Пять требований

В дни, когда все совсем валится из рук, хочется, чтобы кто-то пришел, пожалел, погладил по голове и сказал: «Ты молодец, Чонгук, ты справляешься». Хотя в целом все, чего Чонгуку можно ждать, это разве что того, что придет вечно злющий Мин Юнги и в очередной раз начнет выносить мозг по поводу того, что он снова травмирует бедного-несчастного Тэхёна. Тэхён, если что, травмированным совсем не выглядит — скорее, наоборот, вполне себе довольным, залипающим на мрачный вид за окном, пока Чонгук спокойно себе перемешивает рис с консервированными овощами в сковороде и молится, чтобы мир просто взял и в одночасье рухнул. Хотя он, конечно, в какой-то мере и правда рухнул. В детстве Чонгуку больше всего на свете нравились фильмы про зомби: можно было представить себя каким-нибудь крутым отцом, который спасает свою беременную жену, удерживая дверь в поезде, чтобы она и парочка еще таких же несчастных спаслись; или крутым химиком, который — ради все еще беременной жены — готов весь мир перевернуть и создать лекарство. Или — что еще круче — спецназовцем, который на раз-два разносит этих самых зомбаков, ничего не боится и является во влажных снах каждой второй девчонки. Ладно, с девчонками Чонгук немного привирает просто потому, что они ему в целом никогда особо не нравились. Тем более что сейчас Чонгук не мечтает стать спецназовцем — ему вполне достаточно держать себя в форме и создавать угрожающий вид своим не самым приветливым лицом. Впрочем, фильмы о зомби перестали привлекать еще в глубоком детстве, оставшись просто в памяти как несбывшаяся мечта показать себя, когда в мире все будет совсем тяжело и мрачно, а сейчас эти мечты кажутся еще более мрачными и пророческими. И дело даже не в том, что Чонгук не может показать себя, как ему хотелось, вовсе нет. Дело в том, что это просто стремно, когда люди сходят с ума и начинают жрать друг друга направо и налево, а он обладает достаточными мозгами, чтобы помочь им перестать, но застрял в богом забытой лаборатории с еще одним таким же способным все это остановить, но, вот же ирония, этот способный не помнит даже гибридизацию молекулы воды. — Как тебя зовут? — спрашивает Тэхён за спиной. Раз в третий за последние полчаса спрашивает, и это наглядный пример того, что с ним будет происходить, если просто оставлять его наедине со своими мыслями. Честное слово, если бы у Чонгука была возможность покопаться в голове Тэхёна, он бы это сделал без зазрения совести, потому что сколько бы чертов Мин Юнги ни орал о том, что это все необратимые последствия, гиппокамп и прочее, Тэхён все еще забывает все только после определенных вопросов и, что вполне вероятно, после определенных мыслей, к которым он приходит после этих самых вопросов. А вот если их избегать… — Мое первое требование, — голос немного хриплый, усталый и в край задолбавшийся, потому что Чон Хосок с утра хоть и не плюнул в рожу, как обычно порывается, но вполне себе ясно дал понять, что завтрак, обед и ужин на Чонгуке, а еще на Чонгуке в этот день Тэхён. Суббота все-таки. Они таким образом просто пытаются забрать у него возможность хоть как-то с Тэхёном контактировать, но хрена с два Чонгук просто так сдастся, — смотри только на меня, ни на что даже не думай отвлекаться, — косит взгляд на Тэхёна, а тот косит свой на Чонгука в ответ и привычно хмурится. — Второе требование: слушай только меня, а Мин Юнги и вовсе игнорируй так, будто он тебя проклянет, если ты просто подышишь в его сторону. Третье: говори только со мной, понял? — Кто такой Мин Юнги? Чонгук невозмутимо пересыпает готовый рис по салатникам, пожимая при этом плечами: — Понятия не имею, я выдумал это имя только что. — Чего?.. Иногда Тэхён не раздражается, а просто теряется, и это самое сложное. Возможно, с таким его состоянием можно связывать усталость, недосып и прочее, но если он начинает просто тупить, с ним становится просто невозможно разговаривать. Вопрос на вопросе, и даже вытянуть из него толком ничего не получается — просто закрывается и молчит, пробуривая в лице Чонгука марианскую впадину. Самые отвратительные дни, и отвратительнее только то, что именно сегодня он настолько безбожно тупит. Чонгук закатывает глаза и перекладывает часть риса в тарелку и ставит перед Тэхёном. — Жри, — та громко стукается о стол, отчего вышеназванный морщится, как он всегда морщится на любого рода шум, который издает Чонгук. — Шведского стола не будет. Есть только рис. Чай хочешь? Сам Чонгук снова подходит к плите и ненадолго замирает, думая над тем, чтобы ему еще такое приготовить и как удержаться от того, чтобы не насыпать туда яду. Или лучше стоит вообще попозже снова заняться готовкой, а то ведь реально не сдержится и отравит тут всех. — Я бы и сам мог приготовить, — возможно, Тэхён просто по-своему трактует раздражение Чонгука, и если бы последний был чуть более совестливым, обязательно почувствовал бы укол вины за то, что выливает все свое раздражение на не виноватого в этом раздражении человека, но ему все еще насрать. Тем более что раздражение в случае Тэхёна — это вообще единственный верный путь к тому, чтобы хоть как-то расшевелить его закостеневшую память. — Дорогой мой эксперимент, — бубнит под нос, принимаясь хлопать шкафчиками в поисках остатков лапши, — после того, как ты чуть не спалил всю кухню, пока просто пытался пожарить яичницу, я тебя никогда в жизни больше к плите не подпущу. — Не было такого, — огрызается Тэхён. Чонгук замирает. Оборачивается. Тэхён злобно перемешивает палочками рис и поглядывает так, будто вполне себе сейчас эти самые палочки в рогалики скрутит. — Было, — настаивает Чонгук, — я заливал водой горящую конфорку, пока ты стоял в сторонке и невинно улыбался. Глаза у Тэхёна сужаются, и палочки противно скрежещут по дну, создавая тонкий, действующий на нервы звук. Как будто отомстить так пытается. — Не было, — упрямится, распаляясь, — я просто спалил намеренно сковородку и принес в таком виде, не придумывай. Чего?.. Чонгук обескураженно выгибает брови: — Что ты сказал? — Говорю, хватит нести чушь, не было такого, — нехотя повторяет Тэхён, — нормально я готовлю. У меня мать работала на двух сменах, когда я в школе учился, а брат постоянно в университете пропадал, и я на всю семью готовил. Та-ак. А вот это что-то новенькое. Чонгук не просто удивляется — скорее давится воздухом, а потом в два шага преодолевает расстояние между ним и Тэхёном, угрожающе нависая сверху, вглядываясь в темный зрачок. У Тэхёна он расползается еще шире, стоит дыханию Чонгука коснуться щеки. Красиво. — Тогда какого хуя ты мне весь мозг вынес тем, чтобы я и на тебя готовил, повар ты наш великий? — Я даже имени твоего не знаю, а ты меня про еду спрашиваешь. — Яичницу намеренно спалил, говоришь? — Чонгук не отстает. Жаль, у Тэхёна ни хвоста собачьего нет, ни ушей, он бы с удовольствием и за них бы подергал, чтобы его уже наконец-то куснули. — Да, намеренно, — фыркает Тэхён, — надо же мне было тебя убедить в том, что я не умею готовить. Просто поразительно. Чонгук аж оседает на стул рядом, не успев прикрыть рот от шока. — Ты охуел, что ли? На кой черт тебе притворяться, что ты не умеешь готовить? Тэхён невозмутимо хватается за палочки и начинает есть. Ну да, конечно, вспомнил про еду! Очень вовремя! Самая мерзкая его привычка, которая доводила до бешенства еще тогда, когда все с этим неповторимым гением было нормально. Как не хочет отвечать на вопрос, так сразу находит себе невероятно важное дело, которым нужно заняться прямо сейчас. И если забрать у него из рук реагенты нельзя было, то тарелку с едой — вполне себе. Чонгук, по крайней мере, так и поступает: двигает себе чашку с рисом. — Отдай, — тут же принимается бороться за нее Тэхён. — На вопрос ответь. — Я сказал, что не помню. — Да мне похуй, помнишь ты или нет. Тэхён пытается выткнуть ему палочками глаза. Это тоже у него привычка такая, но новая — раньше он был более сдержан и, возможно, делал это только мысленно. Кровожадности ему всегда было не занимать, но Чонгук уже давно научился молниеносно уворачиваться. — Чонгук, блять, — ворчит Тэхён, — как же ты достал. Отвали со своими вопросами, у меня голова от тебя раскалывается. Чонгук сильнее сжимает ему колено. — Твою мать, придурок! Больно! — На кой черт ты притворялся, что готовить не умеешь? — Да ты вкусно готовишь! — психует Тэхён, в итоге бросая палочки на стол. — Я хотел, чтобы ты приготовил мне, иначе… — запинается, удивленно округлив глаза. И тут же отворачивается: — Я просто не умею, как ты. Доволен?! Его негодующий крик замирает в воздухе. Чонгук недоуменно моргает. Медленно отпускает колено. Чего вообще? Нет, в общении с Тэхёном, даже таким покореженным, с рыбьей памятью, все еще каким-то образом умудрялось вылезти что-то новое, что внезапно вспыхивало в памяти, а потом выливалось на Чонгука волной негодования. Так, например, он случайно выяснил, что наушники Хосока не просто потерялись, а были выкинуты злым и недовольным Ким Тэхёном за то, что владелец этих затычек, собственно, вечно затыкался и не слышал, как ему орут с другого конца коридора. И тем более никогда не выполнял просьбу оставить одно ухо свободным. Чонгука тоже это бесило до трясучки, и он только лишь поэтому не стал сдавать Тэхёна с потрохами. Да и неважно это уже. Не сейчас и не в их ситуации. А теперь что?.. Тэхён всегда добивался того, что ему нужно, и методами не всегда честными, но оттого и особо изобретательными, особенно если он при этом не хотел произносить свою просьбу ртом. Юнги, наверное, до сих пор не понимает, что очищал все колбочки и пробирки за Ким Тэхёном не потому, что тот рукожоп, когда устанет, и все разбивает, а лишь потому, что было лень. Но… ради еды Чонгука? Вот же хитрожопый засранец. И даже злиться толком не получается. Притворился, что готовить не умеет, чтобы за него это делал Чонгук — сильно, ничего не скажешь. Теперь даже становится ясно, почему Юнги и Хосок так гаденько ухмылялись каждый раз, когда Чонгук, матерясь, жарил им обоим свинину. Тэхён ему однажды просто уголек на сковороде притащил, сказал, что это яичница и что, если Чонгук не будет готовить на них двоих, мир лишится одного гениального химика. Это можно было бы счесть за угрозу, но, благо, Чонгука Тэхён вроде как не планировал заставлять есть свою стряпню, но планировал заставить готовить эту стряпню на двоих. Все еще хитрожопый засранец. Чонгук еще тогда чуял, что что-то в этом точно не так, а сейчас молча проглатывает все свои размышления и просто пододвигает Тэхёну чашу с рисом. Тот что-то злобно ворчит под нос и так же молча принимается есть. Если не знать его достаточно хорошо, то можно подумать, что он просто зол до чертиков, но Чонгук не обманывается, оттого и сильнее удивляется. Нет, это правда что-то новенькое. Тэхён смущен. Это прекрасно видно в первую очередь по его поджатым губам и чуть съежившимся плечам, как будто пытается казаться меньше, чем он есть, по вспыхнувшим скулам — едва заметно, и можно было бы списать на жар или духоту на кухне, готовил же, но что-то как-то быстро Тэхён покраснел для того, кому душно на кухне. Это то ли приятно, то ли обескураживает. Чонгук не находится с тем, какую эмоцию испытывать, оттого и просто хмурит брови, молча наблюдая за тем, как Тэхён поглощает рис. Таким он был только один раз, и… И нельзя вот об этом думать вообще. Нельзя-нельзя-нельзя. Плохо от этого осознания. — Ты все сможешь, Чонгук. Не бойся. И не верь никому. Нельзя-нельзя-нельзя. — Настолько вкусно? — Чонгук трясет головой, заставляя себя сфокусироваться на Тэхёне. В груди даже загорается что-то очень похожее на гордость. За самого себя, конечно же. Тем более что он тут единственный, кто в состоянии сделать что-то посложнее обычного риса, заправленного консервированным тунцом или овощами. От стряпни Хосока в целом стабильно блевать хочется, но никто на нее не пожалуется, а стоит Чонгуку хотя бы раз что-то пересолить… В такой ситуации ждать, что кто-то похвалит его кулинарные навыки, так же глупо, как ждать, когда рак на горе свистнет. Тут скорее второй доползет и свистеть через клешни научится, чем какой-нибудь Мин Юнги снизойдет до пресного «спасибо, было вкусно». Нет, честное слово, Чонгук теперь прекрасно понимает женщин, которые жалуются на неблагодарных мужей. У него тут аж два неблагодарных мужа, а еще и Чимин, и Тэхён, который вообще хуже всех них вместе взятых. Упаси бог действительно на таких жениться. — Правда, очень вкусно, — спокойно отвечает Тэхён. Это тоже его суперспособность: чувствовать своего собеседника даже в условиях своей покореженной памяти. Чонгука иногда это бесит. Почему Тэхён в целом весь такой из себя хороший, идеальный, всем понравится, к любому найдет подход, а Чонгук плохой, раз не идет навстречу? Вообще злодей в глазах всех остальных, но, что смешнее всего, единственный, кого Тэхён всегда неизменно и без труда вспоминает, это все еще Чонгук. Наверное, вселенная так решила жестоко посмеяться над Мин Юнги. Честное слово, Чонгук ему даже не сочувствует. — Ты все сможешь, Чонгук. Не бойся. И не верь никому. Напасть в мыслях. Чонгуку тоже вредно думать ровно так же, как вредно думать и Тэхёну, и хочется окунуть голову во что-то холодное и заставить мысли заткнуться. Все, что он может сделать на самом деле, — прикрыть губы ладонью и на мгновение зажмуриться. Бесит. Свое «Чонгук, ты молодец, ты справляешься» он не услышит, как бы ни старался, но, парадокс, становится все равно легче. Тэхён ест рис, кажется, пережив свой невероятный приступ смущения, а Чонгука отпускает та страшная когтистая лапа, безжалостно стискивающая сердце с самого утра. Можно выдохнуть. Если он сейчас не возьмет себя в руки, Тэхён точно улетит мыслями куда-то не туда, забудет все на хрен, а Чонгуку потом опять собирать его рассыпанные по мозгу воспоминания и пытаться хоть что-то из них слепить. Кому-кому, а ему в этой блядской лаборатории точно нельзя расклеиваться. — Ты все сможешь, Чонгук. Не бойся. И не верь никому. Хотя иногда хочется. — А Джин где? Очень хочется. Чонгук поднимает взгляд с дурацкой тарелки с рисом и молча вглядывается в глаза Тэхёна. Они у него черные, большие, с пушистыми ресницами и крошечной, едва заметной родинкой прям по линии роста нижних, как будто баг в системе. Чонгук в целом всегда считал любые пятна на коже ошибкой в построении человека, особенно свою — ровно под нижней губой, как будто вселенная решила жестоко прикольнуться и поставить ему идеально ровный круг идеально посередине, рай перфекциониста. Впрочем, баг системы на лице Тэхёна выглядит хаотично и забавно, как будто машина проехалась и окропила лицо грязными каплями, а те застыли родинками. Только грязные капли машин — это в целом не очень красиво, а у Тэхёна… к сожалению, красиво. Скорее даже мило. Его лицо в целом приобретает милые черты, когда он не хмурится, а улыбается. Еще милее он становится только когда изо всех сил пытается делать вид, что не при делах, но сейчас он скорее изо всех сил пытается проникнуть в голову Чонгука и всматривается в глаза так, что становится не по себе, что он действительно умеет читать мысли. — Спит, наверное, — небрежно ведет плечом Чонгук, отворачиваясь, — весь день вчера ныл, как же его заебал Хосок и его неумелая стряпня, а потом разочарованный и голодный свалил спать. Ты думаешь, почему я с утра на кухне торчу? — Ему, наверное, не просто стряпня Хосока надоела, — задумчиво отвечает Тэхён, и Чонгук невольно опускает плечи. Никогда не вспоминает. Совсем. Верит на слово, вот же идиот. Хочется стукнуть его и заорать, а потом становится на мгновение хорошо от того, что он все-таки не вспомнил. Чонгук не уверен в том, что готов к реакции Тэхёна, когда он поймет, что его родной брат давно погиб, — а просто рис. Он ненавидит есть одно и то же. Тем более что он реально осточертел, как бы вкусно ты ни готовил, — тут он опускает взгляд в тарелку и ковыряет рис палочками. — А ты-то че возмущаешься? Ни хрена же не помнишь, что ел. — Вчера тоже был рис, — уныло тянет Тэхён, — и позавчера. У меня желудок уже сворачивается просто от его запаха. Чонгук слабо улыбается. Подпирает ладонью подбородок: — А неделю назад я вообще-то торт готовил. Тэхён смотрит на него как на дурачка: — Неделю назад ты навел мне рис с соевым соусом и попытался накормить кимчи, придурок. — Ты сам попросил. — Я сказал тебе, что не ем острое! — Говорил, что это твое любимое блюдо. — Неправда, — он так горячо спорит, что только слушать и слушать. Это в какой-то мере даже удивительно — Тэхён и правда во многом был человеком спокойным, больше рассудительным, но не без шила в жопе. Ругался редко, а если его что-то слишком злило, он просто молча мстил. Чонгуку однажды пришлось отклеивать свои кроссовки от пола, но зато он на всю жизнь запомнил, что не стоит бубнить под руку Тэхёну, особенно если он повторяет эту просьбу больше трех раз. На четвертый он всегда выкидывает какую-то гадость, за которую потом хочется выкинуть куда-нибудь уже его. — У меня вообще нет любимого блюда, — фыркает Тэхён, сморщив нос. — Что, прям совсем? Даже из моих? — Что ты к своим блюдам привязался вообще? — Мне любопытно. Тэхён поджимает губы, сверля злым взглядом, и, кажется, опять смущается. Это прикольно. В том плане, что Чонгук вообще думал о том, что Тэхён умеет только строить либо рожу кирпичом, либо сразу шкодливую. Никаких оттенков или полутонов — только хардкор. — Пулькоги ты вкусно готовишь, — бормочет, — или я просто по мясу соскучился... — постукивает пальцами по столу. — Когда мы в последний раз его вообще ели? Ой, а вот это нехорошо. Чонгук вскакивает с места так резко, что Тэхён невольно отшатывается назад и хмурится, как-то даже панически начиная ползать взглядом по лицу Чонгука. — Доел? — вопрос риторический, потому что, очевидно, что доел, тарелка-то пустая. — Вставай, пошли. — Куда? Забавно то, что он интересуется жутко недоверчиво, но все равно ведь встает, идет. Всегда идет — иногда это радует, а иногда вызывает досаду. А если Чонгук его куда-то не туда заведет? А если погубит? Даже если не Чонгук — любой другой человек. В такие моменты больше всего на свете хочется верить, что Тэхён, даже если не помнит, то хотя бы просто чувствует, что знает человека, а не доверяется просто так. — Куда-нибудь, — досадно машет ладонью Чонгук. — Гулять хочешь? Пойдем рубить коров? Тэхён забавно щурится, делая пару шагов за Чонгуком. Никогда не отказывается от того, чтобы прогуляться — Чонгук давно заметил. Нравится, видимо, ему менять обстановку, которую все равно из раза в раз забывает. — Каких еще коров? — Как каких? Тех, что на улице, — широко улыбается Чонгук, толкая дверь спиной. Было бы славно, окажись за ней вечно недовольная рожа Юнги, чтобы съездить ему по носу, но там оказывается только пустой коридор и гуляющее по нему эхо на пару с ветром. Окно, что ли, забыли закрыть? Дверь с грохотом врезается в стену и отпрыгивает в руку сморщившемуся Тэхёну. — Ты же хотел пулькоги. — У нас нет коров. — Ты идиот? У нас целая ферма тут вообще-то. Ты лично цыплят разводил. Чимина вон как выхаживал, а он в какой-то мере и правда на цыпленка похож — волосатый, с черными глазками и желтой шевелюрой после явно не самой удачной покраски. От этой шевелюры, правда, конкретно сейчас не осталось ничего желтого — отросли новые, а старые Хосок безжалостно отстриг, но когда Чимин только-только попал в их лабораторию и таскался за Тэхёном, глядя на него во все свои черные глазки, Чонгук молча фыркал в ладонь. Тем более что сам Тэхён еще как в такие моменты походил на курицу-наседку. — Это ты идиот, — Тэхён возмущается. — Какая ферма? Какие цыплята? Чонгук кусает губу, чтобы не улыбнуться. — Какой заяц, какой орел… — бормочет под нос. В какой-то мере он и правда напоминает себе этого ни рыбу, ни человека, а еще в полной мере понимает, как сложно забалтывать человека. — Насмерть убитые, как прыгнут куда глаза глядят, аж на ту сторону стены, которую не перелететь, не перебежать, из которой суп вышел, на который тень от Юнги упала и цыпленка убила, хоть цыпленок-не цыпленок, а Чимин. Тишина. Тэхён замирает на месте, тем самым вынудив остановиться и Чонгука, и как-то даже беспомощно вглядывается в его лицо. Выражение у него сложное, с тенью усталости, и Чонгук, честное слово, понятия не имеет, от чего Тэхён вообще может уставать с учетом того, что он практически целыми днями ничего не делает. Вероятно, носить свои умные мозги — та еще задачка. Когда-то давно Чонгук с этого бесился, а сейчас надеется, что этих мозгов и правда достаточно, чтобы Тэхён не счел Чонгука сумасшедшим, как бы он ни был близок к этому в действительности, а вспомнил, что это просто мультик. Потом Тэхён все-таки смеется. Кажется, вспоминает. — Ты мне эту хрень показывал только ради этого момента, да? Точно вспоминает. — Это не хрень, — Чонгук тут же горячо отрицает, — а гениально спланированный бред. Ты точно так же разговариваешь. Он даже мультик этот Тэхёна усадил посмотреть просто ради того, чтобы тот осознал то, как он звучит, когда, запинаясь через слово и глотая половину букв, пытается рассказать о том, что за гениальная идея посетила его голову, пока чудовище должно было мирно отсыпаться. Его мозги даже ночью работали — и это действительно жутко, пусть перестанут. — Я не так разговариваю, — Тэхён сужает глаза, сложив руки на груди, — твои проблемы, что ты не можешь строить причинно-следственные связи. — Сказал человек, который забывает все каждые пятнадцать минут. Чонгук косит взгляд на часы. Хотя Тэхён уже как полчаса помнит. Это, если что, не прогресс, а скорее среднестатистический результат. Обычно мысли и внимание Тэхёна становится тяжелее удерживать после сороковой минуты, потому что рано или поздно он начинает задумываться о вещах гораздо более важных, чем разговоры о кимчи, цыплятах и прочем, что неизменно приводит к тому, что он в очередной раз забывает вообще на хрен все. За кимчи и цыплят еще не обидно, но вот то, что он каждый раз спрашивает имя Чонгука, бесит до трясучки, честное слово. — Заметь, мои проблемы с памятью никак не влияют на мое умение понимать человеческую речь, а у тебя проблем с памятью нет, но с умением понимать — есть. — Ты всегда был таким болтливым? — Ты всегда такой мудак? — Да. Тэхён закатывает глаза. Чонгук улыбается. Улыбка эта широкая, прям на все лицо, так, что мышцы болят, и Хосок очень часто от нее шарахается и явно хочет перекреститься каждый раз, но сдерживается. Не плюется кислотой — уже славно. Дверь на улицу распахивается гораздо более трудно — ветер сопротивляется. Он же обволакивает мигом заледеневшее тело, и Тэхён ожидаемо ежится: — Куртку дай мне. — Твою куртку сожрали цыплята. — Да нет никаких у нас цыплят! — повышает голос. — Что ты, блять, к ним прицепился? Чонгук косит на него скептичный взгляд: — А что есть? — Ничего нет! Обычный пустырь вокруг лаборатории! Или вы в ее стенах новую жизнь выращивать научились? Тэхён обхватывает себя руками, а потом стопорится прям на пороге и тревожно глядит на стену перед собой, моментально замыкаясь и уходя в свои мысли. Часто так делает именно когда смотрит на эту гребаную стену, и Чонгук, вот честное слово, устроился сюда работать не для того, чтобы ребусы разгадывать, а Тэхён, парадокс, сейчас в целом представляет из себя один большой ребус. Хоть убей, не получается его разгадать. — Выходи, что встал? — приходится снова пощелкать перед его глазами пальцами. Забавно то, что раньше Чонгук так никогда не умел, а потом пришлось научиться. Даже вот во вкус вошел. — Холодно. — Потерпишь. — Да ты офигел, что ли? — Выходи давай. На улице и правда жуткий мороз. В роковой день три месяца назад на дворе был конец июля, оттого было жарко, влажно, но жутко дождливо. С самого утра хмурились тучи, завывали ветра, как будто заранее предупреждая о том, что ничем хорошим этот день не закончится, но, к сожалению, в лаборатории нет ни синоптиков, которые точно бы сказали, что это не погода, а срань полная, сидите дома, ни гадалок, которые, посмотрев на вихрастые тучи, сказали бы, что это точно плохой знак, и остановили бы то ли Чонгука, то ли Тэхёна от роковой ошибки. Хотя, зная их обоих, скорее всего, оба в итоге проигнорировали бы прямое предостережение и сделали бы по-своему. Общий порок. Тэхён ежится еще больше, неприятно передергивая плечами, и хмурится пуще прежнего, когда все-таки выходит. — Погода полное дерьмо, да? — как будто бы даже сочувствующе интересуется Чонгук. — Ага, и ты поэтому решил вытащить меня сюда без куртки. — Люблю смотреть, как ты мучаешься, — с зубастой улыбкой, — поэтому намеренно посылаю тебя на улицу, только когда там холод, голод, куча инфицированных и одна лишь смерть. — Причем тут инфицированные? — Как это причем? — Чонгук невозмутимо тянет Тэхёна за руку ближе к воротам. Тот ожидаемо стопорится, сопротивляется даже, слишком панически забегав взглядом по сторонам. — На меня смотри. На меня, Тэхён. Стена тебя не сожрет, а я — за милую душу, если ты еще хоть раз отвлечешься на что-то другое, — взгляд наконец-то ловится, но такой панический-панический, что собственная идея начинает казаться очень плохой, но Чонгук не дает себе передумать — просто прочищает горло: — Так вот, кто, по-твоему, такой плохой, ужасный и отвратительный, обманом отправил тебя в самую гущу инфицированных, если не я? Совсем забыл, что ли? — Ты что несешь? Сердцу становится легче от того, насколько скептично выгибает бровь Тэхён. — Как это что? — перекрикивая ветер, спрашивает Чонгук. — Ты думаешь, почему ты такой весь из себя покореженный? Шрам на плече потрогай. Это моих рук дело, — усмехается, — очень хотелось от тебя избавиться, а ты, вот же досада, выжил. Сейчас исправим, — кивает на ворота: — Пойдем. Тэхён тормозит. Ветер тревожно треплет его волосы, а на лице сгущаются тени, скоро польется дождь, и будет совсем точь-в-точь тот самый день, что до сих пор снится Чонгуку в кошмарах. Всем снится, одному Тэхёну — нет. — Не было такого, — упрямо отрицает Тэхён, упираясь ногами в землю. — Было-было, как сейчас помню: я говорю тебе выйти разведать обстановочку, совсем не предупредив, что ворота я открыл, во дворе куча инфицированных, от которых ты изо всех сил отбиваешься вполне себе удачно, потом валяешься в бреду еще пару недель, и вуаля, — Чонгук довольно рисует радугу ладонями, — ты там, где ты сейчас. То есть забываешь все каждые пятнадцать минут и ведешь со мной милые беседы, совсем не зная о том, что я виноват в том, что с тобой произошло. — Ты не виноват. Дождь все-таки хлынул. Он омывает с ног до головы, а Чонгук просто замирает, поджимая губы и болезненно вглядываясь в хмурое лицо Тэхёна. Шепот на его губах собирается каплями дождя, которые он слизывает кончиком языка и так же внимательно вглядываясь в лицо Чонгука в ответ. Душа как будто расплетается из плотного-плотного узла. — А кто виноват? — голос садится. — Я, — Тэхён отводит взгляд в сторону. Плохо. — На меня смотри, — Чонгук буквально цепляется за его плечи, жмурясь сквозь заливающие глаза капли воды. — Но я же все равно послал тебя во двор, полный инфицированных, — повышает голос, — ты вон как от них отбивался, настоящий хваран, таких по всей Корее искать не сыскать! — Ни от кого я не отбивался, — зато сейчас прекрасно отбивается от Чонгука и его рук, — никого не было во дворе, хватит придумывать всякую чушь! — Тэхён! Вот же черт. Чонгук на мгновение прикрывает глаза, досадно вздохнув. Ну да, конечно, кто бы мог подумать? Мин Юнги и его злая аура всегда чует, когда с его драгоценным Тэхёном что-то происходит. — Да что ты говоришь? — Чонгук ближе склоняется к лицу Тэхёна, заглядывая в темные и полные злости глаза. — Не вешай мне лапшу на уши, мой дорогой эксперимент, как ты, по-твоему, наткнулся на инфицированных, если их не было внутри? Еще как были. Целая армия! — взмахивает руками, показывая наглядно, какая там была армия. — Мы потом их из ружья отстреливали. Тэхён хмурится еще сильнее. — У нас нет ружей в лаборатории. Только пневматические. Не то, все не то. — Ну значит, вышли и топорами рубили. — Да не было их во дворе, они за стенами были. — Тэхён, ты не выходил за стены. — Выходил, — настаивает Тэхён, — ты же сам мне сказал, что Намджун приехал. Чонгук грустно улыбается, невольно кивнув. Злобная фигура Мин Юнги надвигается издалека еще более грозной тучей, чем та, что на небе. Сейчас точно начнет промывать мозг. Они тут все по очереди промывкой мозгов друг другу занимаются, ха. — Да что ты говоришь? Намджун? Тот самый, который не выходит на связь уже как полгода? Ты еще скажи мне, что он там был и поболтал с тобой за милую душу, ага. Так я тебе и поверил. — Там был не Намджун. Чонгук цепляется за Тэхёна с новой силой, впиваясь взглядом в его лицо: — А кто был? — Ты охренел его на улицу в таком виде вытаскивать?! — Юнги вырастает стеной прямо между Тэхёном и Чонгуком, с силой толкая последнего в грудь. — И к стене его тащить?! Совсем больной?! — Отвали, — только Юнги не дает отпихнуть себя в сторону — упирается. Издалека еще маячит такая же недовольная рожа Хосока, и хочется натурально взвыть от того, каким растерянным становится сам Тэхён в этот момент, и взгляд его удержать очень трудно, — отвали, блять, Мин, ты мешаешь! Ты его пугаешь, идиот! Тэхён, на меня смотри! — Это ты его пугаешь! Хосок подлетает уже с курткой, а на Чонгука глядит до того злобно, что не остается сомнений — пожалел о том, что свалил всю готовку на него. — Да отвали ты, — Юнги отталкивается в сторону все-таки ровно в тот момент, когда Тэхён свой взгляд все-таки отводит. — Тэхён, нет, стой! Подлететь к нему — ровно две секунды, еще одна, чтобы поймать взгляд — задумчивый и тревожный. В перепалки их он в целом никогда не встревает — возможно, просто не хочет в этом разбираться, возможно, думает, что Чонгук заслужил. Он же мудак самый настоящий. — Я не помню, Чонгук, — вдруг пресно отвечает Тэхён, — я был там не один, но я не помню, с кем. Хосок его все-таки оттягивает к себе. Сразу накидывает на плечи куртку, как будто вот Тэхён маленький и сам не может со всем справиться. По крайней мере, Чонгуку кажется, что именно это он читает в ужасно уставшем и на секунду погрустневшем взгляде Тэхёна. — Ты был там с Джином! — судорожно кричит, перебивая ветер и отбиваясь от рук Юнги. Тэхён как будто стекленеет после этих слов. Скорее даже белеет, замерев всем телом. Опускает взгляд в землю. Кулак Юнги очень больно прилетает по скуле. О, второй раз уже. Первый, правда, был в нос еще месяца так два назад. Или больше? Не важно. Как говорится, Бог любит Троицу, так что, может, Чонгуку надо через пару месяцев ожидать еще один такой удар. Может, тот будет контрольный. Сразу кувалдой по черепушке. Плевать. Все равно уже бесполезно пытаться что-то сделать. Чонгук оседает на землю, молча глядя, как Юнги и Хосок торопливо тянут Тэхёна за собой внутрь лаборатории. Тот, кажется, спрашивает, как их зовут. И поделом им. Поделом-поделом-поделом. — Не виноват, — Чонгук крепко жмурится, прижимая ладонь к губам. Глаза печет, как от слез, но в этих стенах плакать вообще нельзя — сразу сожрут с потрохами, а единственный, кто мог этот акт каннибализма остановить, даже не помнит о том, что на его плечи возложена такая важная роль. Да и небо и без того прекрасно заливает лицо водой так, что не разберешь — капли или слезы. Противно прилипает футболка к спине, ноет разбитая скула, ужасно холодно. А Чонгуку, надо же, хорошо, — не виноват. Какие простые два слова. Глупые. Тем более из уст того, кто забудет о том, что вообще их говорил. Но все-таки эти два слова ему были нужнее всяких «ты молодец» и «ты справляешься».

***

Тэхён старается не встревать в ссоры Чонгука и Юнги с Хосоком. Чаще всего ему, конечно, даже не дают их видеть, всегда просто отправляя его к Чимину. Но в те моменты, когда все-таки не отправляют из комнаты или к Чимину, он просто молча прислушивается к выкрикиваемым словам и задумчиво глядит куда-то в сторону. Расслаблен и равнодушен, на кота похож. У Чимина такой был, и он точно так же пялился, когда мама ругалась на отца или Чимина. Еще и лапки вылизывал. Сейчас Тэхён тоже молчит. А раньше первым полез бы всех разнимать. Он был как те самые учителя, которые не могут пройти мимо потасовки учеников. Обычно такие учителя делали выговор сразу всем, а Тэхён выбирал Чонгука и делал выговор остальным. Просто на него обычно сразу оба ругались: Хосок и Юнги. Сам Чонгук терпеть не мог, когда его защищают. И Чимин даже понимает его: это же стыдоба, когда тебя кто-то защищает. Мужчины сами могут за себя постоять. Так всегда говорил отец. Обычно Чонгук начинал прикрикивать первым, потому что не особо терпеливый, и это всегда пугало. Чонгук страшен в гневе. Просто Чимин тогда не знал, что страшнее не когда Чонгук кричит и ругается, а когда молчит. Прям как Тэхён молчит. Последний промакивает волосы накинутым на плечи полотенцем и периодически косится на размахивающего руками Юнги. Лампочка снова мерцает. Если лопнет, то засыплет осколками сразу всех. И не получится укрыть. Чимин подтягивает ноги к себе и с опаской глядит в потолок. За окном гремит гром. Чимин от этого чувствует себя в десятки раз некомфортнее, стискивает ладони между прижатыми к груди коленями и наклоняется к Тэхёну: — Хён, давай уйдем отсюда? — Ты больше вообще с ним оставаться не будешь. Юнги тоже всегда спокоен во время ссор, холоден и похож на робота. Он в целом всегда похож на робота. Или мертвеца. Кожа у него бледная, не как у корейца. В школе бы за такое точно засмеяли. У них парень тоже такой был, его все гейшей дразнили, а потом оказалось, что он болен чем-то страшным. На уроки он перестал ходить довольно скоро, а стыдно до сих пор. Но это только Чимину стыдно, одноклассники говорили, что это все враки. Может, и правда враки. Как будто бы даже хочется, чтобы так и было. Может, лампочка, если лопнет, не заденет Юнги потому, что тоже побоится. — Мне похуй, я не спрашиваю у тебя разрешения, — голос Чонгука настолько тихий, что резко контрастирует с тем, каким громким он бывает в те моменты, когда Чонгук разговаривает с Тэхёном. — Я буду. Если вы не заметили, я единственный тут, кто может его расшевелить и заставить хоть что-нибудь вспомнить. Тэхён медленно качает головой, выражая желание остаться, а потом откладывает полотенце в сторону и слабо улыбается Чимину в ответ. По глазам видно, что ни черта он при этом не понимает, с кем именно разговаривает, но хотя бы имя не спрашивает. И зачем ему оставаться и слушать всю эту ругань? Раньше было интересно наблюдать за ссорами взрослых. Особенно когда это какие-то пьяницы, которые устроили потасовку у магазина за остатки соджу. Пацаны всегда снимали на телефон, надеясь, что соберут дофига лайков. Всегда было крипово, потому что казалось, что если пьяницы заметят, ругаться начнут уже на Чимина. Хотя он даже не снимал. Чимин сглатывает липкую слюну, тяжело выдохнув, потом хватает руками влажное полотенце и принимается бездумно сминать его руками. Не хочется, чтобы Тэхён все это слушал, а он ведь слушает. — Ты не можешь быть уверен в том, что это ПТСР. — Могу. Спор заходит уже на сто раз со всех сторон обсосанную тему, и Чимин искренне не понимает, зачем снова говорить о том, в чем они никогда не придут к общему мнению. — Ты не врач! — и Хосок тоже подключается. — Ты тоже. Страшно еще от того, как при этом Чонгук глядит на Тэхёна: не моргает даже, внимательно, до вставших волосков на руках, как будто сама ссора его совсем не волнует, а Тэхён — еще как. Сам Тэхён отвечает на взгляд Чонгука вполне себе спокойным своим и только потом поджимает губы, но это кажется Чимину не более чем реакцией на слова Юнги: — Нельзя просто брать и тащить его куда тебе вздумается, ему может стать еще хуже. Тем более если это ПТСР. — Но не стало же. — Это до поры до времени, — Юнги выгибает бровь, — и я не позволю тебе довести до того, что он даже разговаривать перестанет от испуга, что ты повел его к стенам. — Ты тоже выводишь его на улицу. — Я вывожу его в хорошую погоду, а не пытаюсь спроецировать день, когда на него напали. Ты вообще понимаешь, что можешь так усугубить его травму? — Значит, теперь мы сходимся во мнениях, что это ПТСР? — Чонгук иронично улыбается. Чимин сдерживает тяжелый вздох. Лампочка как будто подает сигналы. Жаль, азбуку Морзе не знает. Вдруг просит о помощи? — Даже если это ПТСР, — а Юнги продолжает гнуть свою линию, — точнее, тем более, если это ПТСР, нельзя создавать еще более стрессовую для него ситуацию. Ты не психиатр, чтобы лечить такие заболевания, и тем более не можешь знать, как он отреагирует. — И что ты предлагаешь? — Чонгук наконец отрывает взгляд от Тэхёна, тут же вперившись каким-то даже невероятно злым взглядом в лицо Юнги: — Носиться с ним, как с ребенком, и сдувать с него пылинки, чтобы, не дай бог, ему не стало хуже? А где гарантии, что ему не станет хуже от того, что вы все просто позволяете ему и дальше все забывать? Где гарантии, что скоро он не только твое, но и свое имя не вспомнит? От стресса, что вы даже ему одежду с утра выбрать не даете, — камень в огород Хосока. — Вы вообще хотя бы раз спрашивали у Тэхёна, нравится ли ему, что вы носитесь с ним как курица с яйцом? Тэхён опускает взгляд к рукам. И опускает плечи. Обычно он ходит с широко расправленными, и Чимин вспоминает это чувство: оно всегда опускает и плечи, и голову, когда неприятно. Когда несправедливо ругают, когда издеваются, когда отказываются понимать. Чимин тревожно подсаживается ближе, чтобы опять нашептать пару слов или попросить Тэхёна все-таки уйти. Вряд ли он захочет. — Ты предлагаешь спрашивать у него мнение по поводу того, что он все равно забудет? — Хосок мрачно хмурится. Чонгук сжимает челюсть так, будто сдерживается, чтобы не вмазать Хосоку по лицу. Или Юнги. Чимин не знает, от кого точно прилетело Чонгуку по скуле, но синяк наливается яркий и жуткий. — Он помнит себя. Сколько ему лет, где он находится и что с ним происходит, в конце концов. И он взрослый человек, не лишенный инстинкта самосохранения. Или ты думаешь, что он вместо футболки с утра выберет надеть на себя колючую проволоку? От чего вы его оберегаете? От того, чтобы он не падал с беговой дорожки? Так у тебя хуево получается, держу в курсе. Чимин удивленно округляет глаза, когда Тэхён в ответ на слова Чонгука молча прикладывает пальцы к своей скуле — корочка от раны уже отпала, и там просто ровная кожа, совсем никак даже не напоминающая о том, что дней шесть назад там была небольшая ссадина после того, как Хосок не очень удачно позанимался с Тэхёном спортом. Это был первый раз спустя три месяца, когда Мин Юнги готов был убить кого-то другого, кто не Чон Чонгук, в этой лаборатории. Или, может, это он так на синяк Чонгука реагирует? — Заткнись. — Классный аргумент, во, — Чонгук вытягивает кулак с оттопыренным большим пальцем и широко улыбается на прищур Хосока. — Что бы ты ни говорил, факт остается фактом: он просто может покалечиться из-за того, что забудет все в очередной раз. И случай с беговой дорожкой — тому доказательство. — А ты думаешь, что он, зная о своей проблеме, без ваших указаний полезет заниматься чем-то опасным для его жизни? Тогда уж и в ванную с ним надо ходить, вдруг забудет, как мыться, и утопится по неосторожности? Еду ему пережевывать когда начнешь? А то вдруг, — коварно шепчет Чонгук, страшно округлив глаза, — забудет, как жевать? Он же у нас бедный, несчастный и беспомо- — Прекрати. Забавно то, как моментально наступает тишина. Даже Чонгук — и тот замолкает, а он редко это делает, когда уже распаляется. Все взгляды, как по команде, направляются на Тэхёна, а нервничает почему-то Чимин. Надо было все-таки увести его и не давать ему слушать… все эти гадости. Он не вспомнит потом, но все же… Чонгук недовольно поджимает губы, сощурившись на взгляд Тэхёна, складывает руки на груди — поза знакомая, защищающаяся. Почему-то Чонгук всегда так делал именно тогда, когда говорил с Тэхёном. Почему? — Тэхён, не слушай то, что он говорит, — Юнги со вздохом подходит ближе, чтобы потом еще подсесть ближе, опустить руку на плечо. Сам Тэхён на этот жест морщится, поведя плечом: — Он прав. — Что? — Чонгук прав, — совсем тихо повторяет, — как бы груб он ни был, он… прав. Все молчат. Чонгук, правда, при этом очень победно улыбается, и, вероятно, Хосок от этого глядит на него с еще большим раздражением. — Тэхён… ты не понимаешь, о чем гово- — И что? — нетерпеливо перебивает Тэхён. — Мнения у меня своего тоже не может быть? Я даже не помню, кто ты, — заглядывает в лицо Юнги: — Почему я должен соглашаться с тобой? Чонгука я хотя бы помню. Наверное, эти слова звучат особенно больно. Чимин не может оценить в полной мере то, как они действуют на Юнги просто потому, что привязанность самого Юнги к Тэхёну всегда была гораздо сильнее, чем… у любого в этой лаборатории, и, наверное, только тупой бы этого не заметил. Но, вероятно, действуют достаточно сильно. Рука Юнги медленно падает с плеча. Драматичная сцена. Как в фильмах. Чимин глядит, как она сжимается в кулак. Будто вот-вот рванет, как мерцающая лампочка над головой. Она еще неприятно жужжит. Не рука — лампочка. Или муха в комнате. Взгляд поднимается к потолку, но тут же опускается. Если рванет, осколки попадут в глаза. Тэхён никак не реагирует на то, что Юнги молча встает. Молча уходит. Чимин бы хлопнул дверью, и лампочка все-таки лопнула бы. Только дверью в коворкинге не хлопнешь — раздвижная, и это хорошо. Тишина виснет, когда дверь задвигается еще и за Хосоком. Чонгуку плевать. Ему всегда плевать, когда Юнги или Хосок злятся. А Юнги вообще всегда сильно злится и особенно сильно именно на Чонгука. Из-за Тэхёна. Потому что любит. Эта любовь странная и лично Чимином никогда не виданная. Даже в фильмах. Кажется, будто Юнги Тэхёна любит не так, как надо. Как родители друг друга, как Чимину нравилась Ёна из его класса, как парочки в фильмах. Разве могут так любить мужчины? Странно. Но красиво. И грустно. Как Юнги любит Тэхёна, Тэхёна никто больше тут не любит. Хотя Чимин тоже любит очень. Но все равно не так. Наверное, страшно любить того, кто из раза в раз забывает даже твое имя. Чимин поникает плечами. В том, что Хосок пошел за Юнги, тоже есть что-то страшное и неправильное. Он каждый раз смотрит на Юнги в те моменты, когда сам Юнги глядит на Тэхёна. И больше всех похож на лампочку, которая скоро рванет. Мерцает и светится, когда Юнги рядом, но жужжит и будто вот-вот лопнет, когда нет. — Зачем так ругаться, хён? — становится грустно просто от того, что они снова разругались в пух и прах. Того, что Тэхён не помнит о том, что это его роль — встревать в эти ссоры и мирить всех угрозами, что он подмешает кому-нибудь слабительного в напиток, «чтобы срали не ртами, а жопами, раз так хочется». Что он просто отводит взгляд всегда, когда больше всего нужно, чтобы он смотрел, а когда вмешивается, делает это так, что все ругаются еще пуще прежнего. — Мин остынет, и все будет нормально, — Чонгук отмахивается. Говорит со знанием дела, всегда так происходит. Юнги в целом отходчивый, и единственное, что у него действительно не отходит, — это его ненависть к самому Чонгуку. Иногда становится страшно, что однажды он не выдержит, и зарежет Чонгука ночью. Что тогда надо будет делать Чимину? — А ты чего такой зашуганный? Не на тебя же орали. Ну да, на Чонгука орали. Чимину в целом всегда кажется, что он единственный, кому тут Чонгука просто бесконечно жаль. Хотя ему, наверное, вообще всех жаль и всех по разным причинам. — Как тебя зо... Тэхён бубнит окончание своего вопроса в руку Чонгуку, тут же недовольно на него покосившись. Чимин замирает, и в груди больно стучит сердце. Успел. Не спросил. Хуже вопросов из контрольных только те, которые задает Тэхён. А он, вероятно, почувствовал, что теперь уже можно нормально поговорить и выяснить что-то, что необходимо вечно все забывающему ему, и, наверное, оттого и глядит на Чонгука в ответ, недовольно выгнув бровь. Сам Чонгук скорее веселится. — Помнишь, я про цыплят говорил? — то, как его голос привычно становится на пару тонов громче, уже даже не удивляет. — Вот, — тычет рукой в Чимина, — цыпленок самый настоящий. Но не проси приготовить из него рагу, я каннибализмом не промышляю. И только после этих слов убирает руку с губ Тэхёна. — Не помню, — тот ворчит, а Чимин весь вспыхивает. Нет, Чонгук давно его так в шутку называл, еще когда волосы… были этого противного желтого оттенка, но слышать это прозвище сейчас так странно. Как будто десятилетия прошли с момента, когда все было хорошо. Еще более странно вообще оценивать время, в которое они жили и живут, как «хорошо». Не может быть хорошо, когда люди жрут друг друга направо и налево, а Чимин все-таки понимает, что даже когда они жрали друг друга полгода назад, но Тэхён все помнил, Чонгук не бегал кругами вокруг лаборатории с криками, Юнги не давился этими криками по ночам, а Хосок — во время ссор, было очень хорошо. Сейчас — ужасно. — Ну вот теперь помнишь, — потом взгляд Чонгука ловится зрачками Чимина, и становится вдвойне неуютно от того, что он что-то задумал, по лицу видно: — Ты как? Не хочешь прогуляться? Погода то, что надо. Чимин неуютно косится на окно. Вихрей ветра за ним не видно, но видно, как стучит по стеклу дождь. И слышно. Бам-бам-бам. Как в барабаны на тех самых обязательных традиционных представлениях, которые приходится посещать в школе. Тэхён, когда Чимин только попал в лабораторию, всегда шутил, что он настолько худой, что растворится под дождем. Чимин скорее оглохнет. — «То, что надо» для чего? — возмущается Тэхён. — Чтобы наложить на себя руки? Не надо никуда его тащить, заболеет еще. — Да не заболеет, — Чимин только и успевает, что переводить взгляд с одного на другого, пока они перебрасываются фразами. — У него вон какой иммунитет крепкий. Вообще никогда не болел. — Не болел?! Да я чуть не поседел сидеть у его кровати в попытках ему температуру сбить, ты совсем сбрендил? В груди больно замирает сердце. Чонгук очень довольно улыбается, на мгновение скосив взгляд на Чимина. В нем все еще видится что-то шкодливое, как у одноклассников, когда они задумывают как напакостить учителю: кинуть огрызок ластика или пережеванную бумажку. — Какого ребенка? Ему вон аж пятнадцать, вполне себе дееспособный человек! В отличие от некоторых, — да, улыбка у него точно гаденькая. Чимину уже не пятнадцать… Взгляд уводится к лампочке. Похоже на свечу, что вот-вот потухнет под порывами ветра. Мерцает-мерцает-мерцает. Ужастик самый настоящий. Их Чимин всегда боялся. — Ты в своих же показаниях расходишься. То дееспособный, то недееспособный, — Тэхён ворчит, поворачиваясь всем телом к Чимину: — Чимин, если он тебя под предлогом того, что ты уже взрослый человек, будет подбивать на то, чтобы за стены выйти, шли его лесом, ясно? Он вообще придурок, с такими вредно для мозга разговаривать. — Ой, да кто бы говорил. Дальше диалог просто перестает достигать слуха. В ушах закладывает от того, как быстро и внезапно начинает колотиться сердце, и Чимин даже не успевает толком среагировать — только чувствует, как слезы моментально скатываются к губам, а потом с выдохом поддается навстречу Тэхёну. Тот все спорит о чем-то с Чонгуком, наверное, изо всех сил пытается убедить в том, что Чонгук вообще тварь последняя на земле. Хотя в этом чаще всего его пытается убедить Юнги. Или Хосок. — Хён. Тэхён замолкает. Слышит, наверное, что с голосом все не в порядке, хотя Чимин изо всех сил старался сделать так, чтобы он хотя бы не дрожал. — Ты чего? — взгляд его неумолимо смягчается. Так знакомо-знакомо, что в груди становится совсем больно. Так больно, как будто по-настоящему. Как обжечь руку или порезаться. В последнее время часто так болит. — Чимин? Ты меня помнишь? Вопрос прикусывается вместе с кончиком языка, а Чимин молча стискивает Тэхёна поперек груди, доверчиво прижавшись виском к плечу. Тепло-тепло, Тэхён в целом весь такой: большой, мягкий, очень добрый, с широкими ладонями, которые совсем немного растерянно поглаживают спину, и ласковыми улыбками. Чонгуку он так никогда не улыбался, не улыбался и Юнги, и Хосоку, и Чимин никогда не говорил вслух о том, что очень гордился тем, что выбил для себя что-то свое. У Тэхёна вообще для каждого было что-то вот такое свое, но проблема в том, что в последние три месяца он разве что закатывал глаза из своих старых привычек, и то — только с Чонгуком. Возможно, потому что Чонгук вообще тут самый особенный, но каждый раз, когда Чимин думает об этом, всегда невольно вспоминает то, как Тэхён совсем честно и серьезно сказал, что для него тут каждый особенный. По-разному. И Тэхён тут для каждого особенный. Тоже по-разному. Юнги по ночам кричит в подушку от этой особенности, Хосок от нее придумывает новые имена и всегда надеется, что Тэхён хотя бы раз засмеется, Чимин от нее ненавидит собственное имя. Повторять его тому, кто заменил и отца, и мать просто так потому, что захотел, и потому, что достаточно широкое сердце для этого, всегда больно. — Ничего, — смех получается сопливым и хлюпающим, — я просто скучал. А Чонгук от этой особенности пытается сделать вид, что его сердце и вполовину не такое же теплое и доброе, как у Тэхёна. Его взгляд ловится за мгновение до того, как сам Чонгук отводит его к окну, довольный и мягкий. Чимин жмурится, крепче прижимая висок к плечу Тэхёна. — Ты меня пугаешь. Тебя Чонгук как-то обидел? Чимин? Чего ты смеешься? Отвечай. Он, наверное, единственный, кто знает, что это не так. Доброе. Еще как доброе. Как бы Чонгук ни пытался убедить всех в обратном.