгнулось, из горла вырвался долгий, пронзительный вопль, ее член вз пульсировал в руке Кушины, выплескивая густую сперму на ее пальцы и на свой собственный живот. Это стало последним триггером для Кушины. С низким, победным рыком она вогнала себя в подругу до предела и застыла, ее собственное тело сотрясали мощные спазмы. Горячие струи ее семени хлынули внутрь Микото, заполняя ее, смешиваясь с ее соками. Они замерли, тяжело дыша, соединенные в пике экстаза, а воздух в спальне был густым и сладким от запаха секса и дорогих духов. Кушина первой нарушила тишину, снова прильнув к губам Микото в медленном, ленивом поцелуе, полном общей усталости и удовлетворения. Микото ответила ей, но ее объятия были не просто лаской. В них была стальная решимость. Они замерли, тяжело дыша, соединенные в пике экстаза. Воздух в спальне был густым и сладким от запаха секса, дорогих духов и их общих испарений. Кушина медленно, с глубоким, удовлетворенным стоном, вышла из тела Микото. Ее член, все еще влажный и тяжелый, с тихим, влажным звуком покинул сокровенную глубину подруги, и следом, горячей, жемчужной струйкой, на простыню между ее ног вытекла сперма — густая и мутная, окончательная метка владения. Кушина, как бы продолжая этот медленный, ленивый ритуал, снова прильнула к губам Микото. Ее поцелуй был полон общей усталости и глубокого, животного удовлетворения. Микото ответила ей, ее ответные ласки были такими же томными, но в ее объятиях, в том, как ее пальцы впились в спину Кушины, чувствовалась не просто нежность. В них была стальная, хищная решимость. Используя эту хватку и элемент неожиданности, Микото совершила резкое, отточенное движение. Она перекатилась, увлекая за собой расслабленное тело Кушины. В мгновение ока их позиции сменились. Теперь Микото оказалась сверху, ее темные волосы ниспадали грозной, бархатной завесой вокруг их лиц, а колени с силой уперлись в матрас по бокам от тела подруги, замыкая ее в ловушку. «Моя очередь, дорогая,» — ее голос прозвучал тихо, но в нем слышалось непоколебимое намерение. «Ты так прекрасно умеешь брать… теперь покажи, как ты умеешь отдаваться. Я хочу трахнуть тебя в эту упругую, царственную попку.» Ее пальцы, сильные и цепкие, впились в бедра Кушины, без труда приподнимая ее таз. Рыжеволосая красавица с подавленным стоном позволила ей управлять собой, ее упругие ягодицы оказались на весу, обнажая розовое, слегка подрагивающее от недавнего вторжения и возбуждения колечко ануса. Оно все еще блестело влагой от их предыдущего соития, призывно пульсируя. «Я вижу, что ты его хочешь,» — шептала Микото, ее губы скользнули по ключице Кушины, оставляя горячий след. «Сейчас ты получишь сполна. Всё. До самого основания.» Она не стала тянуть с прелюдиями. Ее собственный член, огромный и яростно пульсирующий, уже стоял колом, его головка, смазанная их общими соками, влажно блестела в полумраке. Одной рукой она раздвинула ягодицы Кушины еще шире, обнажая крохотное, напряженное отверстие, а другой уверенно направила свой ствол к цели. Кушина закусила нижнюю губу, ее фиолетовые глаза закатились под веками, когда твердая, горячая плоть уперлась в ее сфинктер, заставляя его рефлекторно сжаться. «М-Микото… не томи…» — ее голос дрожал, но это была не мольба, а нетерпеливый, властный шепот, полный ожидания. Ухмылка тронула идеальные губы Микото. «Как скажешь, моя ненасытная.» И она вошла. Одним резким, мощным толчком, который заставил Кушину вскрикнуть — коротко, резко, почти по-звериному. Ее тело выгнулось, ноги инстинктивно обвились вокруг спины подруги, впиваясь в нее, пытаясь принять всю эту невероятную длину и толщину. Микото вошла до самого основания, ее лобок с глухим стуком встретился с плотью Кушины. «Ками… так… глубоко…» — выдохнула Кушина, ее пальцы впились в шелк простыней, бессильно сминая его. Но Микото уже не слушала. Ее бедра пришли в движение. Сначала — медленно, размашисто, позволяя Кушине прочувствовать каждый прожитый сантиметр, каждое растяжение, каждое движение внутри ее самого сокровенного места. Затем ритм ускорился. Стал жестче, безжалостнее. Каждый толчок был точным ударом, от которого по телу Кушины пробегали судороги наслаждения. «Нравится?» — Микото наклонилась ниже, ее губы нашли ухо Кушины, а зубы слегка сжали мочку. «Ты так хотела быть сверху, так хотела владеть… а теперь вся трепещешь подо мной, принимая меня. Ты вся моя.» Кушина не отвечала словами. Ее ответом был долгий, прерывистый стон, когда Микото мастерски сменила угол, и следующий толчок пришелся прямо по ее простате, посылая в мозг ослепительную вспышку белого света. «Да… вот так! Именно там!» — ее голос сорвался, когда пальцы Микото впились в ее бедра, оставляя на белой коже алеющие следы собственности. ________________________ За дверью, в темноте коридора, Наруто все еще стоял, прижавшись лбом к прохладной стене. Его дыхание было прерывистым и хриплым. Он слышал все: каждый влажный шлепок, каждый сдавленный стон своей матери, каждый властный вздох Микото. Его рука судорожно сжимала его собственный, болезненно возбужденный член, но он не решался прикоснуться, парализованный стыдом и порочным восторгом. Его мать, всегда такая властная и недосягаемая, сейчас стонала под другой женщиной. И этот звук, полный абсолютной потери контроля, сводил его с ума сильнее любого приказа. Он не мог уйти. Он был пригвожден к месту этим зрелищем, этой симфонией власти и подчинения, в которой он не имел ни малейшей доли. ________________________ Ритм, заданный Микото, стал не просто быстрым — он стал яростным, неумолимым. И в этот миг, запрокинув голову, Кушина мельком увидела его. В узкой щели между дверью и косяком, в темноте коридора — два сияющих от ужаса и возбуждения глаза. Сына. И тут ее осенило. Он смотрит. Мой хороший, послушный мальчик. Дверь... я ведь не закрыла ее до конца. Не случайно. Инстинкт? Желание, чтобы кто-то видел наше с Микото падение? Или... расчет? Стон Микото, слившийся с влажным шлепком их тел, вырвал ее из размышлений. Но мысль уже пустила корни, ядовитая и сладкая. Пусть смотрит. Пусть видит, что его мать не только его богиня. Она — женщина. Существо из плоти и крови, которое можно прижать к матрасу и заставить кричать от удовольствия. Пусть ревнует. Пусть боится. Пусть возбуждается от этого страха. Это привяжет его ко мне еще сильнее. Каждый наш с Микото стон вобьет в его сознание еще один гвоздь преданности. И тогда Кушина не просто застонала. Она вложила в свой стон всю театральность, на какую была способна. Она заломила руки, выгнула спину, позволила Микото увидеть маску экстаза на своем лице — маску, предназначенную не только для подруги, но и для того, кто прячется в темноте. Это был спектакль в двух актах, и оба зрителя — и Микото, и Наруто — были ее пленниками. Видя, как лицо Кушины искажается от нарастающего экстаза, ее фиолетовые глаза теряют фокус, Микото решила добить ее. Она приподняла корпус, опершись на одну руку, а другую опустила между их тел. Ее пальцы, скользкие от пота и смазки, уверенно обхватили основание гигантского, тугого члена Кушины. «Давай, Кушина, покажи мне всё,» — ее голос прозвучал хрипло и властно. «Кончай вместе со мной. Я хочу чувствовать, как твое тело разрывается от наслаждения.» Ее ладонь начала двигаться в идеальном ритме с ее бедрами. Каждый раз, когда она вгоняла себя вглубь, ее пальцы резко, уверенно скользили снизу вверх по напряженному стволу Кушины. Это была двойная атака — изнутри и снаружи, лишающая последних остатков контроля. Кушина не могла больше сдерживаться. Ее стоны перешли в непрерывный, хриплый вопль. Ее ноги судорожно сжались вокруг Микото, ее собственный член пульсировал в такт этим двойным ударам, выделяя обильную смазку, которая делала хватку Микото еще более скользкой и жгучей. «М-Микото! Я… я сейчас…» — ее предупреждение сорвалось на полуслове, утонув в волне накатывающего оргазма. Тело Кушины затряслось в мощнейших конвульсиях. Ее внутренности судорожно сжались вокруг члена Микото, выжимая из него ответную реакцию. Одновременно ее собственный член пульсировал в руке подруги, выплескивая густые, жемчужные струи спермы на ее живот и грудь. Это стало сигналом для Микото. С низким, победным рыком она вогнала себя в Кушину до предела, ее собственное тело выгнулось в дугу, и горячие волны ее семени хлынули внутрь, смешиваясь с соками подруги. Они застыли в немом крике, соединенные в пике взаимного уничтожения, их тела, облитые потом и спермой, на мгновение полностью принадлежали только животному экстазу. ________________________ За дверью Наруто, наконец, выдохнул. Его колени подкосились, и он медленно сполз по стене на пол. В ушах звенело, а в штанах была влажная, липкая полоса. Он сидел в темноте, прислушиваясь к затихающим стонам и тяжелому дыханию из спальни, чувствуя себя абсолютно опустошенным, униженным и странно… освобожденным. Границы его мира были безжалостно перечеркнуты, и он остался один на один с этим новым, пугающим знанием. ________________________ Тишину, густую и тяжелую после бури стонов, разорвал хриплый, довольный смех Кушины. Он был таким же уставшим и настоящим, как и все, что было между ними этой ночью. «Черт… Я забыла, каково это — выкладываться по-настоящему,» — просипела она, запрокидывая голову на подушку, ее грудь тяжело вздымалась. Микото повернула к ней голову, и на ее идеальных, алых губах дрогнула тень утомленной, но довольной улыбки. «Это потому что ты привыкла к пассивному сопротивлению,» — ее голос был низким и немного хриплым. «С твоим мальчиком не нужно прилагать усилий. Он просто… принимает.» Кушина фыркнула, смахнуя влажную прядь с лица. «Не ревнуй. У тебя был свой шанс.» «Упущенный,» — Микото закрыла глаза, ее черные ресницы легли тенями на фарфоровые щеки. Но затем она снова открыла их, и в темной глубине вспыхнул знакомый огонек. «Но, кажется, не навсегда. Саске… начинает проявлять интерес к моему новому… парфюму.» В ее голосе прозвучала та самая, знакомая Кушине до боли, хищная нота. Та, с которой все их безумства и начинались двадцать лет назад. Нота охотницы, учуявшей добычу. Кушина ничего не ответила. Она просто протянула руку через пространство простыни, пропитанной их запахами. Их пальцы — липкие от пота, спермы и дорогого парфюма — сплелись в немом соглашении. Никаких слов больше не было нужно. Дверь в коридор по-прежнему была приоткрыта на ту же, красноречивую щель. Где-то в темноте дома, в своей комнате, пытался уснуть ее сын, ее «цветочек». А здесь, в ее спальне, лежала ее подруга, ее равная, ее вечная соперница и союзница. И в этой странной, извращенной, но идеальной геометрии ее власти не было ни единой трещины. Была только бесконечно длящаяся ночь и тихий шепот новых возможностей.