Пять требований

В дни, когда портилась погода, Тэхён больше всего на свете любил залечь в кровать с какой-нибудь книжкой наперевес и забыться в выдуманных мирах, лишь бы не возвращаться в унылую мирскую серость, не сидеть среди таких же, как и он, усталых учеников, тоскливо наблюдающих непогоду за окном и, возможно, мечтающих о том, чтобы наконец пришла весна. Делать так, увы, получалось далеко не всегда, школу пропускать было нельзя, врать о недуге тоже не особо хотелось, оттого и гораздо больше ценились такие дни в какие-нибудь выходные, когда можно было абсолютно легально забыться в книжке. Больше всего Тэхёну нравились про путешествия по другим мирам: какой-нибудь никчемный, ничего из себя не представляющий человек попадает в мир совершенно иной, магический, волшебный-волшебный, и там начинает свою жизнь заново: захватывает трон или, может, находит любовь всей своей жизни — такие он глотал всегда томами. Легче было представить, что и у него сбежать однажды получится. Джин, правда, никогда Тэхёна никчемным не считал, но ему-то и не понять было — взрослый же. Это Тэхён в его пятнадцать испытывал острое чувство несправедливости и абсолютное бессилие вкупе с обидой на весь мир, но мама на его обиду всегда тепло улыбалась и просила не бояться. Тэхён и не боялся — он был в ужасе. Страшная болезнь висела как дамоклов меч над головой, и вовсе не у матери — у Тэхёна. Быстро сменялись календарные дни, грустно разводили руки в стороны врачи — чудесного лекарства они пока, увы, совсем не изобрели. Оттого и слаще казались фантазии о мирах совсем иных, где можно все и по щелчку пальцев, только захоти. Джин говорил, что это глупости, Тэхён никогда не спорил и втайне мечтал. Всегда мечтал — это единственное, что не смогла отобрать у него жуткая болезнь мамы. И Джина не смогла отнять. У Тэхёна, наверное, только он и мечты и остались. Совсем далекие мечты, где можно представить, что люди не умирают, что не жрут друг друга, что счастливы дети, что счастливы взрослые, нет войн, обид, ссор. Какая-нибудь таинственная планета или просто город, где все любят, все любимы и все счастливы. Наверное, даже если бы такой и существовал, людей бы просто туда не пустили. У них есть великая сила разрушать, и Тэхён в полной мере чувствует ее давление, когда Леголас раздраженно дергается, кидая столь недовольный взгляд на незнакомого парня в дверях, что становится страшно, что разрушит что-нибудь. Возможно, этого парня. Такой… эмоциональный. Каждое малейшее изменение сразу отражается на его лице. Почему-то в этот момент особенно сильно хочется взять книгу и спрятаться где-нибудь, чтобы помечтать. В его новом мире Тэхён точно не будет забывать лица родных и близких, сколько прошло времени, огромный кусок своей жизни под названием университет и непонятное количество дней, недель, месяцев или годов, что он провел в этом состоянии. Сколько вообще прошло времени? Как же страшно спрашивать. — Я сказал, что сейчас не могу, — у Леголаса приятные черты лица, мягкие, а улыбка, с которой он встретил явно растерянный взгляд Тэхёна, была настолько светлой, что ему даже ненадолго удалось разогнать эту бушующую непогоду за окном. — Блять, это на пять минут. Серьезно? — Попроси Юнги. Новые имена Тэхён откладывает в голове моментально и почему-то всегда надеется, что надолго, но, судя по тому, что лицо парня в дверях кажется совсем незнакомым, это все-таки ненадолго. Становится противно. Сколько прошло времени? Что с ним произошло? Может, стоит спросить? — Он занят. — Ну все, — Леголас пожимает плечами, — иди один. Сейчас он не кажется мягким и светлым — одна сплошная чернильная ненависть, аж мурашки по коже. Хочется сказать ему что-то такое, чтобы заткнулся и перестал распылять по воздуху свое раздражение, а парень в дверях, получивший эту самую дозу раздражения в лицо, на секунду замирает, будто бы застигнутый врасплох. — Серьезно? — голос его звучит внезапно совсем тихо. — Один? Так тихо, что приходится даже прислушиваться, и Тэхён невольно ерзает на стуле, обратив весь свой хмурый и немигающий взгляд на притихшего парня. Красивого, впрочем. Волосы растрепанные, волнистые, крупными вихрями обрамляют лицо, а глаза такие… грустные, похожи на две необратимые бездны, черные дыры, которые все пытаются исследовать ученые, звезда, вывернутая наизнанку, оттого и сияет откуда-то совсем из глубины. Контрастной на фоне этих больших, красивых глаз, кажется улыбка — нервная, слабая, одни уголки губ чуть вздергиваются вверх, но тут же опускаются. Плечи с ними. Становится некомфортно. Кажется, будто так совсем быть не должно. Они знакомы? Кто это? Неприятное ощущение. — Да в чем проблема? На этот вопрос незнакомец уже не отвечает — только хмыкает как-то совсем непонятно, скомкано и будто смиренно. Тэхён сам хмурится сильнее, действительно не понимая, почему он вообще делает такую трагедию из того, что с ним не хотят сходить к морозильной камере — туда он и собирался, но Леголас отказался резко и очень негативно. Отношения у них, кажется, не самые хорошие. Так себе рабочая обстановка. Такого не было в те времена, которые Тэхён еще помнит. Хотя, если быть честным, этих двоих тогда тоже не было, и, может, просто дело все в них. И где вообще Джин? Он бы точно разогнал этот срач и потом еще обоих по углам расставил. Самому хочется вмешаться, и даже неприятно от того, что приходится с силой кусать себе язык. Не стоит, наверное, лезть в ссору тех, кого ни черта не помнишь. А вдруг они вообще не друзья Тэхёну? Как же все… непонятно. Тэхён пытается уловить ускользающее ощущение чего-то знакомого, когда снова заглядывает в глаза незнакомца, а он отворачивается и уходит. Кажется, что хлопнет дверью, но нет — остается распахнутой, только шаги его тяжелыми ударами звучат из коридора и оседают на дне черепной коробки вспышками каких-то горьких на вкус эмоций. Тэхён сглатывает, потом переводит взгляд на Леголаса: — Почему ты отказался? — Потому что Чон просто пытается сделать так, чтобы я оставил тебя одного, — Леголас отвечает подозрительно честно и спокойно для того, кто секунд тридцать назад захлебывался ненавистью. От его ответа, впрочем, становится неприятно. Тэхён не маленький ребенок… и не тупой. Он и сам может… хотя бы ненадолго просуществовать в одиночестве. Его внезапно даже слишком сильно хочется ощутить. Тотальное одиночество, чтобы ни души рядом и только какая-нибудь старая-старая книжка в руках все про миры-миры-миры. Дурацкие мечты. — А мне, что ли, нельзя оставаться одному? — голос немного проседает. Тэхён прокашливается. — Не нельзя, — Леголас вздыхает, спрятав лицо в ладони. Бубнит в них: — Прости. Я не считаю тебя немощным и все такое. Мне просто страшно. Правда страшно. Один раз мы оставили тебя одного. Чон оставил, — голос его снова становится слишком злым для такого теплого человека, — и вот во что это вылилось. Прости, правда. Но я не могу. Ты вряд ли поймешь, но… — Я понял, — кивает Тэхён. Это, конечно, громко сказано, потому что из этих странных предложений понять ровным счетом получается ничего, кроме того, что Леголас, вероятно, к Тэхёну очень привязан. А «Чон» это тот парень у двери?.. — Кто такой «Чон»? — Чон Чонгук, — с ноткой раздражения в голосе, — это тот парень, с которым я только что разговаривал. Чонгук… — Чонгук, — странно произносить его имя. Мягко, знакомо и в то же время хочется закричать. — Чонгук, — повторяет Тэхён. — Такое странное у него имя. Леголас косится на Тэхёна даже страннее, чем звучит имя Чонгука. Складывает руки на груди, нервно поджав губы на мгновение: — Почему странное? — Не знаю, — поймать мысль не получается: ускользает куда-то в бездну, развернувшуюся у Тэхёна в памяти. О, у него, наверное, в голове настоящая черная дыра. Все, что туда попадает, бесследно исчезает, — просто странное. Как будто знакомое? И голос тоже у него знакомый, — внезапное осознание, — я точно его где-то слышал. — Это он говорил тебе о том, что у тебя нарушения в памяти. Впрочем, ответ находится быстро. Тэхён чуть хмурится, воскрешая в памяти эти странные обрывки фраз вместо диагноза — единственное относительно свежее воспоминание. И правда похож. Выходит, то был Чонгук? А когда это было? Он так и не спросил, сколько прошло времени. Может, больше года? Или два? Или три? Как вообще Тэхён выглядит сейчас? Взгляд растерянно опускается на собственные ладони. Как будто не свои. — Тэхён? — Как это произошло? — совсем тихо спрашивает Тэхён. Леголас хмурится. Собирается весь на стуле, как будто ему даже более некомфортно, чем самому Тэхёну. И почему только? Сколько прошло времени? — Чон… — нехотя говорит Леголас, — сказал тебе, чтобы ты вышел наружу встретить Намджуна. Никакого Намджуна там не было, но была куча инфицированных, которые… напали на тебя. Становится больно. Звучит как какой-то бред. Совсем незнакомо. Неузнаваемо. Все правда было так? Намджун? Инфицированные? Как он выжил? Тэхён морщится. — Напали? — выдавливает. — Да… но ты не заболел. Так мы узнали, что у тебя антитела. Но… вероятно, вирус как-то повлиял на твой гиппокамп, что и стало причиной нарушения твоей памяти, и… Он еще что-то говорит-говорит. Голос у него совсем далекий, грустный и приглушенный, с совсем легким, неуловимым налетом злости, но явно не на Тэхёна. На Чонгука? Потому что отправил за Намджуном? Но все ведь было не так. А как было? — …это Чон виноват, если бы он не… Погода такая мерзкая, давит-давит на виски. Хочется все-таки помечтать, чтобы все было совсем по-другому. Какой-нибудь город, планета — неважно, чтобы там все было хорошо, чтобы никто не страдал, не плакал, не кричал и разве что только любил. Изо всех сил любил. Хочется книгу, под одеяло и спрятаться от всего мира, чтобы не смотрели. — …но рано или поздно сюда должен кто-то приехать, и тебе обязательно… В такие дни, когда за окном дождь стучит так, будто возомнил себя неумелым, но упорным барабанщиком, этого хочется больше всего. Как же все-таки это было? — Тэхён, слышишь? Ты снова все забыл. Тэхён! Тэхён, послушай меня, слушай, блять! Ты понимаешь, что происходит? Где ты находишься? Тэ, пожалуйста, блять, посмотри на меня. Чей это голос вообще? — Тэхён, ты снова все забыл. Кто это говорит? Тэхён растерянно моргает. — Тэхён, только не пугайся. Послушай меня внимательно. Мы тебе поможем. Обязательно поможем, сколько бы ты раз ни забывал себя, слышишь? Забывал? Он себя забывает? Как часто? — Тэ, держись. Борись, блять. Даже если каждые пять, а не пятнадцать минут будешь терять память, я все равно от тебя не отстану, понял? Не смей умирать. Умирать? Тэхён переводит задумчивый взгляд на парня напротив. Лицо у него расслабленное, красивое и миловидное. Мягкие черты, приятный изгиб улыбки, это его голос Тэхён вспомнил сейчас? Он и правда… все забывает? Насколько все? Сколько времени прошло? — Я Кеша. Как попугай, что ли? Тэхён хмурится, пытаясь понять, шутят над ним или нет. С каких пор корейцам вообще дают такие имена? Парень… Кеша не выглядит, как человек, который шутит. По крайней мере он просто расслаблен, спокоен, с мягкой улыбкой на губах и бесконечным сожалением в глазах. Кажется, Тэхён и правда все забывает. Странное ощущение. Вчера… он же вчера с Джином делал новые образцы. А они их доделали вообще? Нет, это, получается, было не вчера. А когда было? Сколько времени прошло? — Тебе не холодно? Возможно, Кеша так спрашивает, потому что Тэхён неуютно ежится. Неприятно. Если ему будет холодно, он вполне себе может об этом сказать. Незачем… И зачем он злится? Странное ощущение. Как будто остатки какой-то старой злости, но Кеша ведь и не сделал ничего такого. Они вообще только-только познакомились. Или не только-только? Почему его лицо настолько незнакомое? Когда он успел устроиться в лабораторию? Сколько времени прошло? Что с их исследованием? Они закончили?.. — А где Джин? Тишина. Кеша хмурится, и от его хмурости по коже ползут неприятные мурашки. Тэхён приглаживает их рукой, оглядываясь. Мягкие диванчики чуть потемнели, вероятно, от пыли, за окном серость. Ужасная серость. На столе кружка с темным осадком на дне. Кофе, что ли? Чей кофе? — Он сейчас… немного занят. Как будто врет. Тэхён подозрительно щурится: — Где Боми? Она обычно его заменяет. — Она тут… больше не работает, — голос становится еще тише. Как давно не работает? Почему? — Кто-нибудь, кто тут работал, эм… в две тысячи двадцать четвертом году. А какой сейчас год вообще? — Никто из тех, кто работал в две тысячи двадцать четвертом, уже здесь не работает. — Чего? — Тэхён удивленно выгибает брови. — Нас около тридцати человек было, и все разом уволились? Намджун где? Кеша странно усмехается: — Сейчас нас тут пять человек. Намджун… не выходит на связь. — Пять? — ошарашенно переспрашивает Тэхён. — Кто? — Юнги, я, ты, Чимин… — Не знаю их. — С Юнги ты учился в одном университете, а Чимин… В университете? Тэхён складывает руки на груди, склонив голову. Что ж… радует, что он хотя бы отучился. Хотя было б странно, если бы он, не отучившись, пошел работать в лабораторию. Да Джин бы его даже за порог не пустил, о чем речь? Другое дело, что ни черта он этот университет… не помнит. Выходит, и правда теряет память? Почему? Что произошло? Чимин еще какой-то. Откуда ему знать всяких Чиминов? Где Боми? Где Шиын? Где Джихун? Где… Джин? Кто с ним разговаривал в том воспоминании? Точно не Кеша — его голос совсем… другой. Более мягкий, высокий. Немного в нос, но не неприятно. Тяжело описать… тот голос был низким, хриплым и как будто на грани истерики. Хотя, возможно, если бы Кеша был на грани истерики, его голос звучал бы именно так, кто знает? — Это ты мне говорил про то, что я теряю память? Тяжелый вздох. — Нет… это Чон… Чон Чонгук. Чонгук… Тэхён склоняет голову вбок. — Чонгук… — повторяет. Когда проговаривает мысленно, это имя кажется незнакомым. А вслух Тэхён как будто бы повторял его сотни раз. Такое… странное ощущение. Чонгук-Чонгук-Чонгук-Чонгук. Хлопает дверь. Как будто огромные ворота лязгают. Тоже знакомое ощущение. Слышится шепот, крики, как будто его собственные, и в горле дерет, хотя Тэхён даже не кричит. Думать больно. Сколько прошло времени? Где Джин? — Если голоден, скажи мне, а то ты только завтракал… Хочется не думать. Хочется книгу, одеяло и спрятаться под ним с фонариком, как всегда особенно этого хочется в дни вроде этих: дождливых, серых, жутко тоскливых. Тэхён переводит взгляд на окно. Расслабляет плечи. И зачем вообще думать? Все равно ведь все забудет. Становится даже легче. Время больше не давит. — Меня зовут Нео. Какое-то дурацкое имя для корейца. Может, мир и правда матрица? Тэхён просто немного залагал, но потом ведь станет проще? — Тэ, держись. Борись, блять. Даже если каждые пять, а не пятнадцать минут будешь терять память, я все равно от тебя не отстану, понял? Не смей умирать. Умирать? Да он же и не умирает. Всего лишь-то все забывает. Это даже, наверное, не так страшно. Выжил же, как его и просили. Кто просил? — Прости, я не так хорошо готовлю, как Чон. Так что могу предложить только рис и соевый соус. — Чон?.. — Чон Чонгук, — со вздохом отвечает Нео, — он у нас… тут лучше всех готовит. Странное ощущение. Такое знакомое-знакомое имя, будто что-то злое и одновременно совсем мягкое, как грохот и хлопки дверей, звон кружек, крики, топот ног, требования и что-то притягательно темное, с привкусом завтраков в тишине и ворохом ненужной нежности. Кому ненужной? Такая каша в голове, что расслабиться не получается. Хочется не думать. Господи, как перестать думать? Сколько прошло времени? Что с ним произошло? — Не спрашивай о нем, ладно? Это его вина в том, что с тобой все так… и, да, это его голос ты помнишь. Он так теперь вину пытается заглаживать. Вина? Но Чонгук же не виноват. А кто виноват? — Меня зовут Джек, — мягкая такая улыбка у этого парня, только грустная-грустная, — мой корабль угнали, а мой лучший друг отказывается вспоминать мое лицо и помогать мне его вернуть. — Фанат «Пиратов Карибского моря»? Шутит, наверное. Тэхён хмурится. Не назвали же его в самом деле «Джек»? Это же даже не корейское имя. — Ах, где моя Черная Жемчужина… Находятся силы улыбнуться. Это больше чтобы не обижать, чем действительно от того, что смешно. Дурацкая шутка. Его и правда зовут Джек? Это его голос Тэхён вспоминал? Где-то в коридоре хлопает дверь, как будто кто-то очень злой и обиженный решил показательно уйти. В дверном проеме уже через полминуты появляется незнакомая фигура. У этой фигуры острый лисий взгляд и хмурые брови, яркими черными полосками выделяющиеся на бледной коже. Или это его голос Тэхён слышал в своих воспоминаниях? Сколько прошло времени? — Ты Чона не видел? Почему по фамилии? Странное ощущение. Кто такой Чон? — Неа. Только час назад где-то. — Час? И куда он свалил? — Понятия не имею, — Джек пожимает плечами, — нудил про то, что надо с ним в морозильную камеру сходить, психанул, что я его послал. А что? — Мне помощь нужна с хроматографией. — Ну, если он не в своей комнате, то к Чимину загляни. Ну или в морозильную камеру, но он уже давно вернулся бы оттуда, так что я все еще склоняюсь к Чимину. — Он один в морозильную камеру пошел? — Ну… наверное? — Да не, — Юнги встряхивает головой, будто смахивает с себя задумчивость, — бред. Ладно, проверю у Чимина. Тэхён безразлично разглядывает свою кружку. Тоже странная, как будто незнакомая. Такая черная, однотонная. Кажется, раньше у него была с какой-то придурошной надписью. Точно, ему же Джин на день рождения притащил эту убогую кислотно-зеленую с надписью «ква» и рисунком широко распахнувшей рот лягушки. Сказал, что это точь-в-точь Тэхён в детстве, когда раскрывал глазищи и пялился на рыбок в аквариуме. Когда это было? Наверное, ему лет семь было. Сколько вообще прошло времени? — Где моя кружка? Джек косит взгляд на обычную черную в руках Тэхёна и поджимает губы на долю секунды. — Она разбилась. — Как? — Чон… не удержал в руках. Опять этот Чон. — Кто такой Чон? Тэхён ставит кружку на стол, отодвигает подальше. Странная она. Неприятная. Не его. — Тебе чай не нравится? Хочешь, сахара еще добавлю? Или разбавлю сильнее, или… — Я в состоянии сделать сам себе чай, — почему-то раздраженно прерывает Тэхён и сам же хмурится в непонимании. Отчего он вообще так злится? — Кто такой Чон? Джек опускает плечи. Становится стыдно. И чего он так возмущается? Обычная же забота. Наверное. О нем всегда так заботятся? — Не злись, ладно? — все-таки его улыбка… такая мягкая. И грустная. Неприятно. Как будто так быть не должно. — Я просто переживаю. — Все в порядке. Почему он избегает вопросов о Чоне? Тэхён щурится, наблюдая за тем, как Джек убирает тарелки со стола. У Тэхёна почти полная — аппетита нет, рис в горло не лезет. Хочется склониться над унитазом и вытошнить из себя всю свою жизнь или хотя бы последние пять минут, а потом под теплое одеяло, книгу в руки и помечтать. О чем помечтать? Наверное, о том, чтобы все было хорошо. Или хотя бы о кружке. Жалко же, что разбилась. Дурацкая была, но все-таки… подарок брата. Почему-то сердце от мыслей о нем так больно сжимается, что становится тяжело дышать. — Так кто такой… — Чон Чонгук, — Джек перебивает, отвечая очень… разочарованно. Как будто изо всех сил не хотел, — биохимик. Работает с нами в команде. Почему он всех зовет по именам, а Чонгука по фамилии? Тэхён хмурится. Чонгук. Странное имя. Чонгук-Чонгук-Чонгук. — Ты в туалет не хочешь? Звучит все-таки это… хочется огрызнуться. — Я не к тому, что ты… — Джек начинает как-то даже чересчур быстро оправдываться. Возможно, у Тэхёна на лице что-то написано, неприятное и раздраженное, например, — я просто хотел в уборную, но оставлять тебя… ты не подумай, что я думаю, что ты недееспособный или что-то в этом роде… Волнуется, кажется. Тэхён передергивает плечами. — Я могу подождать у выхода. Или мне еще и в кабинку с тобой зайти, чтобы ты спокойно облегчился? — выходит, возможно, чуть более ядовито, чем он изначально планировал. Слова приходится смягчить улыбкой. Она, судя по чуть расслабившимся плечам Джека, выходит нормальной. Ну, хоть не забыл, как правильно улыбаться. — Хорошо, — хотя по голосу слышно, что ни черта не хорошо. Бесит. Тэхён не совсем понимает, что он может такого внезапно захотеть сделать, если прекрасно помнит, что с ним происходит. Это буквально первое, что вообще пришло в его голову, когда он внезапно осознал, что ни черта не понимает, что человек перед ним совершенно ему не знаком и что ему просто страшно. А потом в ушах прозвенел чем-то жутко напряженный и далекий голос, и стало практически даже спокойно. Если вообще можно быть спокойным в ситуации, когда он постоянно забывает самого себя и все, что происходило с ним последние… сколько? Сколько вообще прошло времени? Джек поглядывает на Тэхёна, но, надо отдать ему должное, молчит. Не пытается уломать на что-то из разряда «ты все-таки постой рядом со мной, а то я боюсь за тебя». Хочется передернуть плечами и сбросить с себя этот волнующийся взгляд. Что-то Тэхён сомневается в том, что его мысли каждый раз прям очень сильно отличаются друг от друга, когда он снова все забывает. Может, они вообще слово в слово повторяются. Подушками бы еще Тэхёна обложили. Или еду ему пусть пережевывают, вдруг он забудет, как жевать? Странное ощущение. Знакомые слова. Где-то услышал?.. Тэхён замирает перед дверью. Джек поддерживает ее одной рукой, потому что иначе захлопнется. — Никуда не уходи, пожалуйста, ладно? — как же он волнуется. Тэхён даже чувствует укол вины за это. Взял и сорвался на другого человека, а человек-то не виноват в том, что у Тэхёна проблемы с памятью. Не виноват. И не виноват в том, что он волнуется. Но и Тэхён ведь не немощный. Просто ничего не помнит. Хлопает дверь. Такой прям отрезвляющий, тяжелый звук. Тэхён всегда не понимал, зачем им такие тяжелые двери в туалет. Моргает. Ведет взглядом по холодным стенам лаборатории. Они хотя бы остались теми же. В голове неприятно трещит, будто он взял и забыл что-то очень важное, хочется вывернуть всего себя наизнанку, лишь вспомнить уже что. Где Джин? Сколько прошло времени? Что произошло с Тэхёном? Есть ли смысл спрашивать? Почему так плохо? Плохо-плохо-плохо. Тэхён глядит на посеревшие, видимо, от времени стены, на грязные следы на полу, на потертую ручку двери, даже надпись там чья-то осталась на приклеенной бумажке. «Тэхён, никуда не уходи». О, видимо, не впервой ему так оставаться. Смешно. Хотя смешок получается досадный. Все такое старое, родное почти, но при этом совершенно незнакомое. Тэхён сдерживает порыв обнять себя руками от этого сдавливающего ощущения времени. Оно будто наваливается со всех сторон и душит-душит-душит. Научная база остается неизменной и вместе с тем же неумолимо меняется, напоминая о том, что только лишь Тэхён застыл во времени. Как будто сплошное запустение кругом. Возможно, с началом вируса власти и правда махнули на их базу рукой. Это вообще давно началось: они почти год писали жалобы и просили уже починить дверь в морозильную камеру, чтобы не захлопывалась. Джин один раз там чуть насмерть не замерз, и если бы Тэхён вовремя не спохватился, так и остался бы там его брат синеющим трупом. Одному туда вообще ходить нельзя — дверь как закроется, так и не откроешь изнутри. И хлопает еще всегда с таким противным лязгом, как будто зубами клацает. Хлопает… Тэхёна коротит. Ощущение такое, будто маленький, но очень сильный импульс тока выстреливает сразу в мозг, встряхивая всю эту черную дыру в голове и волнуя ее. Потеют ладони, а взгляд нервно впивается в надпись «Тэхён, никуда не уходи». А что если… Чонгук ушел в морозильную камеру один? И снова это противно знакомое имя. Откуда знакомое? Джек сказал, что час назад в последний раз видел его, а если он и правда ушел туда? А если он сейчас там? Какое вообще Тэхёну до этого дело? Кто вообще такой этот Чонгук? Думать больно. А если он там замерзает? Тот парень ушел к какому-то Чимину… Они даже не подумали о том, что он мог пойти в морозильную камеру? А если они не знают о том, что дверь сломана? Сколько прошло времени? Может, починили? А если нет? «Тэхён, никуда не уходи» — гласит дурацкая надпись на стене, и Тэхён прекрасно знает ее значение. Знает, что не стоит — забудет все, а его потом потеряют и до такой степени испугаются, что лучше, может, и правда остаться на месте. И все-таки… А если он забудет обо всем до того, как Джек вернется? А если — пока будет идти к морозильной камере? Страшно. А если Чонгук там? Чонгук-Чонгук-Чонгук. — Вот же черт, — отрывисто выругивается под нос Тэхён. Ноги срываются с места. Часа вполне хватит, чтобы там просто окоченеть. А если умрет? — Чонгук, — шепотом под нос. Чонгук-Чонгук-Чонгук. Дурацкие стены лаборатории мелькают перед глазами серыми пятнами, размазывает свет белоснежных лампочек. Бум-бум-бум — то ли в груди, то ли ноги об пол. Чонгук-Чонгук-Чонгук. Главное не забыть. Нельзя забывать. Не забывать. Нельзя-нельзя-нельзя. Мысли до того хаотично мечутся, что становится страшно, что и правда забудет. А если он на самом деле не забывает, и это все бред? А если не бред? Тэхён ускоряется. Чонгук-Чонгук-Чонгук. Кто он, блять, вообще такой? Такое дурацкое имя, ужасное звучание, красивое звучание, знакомое звучание, бесит. Шумно от него, как будто дверью с размаху по башке. И зачем делать морозильную камеру в другом конце научной базы? Тяжело сбивается дыхание, скачет пульс, звенит в ушах. Как же хочется расслабиться. — Чонгук, — вместо пощечины. Дверь в морозильную камеру толстая, железная и тяжелая. Тэхён подлетает к ней и до того резко тормозит на пятках, что едва не врезается носом. Перед глазами плывет. Ручка не прожимается, противно пиликает неправильно введенный код. Они сменили, что ли? Всегда было просто четыре единицы, только тупой ошибется. Черт. — Чонгук! — ладони тяжело бьют по молчаливой и коварной двери. — Чонгук, слышишь меня? Какой код?! Тишина. А вдруг его там нет? Почему опять это мерзкое ощущение, что Тэхён что-то забыл? Помимо кода на двери. — Чонгук! Почему они вообще поменяли код? — Чонгук! Дверь под пальцами холодная, а за ней такая тишина, что становится жутко от того, что Тэхён просто пришел зря. Что там уже некого спасать. Но всего лишь час прошел, не мог же Чонгук за это время?.. — Чонгук! Пиликает. Неправильно пиликает, гребаные четыре единицы. Почему они сменили код? Тэхён же должен его знать, да? Точно должен, он же, черт возьми, работал тут с ними! Должен знать! Лоб ударяется о холодную дверь, еще, еще. — Вспоминай-вспоминай-вспоминай. А если он снова введет неправильно? Тэхён жмурится от ужаса, подушечки пальцев скользят по выпуклым цифрам, тоже холодным, обжигающе холодным. Хочется расслабиться. Чонгук-Чонгук-Чонгук. Он должен помнить. Нельзя забывать. Кого угодно, но только не Чонгука. Почему только не его? Встряхивает от этой мысли. Пиликает дверь. Правильно пиликает. Тэхён глядит на нее удивленно, потом — на свои пальцы. Это он ввел код? Как? Да какая разница как? Тяжелая ручка продавливается, морозит ладонь, будто приморозиться к коже пытается, лязгает по полу дверь, внутри — темень. Ровные ряды шкафов, полки завалены чем-то прикрытым белыми тканями, свет ползет по полу полосами и замирает у ног сидящей напротив у стены фигуры. — Чонгук?! — Тэхён едва не забывает про дверь, метнувшись внутрь. Ловит ее, дернувшись назад, почти захлопнувшуюся, панически оборачивается обратно на фигуру на полу: — Чонгук, вставай! Взгляд ползает по всем близ стоящим предметам, но все слишком далеко для того, чтобы можно было спокойно дотянуться и подпереть дверь. Вот же черт. — Чонгук, — то ли взволнованное, то ли раздраженное. Тэхён сам с трудом понимает, какую эмоцию испытывает, когда торопливо стаскивает с ноги кроссовок и оставляет его в щели. Дверь безжалостно сдавливает его. Света почти не остается. Плевать. Ладони у него холодные, а взгляд почти не видно — Чонгук поднимает его прям в темноте и, кажется, промаргивается, всматриваясь в лицо Тэхёна: — Не кричи, — хрипит, — ты их разбудишь. — Кого? — Тэхён непонимающе хмурится. Оглядывается. В темноте едва выделяются силуэты неестественно застывших фигур правее, в углу у самой стены, будто они изо всех сил пытались прорыть прям пальцами в ней проход, на полу темнеют кляксы неизвестного происхождения. Тэхён разве что успевает подумать, что это кровь, а потом его щеки ловят ледяными ладонями и насильно отворачивают взгляд. — Не смотри, — знакомый голос. Такой знакомый-знакомый, но совсем тихий сейчас, как будто даже непривычно, — не думай. Смотри на меня, — обессиленно бормочет Чонгук, — только на меня. Опять перетряхивает. Странно-странно-странно, дурацкое ощущение. По коже ползут ледяные пальцы Чонгука, а его слова бьют разрядом тока сразу в мозг, чтобы всего наизнанку вывернуло. Как будто не должно быть так. Как будто Чонгук никогда так не говорил, но при этом всегда именно так и говорил. — Пошли отсюда, — Тэхён с трудом фокусируется на его дыхании, холодном, тоже тихом. Чонгук весь тихий, а он ведь совсем не должен быть таким. — Вставай давай, — просовывает руку под его плечом, рывком поднимается на ноги. Чонгук слабо дышит и совсем ничего не говорит — разве что зубами стучит, и он очень холодный. В руке сжимает что-то шуршащее и до того сильно, будто умрет, если расстанется со своим сокровищем. Это ради него он в морозильную камеру один поперся? Стоило того? Тэхён отталкивает дверь, выпинывая ботинок, жмурится от яркого света. Где-то вдалеке, как будто этажом выше, слышатся громкие, топающие и раздражающие шаги. Бег даже скорее. Наверное, Джек заметил пропажу. Перепугался? О, однозначно. Чонгук прерывисто выдыхает, вздрагивая от смены температуры воздуха, и совсем не оглядывается — это делает Тэхён. Яркий свет снова ползет полосами по полу и обнимает закоченевшие фигуры, слабо освещая серые, искривленные в чем-то совсем нечеловеческом лица: мгла в глазах, трепещут точки зрачков, будто реагируют на слабые полосы света, синие, распахнутые в крике губы с запекшейся кровью в уголках, в глотке тонет темень, а у Тэхёна сердце — в желудке. Вдох ужаса замирает в груди.

***

— Сказал же не смотреть, — Чонгук досадно качает головой, поднимая окоченевшие ладони, чтобы насильно отвернуть голову Тэхёна в сторону. Что он вообще тут забыл? Странное ощущение. Даже не ощущение — эмоция. Такое теплое-теплое облегчение, разлившееся по ладоням, обжигающее, а потом выше по коже. Тэхён весь теплый и напуганный в это мгновение. Колется в кончиках пальцев, а потом это покалывание расползается по всему телу, и хочется начать чесаться, лишь бы прекратилось. Холодно. Чонгук тяжело промаргивается. Голова тяжелее век, и держать ее трудно, а еще труднее фокусироваться на взгляде Тэхёна и его шевелящихся губах. Что он там бормочет? — Это?.. И правда испугался. Хотя еще бы он не испугался после того, что увидел. Ему вообще всегда было особенно неприятно смотреть на эти подобия людей. Точнее, то, что от них осталось, это один Чонгук бесстрашный похуист. Хорошая, наверное, черта. Хочется досадно рассмеяться. — Инфицированные, — запоздало отвечает. Ладони живут своей жизнью, когда оглаживают теплые щеки ледяными пальцами, убирают чуть влажные волосы со лба, осторожно заправляя отросшие пряди за ухо. Глупый. И зачем пришел? Чонгук жмурится, а Тэхён даже не сопротивляется — только как-то слишком осуждающе молчит. Почему не сопротивляется? — Что ты здесь делаешь? — совсем тихо. Сил нет. Голос как будто не свой. Ноги подкашиваются сами, Тэхён зачем-то садится за ним следом и обхватывает плечи своими ладонями. Они у него очень, очень холодные. Снова мурашки. Досадно. — Это я должен спрашивать, — отвечает тоже почему-то тихо Тэхён, — в жизни не поверю, что ты не знал, что дверь захлопывается. Усмешка сама расползается на губах. Против воли. Они, кажется, еще дрожат, но это точно от холода. Чонгук вообще весь дрожит, и эта дрожь ужасно раздражает. Холодно. Ужасно холодно, и колется. Хочется спать. — Не знал, — врет. И правда, зачем пошел? Такая глупость. Чонгук отстраненно глядит в одну точку на железной, в это мгновение как будто даже неподъемной двери и смутно хмурится. Просто так, наверное, пошел. Зачем-то же его туда Хосок послал? — Проверял одну гипотезу, мой дорогой эксперимент, — горло хрипит, даже говорить отчего-то больно. Точно не от того, что замерз. Чонгук прикрывает глаза, сглатывая что-то тяжелое и липкое, невольно прижимается ближе к Тэхёну. Он очень теплый, мягкий и встревоженный — так непохоже и одновременно похоже на него, что становится смешно. Это все от холода. — Ты все сможешь, Чонгук. Не бойся. И не верь никому. Сил нет. И что он сможет? Ничего как будто не сможет. Лоб сам опускается на плечо Тэхёна, Чонгук это не контролирует. Снова мурашки. Слишком много мурашек. Холодно. Чешется. Спать. Кажется, Хосок топает в конце коридора. — Чон! Точно он. И вот зачем он Чонгука зовет? — Какую еще гипотезу? — странно ощущать то, как Тэхён замирает и совсем не толкается — только зачем-то медленно ведет ладонью по лопатками, как будто бы Чонгуку и без этого мало мурашек. Пусть перестанет. — Ну как какую? — истерично хмыкает Чонгук. — Хотел узнать, сможешь ли ты добраться в одиночку до морозильной камеры и не позволить мне там подохнуть. Ты справился, молодец, — последние слова почему-то звучат с какой-то неясной горечью. Сожалением. И чего он сожалеет? Радоваться надо. Чуть не сдох, а в итоге спасся. Сам виноват: надо было вечером идти, так бы его даже вездесущий Тэхён не достал. — И зачем ты пришел? — горько-горько-горько. Чонгук плющит щеки Тэхёна в своих ладонях и с трудом поднимает голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Свои почему-то слезятся. — А зачем ты туда пошел? — тихо спрашивает Тэхён, взволнованно заглядывая в глаза. Пусть не волнуется. — Сказал же… — Врешь. Перебивает хлестким и таким знакомо упрямым, что снова невольно тянет улыбаться. Чонгук, впрочем, и не сдерживается: действительно улыбается, во весь рот, прям как привык, чтобы то ли самому с ума уже наконец сойти, то ли Тэхёна с этого ума свести и утянуть за собой. — Больше никогда так не делай, — серьезно просит Чонгук, — не надо спасать меня. О себе подумай. Только не ты. Тэхён хмурится очень недовольно, как вообще в целом всегда реагирует на все его слова, и, кажется, даже открывает рот, чтобы привычно поспорить. Становится до слез смешно с того, что из всех в лаборатории за ним пришел тот, кто без самого Чонгука забывает последние годы своей жизни каждые пятнадцать минут. Кто кого друг к другу привязывает? Становится страшно, что потом ведь не отвяжется. Ответить Тэхён не успевает. Чонгук, если честно, не особо даже хочет слышать его ответ, потому что как минимум заранее знает, что услышит, как максимум — слышать от Тэхёна, что Чонгук там кому-то нужен, важен и ценен, еще более смешно, чем думать о том, что его спас никто иной, как Тэхён. И правда, на хрена он туда пошел? — Ты все сможешь, Чонгук. Не бойся. И не верь никому. Глупые мысли. Вот бы отключить голову и совсем не думать. Кукурузных палочек хочется. И лечь поспать. У Тэхёна теплые и широкие плечи, а кто-то очень влюбленный, наверное, сказал бы еще, что удобные. Чонгук думает об этом с меньшей иронией, а потом перестает думать совсем. Подбородок опускается на это самое теплое и удобное плечо, руки крепче обхватывают поперек груди, и что бы Тэхён ни хотел сказать за мгновение до этого — все проглатывается. Он сам замолкает. Чонгук слышит, как Тэхён клацает зубами, потом — тяжелый вздох. Ладони у Тэхёна все еще холодные. Но все равно как будто горячие. Или это Чонгук горит. Неважно. Они ведут по лопаткам, приглаживают мурашки, потом распугивают их, потом снова приглаживают, и становится очень тихо. Хорошо. — Бесишь, — шепотом. — Когда я рядом с тобой, ты должен соблюдать несколько требований, — привычные слова против воли выдавливаются из горла, — Первое: смотри только на меня. Второе: слушай только меня. Третье: говори только со мной… — ненадолго задумывается. У Тэхёна в глазах ворох мыслей, и все ведь явно не о том. Хотел бы Чонгук сделать так, чтобы Тэхён не думал ни о чем тревожном, отчего сразу же забывает все. И особенно имя Чонгука. — Четвертое: думай только обо мне. Это потому, что Хосок уже на подходе. Его грозный топот еще ярче слышится в конце коридора и не обещает ничего хорошего. — Я и так, — Тэхён хмурится, зачем-то снова распугивая мурашки ладонью. Успокоить пытается? Так никто и не волнуется, — только о тебе и думаю. Чонгук пораженно выдыхает.