Пять требований

В дни, когда ненависть по отношению к Чон Чонгуку переваливала отметку «терпимо», Хосок, чтобы успокоиться, придумывал разные изощренные способы мести. Обычно таким, на самом деле, занимался Тэхён: ему в этом фантазии было не занимать. Всегда было интересно посмотреть, что он придумает, чтобы раз и навсегда отучить кого-то делать очередную раздражающую хрень, и всегда было страшно, когда приходило осознание, что учить будут тебя, а не кого-то другого. Хотя такие маленькие наказания от самого Ким Тэхёна были относительно безобидными и больше показательными для тех, кто не может понять с первого, второго, а то и третьего раза. Тэхён часто говорил, что не попугай, редко повторял одни и те же вопросы, но на деле большим терпением из всех них обладал именно он. Вот уж точно, кто никогда не говорит больше одного раза, — Юнги. На второй он уже молча делает выводы, и потом уже легче вывести из картошки новую расу, чем заставить его изменить свое мнение. Хосок же никогда отмщением в действительности не занимался, но представлять то, как со вкусом, медленно и безжалостно он протрет лицом Чон Чонгука полы их научной базы, ему в какой-то мере нравилось. Не в той кровожадной мере, когда человек получает удовольствие от того, что заставляет других страдать — таким среди них всех только Чонгук наслаждается, — а в той мере, когда обожженное кислотой сердце немного расслабилось, успокаиваясь. Просто представлять то, как плохо Чонгуку, наверное, и было той самой маленькой, даже безобидной местью Чон Хосока. За Юнги, за Тэхёна — неважно. Просто за кого-нибудь уже, лишь бы не видеть этот наглый и насмешливый взгляд Чонгука. В такие дни, когда представлять, как он разбивает свою башку обо что-то твердое, хочется чаще обычного, Тэхён почему-то особенно сильно зацикливает свое внимание именно на Чонгуке, реагируя так, будто вспоминает по меньшей мере бога, а не человека, из-за которого оказался в своем положении. Это всегда злит. Больше злит то, что Чонгук единственный, у кого получается заставить Тэхёна вспомнить хоть что-нибудь. В такие моменты больно то ли за себя, то ли за Юнги, то ли просто за Тэхёна. Как бы он сам отреагировал, если бы понял, что так цепляется за того, кто отправил его на верную смерть? Иногда Хосок с такой же ненавистью, как обычно смотрит на Чонгука, глядит в свое собственное лицо в отражении. Тэхён всегда особенно негативно реагирует именно на это выражение его лица, а в остальное время — успокаивается. А Юнги не реагирует никак. Юнги в целом все равно — он только на Тэхёна и реагирует. И если раньше от этого было просто досадно и горько, то сейчас больно. Как будто что-то страшное и сильное, бессмертное дерет изнутри грудь когтями, пытается пробиться наружу, и приходится ее, такую бессмертную, сильную и когтистую, сглатывать, сглатывать, сглатывать. С каждым днем становится все тяжелее, а Юнги все так же реагирует только на Тэхёна, и это просто невыносимо. Даже не от того, что Юнги влюблен не в Хосока, такую… мелочь можно потерпеть. От того, что так мучается, больно. Еще больше Юнги мучает только сам Чонгук, и, наверное, от этого Хосоку иногда хочется не представлять, а просто и правда схватить его за волосы и повозить лицом по тем самым бетонным стенам за то, что он отправил Тэхёна на верную смерть. За то, что при этом всякий раз победно улыбается Юнги в лицо. За то, что у него одного получается растормошить Тэхёна. За то, что он умудряется его красть даже тогда, когда совсем не находится рядом. За то, что причиняет боль всем самым близким людям Хосока. Можно ли за такое убить? Раньше казалось, что да. А теперь Хосок замирает ровно у ног Чонгука. Растерянно выдыхает, с силой прижимая руку к груди. Так как будто бы проще поймать свое потерянное дыхание. И мысли. И душу. И нервы. Он все растерял, пока бежал, даже собственную злость. А ведь в первое мгновение и правда хотелось кого-то убить. Хотя, нет, это не совсем честно. В первое мгновение он испытал настолько дикий ужас, что даже слов не подобрать. Тэхёна не оказалось у двери в уборную, несмотря ни на какие надписи, которые они с Юнги собственноручно оставили чуть ли не на всех поверхностях как раз ради ситуаций такого рода. Первая мысль: пиздец. Самая емкая и устрашающая. Вторая: куда он мог пойти? В коворкинге оказался только Чимин, его чистый, немного наивный и очень удивленный взгляд. Чонгука с ним не оказалось. Это напрягло. Еще больше напрягла только коварная мысль о том, что Чонгук вообще-то как раз-таки должен быть с Чимином, но если Чимин тут, а Чонгука нет в комнате… то где?.. С Юнги? Или это он увел Тэхёна? Или все же пошел в морозильную камеру — далеко не пугающая мысль. Разве что только отдаленно тревожащая, потому что ну что этому придурку там такое понадобилось, что аж все чешется, лишь бы сходить? А если Тэхён пошел за ним? Вот это уже гораздо более коварная мысль. Самая коварная: про дверь. Хотя Хосок даже не сразу об этом вспоминает — Чимин лишь осторожно касается рукава рубашки и тянет на себя: — Хён… он же не пошел туда один? — совсем шепотом. — Там же дверь захлопывается. В этот момент мир сузился до одного блядского, но слишком длинного коридора. Стало жутко. Коридоры-коридоры, лестницы. Тэхён всегда ругался и просил по ним не бегать, не дети же, а сейчас Хосок едва в ногах не путается, кажется, впервые в жизни надеясь, что он ошибся. Что Чонгук не настолько идиот, чтобы идти в морозильную камеру один. На кой черт ему вообще туда понадобилось идти? Где Тэхён? Очень жутко. — Чон! А теперь Хосок стоит у самых его ног и молча глотает воздух, глядя то на Тэхёна, то на самого Чонгука. Оба нашлись. Одновременно. В этой картине могло бы быть даже что-то до слез романтичное, особенно то, как бережно и в какой-то мере нежно пальцы Чонгука перебирают волосы Тэхёна на затылке. Становится одновременно спокойно и просто странно. Хорошо, что Юнги это не видел. Ну и глупая же мысль. — Какого черта? — голос, пару минут ранее позорно заглохший, все-таки прорывается. У Чонгука холодный и недовольный взгляд и еще более холодная кожа, стоит только коснуться его плеча. Он весь ледяной, и Хосок впадает в ступор от мысли, что этот конченный действительно взял и поперся один в морозильную камеру. Тоже забыл про дверь или?.. Взгляд осторожно ползет по его бледному и хмурому лицу. У Тэхёна оно такое же бледное и хмурое. Хосок, честное слово, даже не удивляется тому, что нашел обоих здесь и вместе. Тэхён, вероятно, сам про эту дверь вспомнил, вот и ломанулся спасать. Еще меньше удивляет, что именно Чонгука. Разве что раздражает, но гораздо меньше, чем было бы это в обстоятельствах обычных. Если бы Тэхён не вспомнил, как долго бы Чонгук там просидел? Снова становится жутко. — Ты идиот? — нервно вглядывается в умиротворенное лицо Чонгука Хосок. — Ты зачем туда пошел? Жить надоело? Попытка потянуть его на себя за локоть с треском проваливается — Чонгук от него натурально отбивается, крепче стискивая Тэхёна руками: — Отъебись. — У тебя обморожение, — Хосок буквально заставляет себя не злиться. Прикрывает глаза, шумно втягивая воздух носом, присаживается рядом на корточки: — Тебя надо согреть, вставай, Чон. Надо отвести Тэхёна к Чимину еще, хватит тут сидеть. Не дай бог ты еще заболеешь. Тэхён отвлекается на это досадное бормотание и переводит свой недовольный взгляд на Хосока. Страшно видеть в них осуждение. Из-за чего именно злится? Голос снова глохнет в глотке. — На меня смотри, — что-то настолько привычное, что хочется рассмеяться, а Чонгук вообще ни на кого не обращает внимания. Под «никем» Хосок подразумевает себя и то, как сильно самого Чонгука при этом колотит. Странно, что зубами не стучит, — и не обращай на него внимания, слышишь? — к Тэхёну обращается. Вот же… даже слов не находится. Хосок стискивает губы, хмуро уставившись на Чонгука. Тот все равно его игнорирует, но при этом с предельной сосредоточенностью заглядывает Тэхёну в глаза. Противное чувство. Как будто совсем лишний тут. Но простая, никому не нужная правда в том, что с кем бы Хосок тут ни сидел, всегда будет лишним. Как бы ни старался. Тэхён всегда умело компенсировал это чувство, потому что, как бы ни пытался казаться строже, чем он есть на самом деле, всегда готов был любого нуждающегося обнять широкими крыльями своей распахнутой души и согреть, и пожалеть, и утешить. Хосок не то чтобы когда-то вообще нуждался в утешении, но иногда рядом с Тэхёном было настолько же тепло, насколько порой холодно бывало с Юнги. Хосок, наверное, просто мазохист, раз с таким упорством подпиливал и стесывал свое сердце под того, кому это совсем не нужно. Сейчас — просто разбил. Тэхён смотрел на Хосока всегда так, будто видит прям насквозь, и сердце это подпиленное без инструкции. Была бы — самолет бы собрал из него, а так приходилось просто наждачить тупой орган и все пытаться как-нибудь пристроить в руках Юнги. Получалось паршиво, оттого и, наверное, Тэхён всегда глядел так по-доброму грустно, с немой поддержкой и скромной ладонью, упавшей на плечо в едва заметном поддерживающем жесте. Давно уже так не делает, и, наверное, оттого и так ясно ощущается это тотальное чувство ненужности. Как будто всему миру в целом. А ведь всего лишь-то — Юнги. Забавно. — Он прав, — кажется, Тэхён пытается взывать к разуму Чонгука. Он вообще часто пытался это делать и всегда проваливался, вот же глупый, — ты дрожишь. — Все нормально. — Не нормально, Чон, — Хосок морщится, — прекрати упрямиться и вставай. Ты идти вообще можешь? Ноги как? Чувствуешь? — Я сказал тебе отвалить от меня. О, можно сказать, что это он еще вежливо разговаривает. Хосок снова заставляет себя не злиться: — Тэхён, вставай ты. Я тебя в коворкинг отведу, а потом вернусь за Чоном. — И от Тэхёна тоже отвали. — Прекратите оба, — Тэхён звучит устало и очень недовольно. Гораздо более недовольно, чем до этого. Хотя он сегодня весь с утра недовольный и чуть ли не на каждую фразу Хосока рычит. Такое совсем редко случалось, но почему-то всегда в самые дождливые дни. — Прекрати обращать на него внимание. — Прекрати спорить. — Прекращу, как только ты перестанешь обращать на него внимание. Детский сад. Хосок вздыхает, спрятав лицо в ладонях. Качает головой. — Чонгук, — в голосе Тэхёна прорезаются какие-то стальные нотки. К таким он вообще редко прибегал, и, что странно, никогда в отношении Чонгука, как бы сильно последний ни выпендривался. Это в какой-то степени даже обидно. — Иди грейся, а я пойду в коворкинг. — А ты хочешь туда? Коварный вопрос. Хосок буквально чувствует эту волну негодования, потом еще и видит ее — буквально короткое мгновение до того, как Тэхён принимает самое смиренное из всех своих возможных выражений лиц и спокойно пожимает плечами: — А у меня есть выбор? Становится грустно от того, как сухо при этом звучит его голос. Хочется снова начать ему досадно объяснять, что просто… да страшно его оставлять. Правда страшно, потому что один только черт знает, что может решить сделать Тэхён, если забудет. Сейчас вот решил пойти спасать жопу Чонгука, и это, конечно, хорошо, но у Хосока реально волосы дыбом встают от мысли, что они в итоге могли вообще оба застрять в этой морозильной камере. И если Чонгук знает об инфицированных внутри и точно не будет орать и шуметь, чтобы не дай бог их разбудить, то Тэхён… Мурашки по коже. — Есть, — а Чонгук выдыхает очень злобно. Тоже что-то привычное. Потом он, правда, как будто даже смягчается, и это уже совсем непривычно. Странно видеть Чонгука мягким, когда он весь из себя всегда острый, колючий, недовольный и вызывающий. Забавно получается: вроде заморозился, а как будто в итоге оттаял. — Хочешь книгу почитать? У меня есть. Хосок хмурится. Это издевка? Предлагать почитать книгу человеку, который забудет все, что прочитал, страниц через десять? Это как перегонять дистиллированную воду. — Хочу. Страннее только то, что Тэхён при этом не злится и не обижается, наоборот, так смотрит, будто Чонгук тут единственный, кто относится к нему по-человечески. Так Чимин иногда на Тэхёна смотрел, и это было скорее трогательно и мило, а сейчас… Сейчас странно. — Обувайся и пойдем. Тэхён не возражает: отстраняется, довольно быстро натягивает свой кроссовок на ногу. Почему он вообще без одного кроссовка? Чонгук сидит у стены и дожидается его с легкой улыбкой на губах. То ли мягкий, то ли просто уставший. И так, и так странный. Хосок решает просто… не вмешиваться. Противное чувство, на самом деле. В такие моменты всегда хочется вмешаться, перетянуть на себя, завладеть вниманием человека, не ревность, а что-то будто даже более злое. Бесполезность. Хочется отплевываться от самого себя за такие мысли, хочется сделать хоть что-то, что принесет хотя бы какую-то пользу, но на деле все, что может Хосок, это всякий раз заглядывать в глаза Тэхёна в тупой надежде, что он хоть что-то вспомнит, или наводить химозный черный кофе Юнги и пялиться в кружку в тупой надежде, что одним днем он обратится в приворотное зелье. Хотя, очевидно, даже это не сработало бы, потому что у приворотных зелий, по всем канонам фэнтези, не слишком долгий срок действия, а Юнги, возможно, из той расы людей, которую никакие проклятья и зелья не берут. Еще больше хочется сделать что-то полезное, когда рядом с Тэхёном ошивается Чонгук, но мысли всегда ударяются в одно и то же место, как будто все эти развилки, по которым они вольно блуждают, неизменно сходятся в одну дорогу и обрываются тупиком. Хорошо, если тупиком, а не буквально обрывом, иначе Хосок точно бы прыгнул. Что, если Чонгук и правда может ему помочь? Тот снова убалтывает Тэхёна, несет всякий бред, и его голос снова привычно ударяется о стенки лаборатории, отскакивает, перескакивает, расслаивается и бьет по перепонкам. Это всегда особенно сильно раздражало Тэхёна, и сейчас тоже раздражает — видно по его сморщившемуся лицу. Забавно выглядит. Так иногда Юнги морщится, когда рука Хосока все же невольно не сдерживается и все тянется-тянется. Как к магниту: то волосы стряхнуть со лба, то просто их же взъерошить. Иногда кажется, что Юнги и зубами вцепиться в эту руку мог бы, но нет. Не цепляется — разве что глядит долго и всегда очень понимающе. Грустно. Тэхён на Чонгука всегда глядит как угодно, но не грустно. Конкретно сейчас — раздраженно, с залегшей складкой поперек бровей. Юнги бы точно потянулся пальцами ее разгладить, а Чонгук не тянется — ему нравится, когда Тэхён весь такой сморщенный и недовольный. Настоящий садист. Странно глядеть на них со стороны вот так: когда Тэхён изо всех сил сдерживает рвущиеся из груди вздохи, зачем-то продолжая придерживать как будто намеренно со всей силы привалившегося на него Чонгука, который вцепился в какой-то белый пакет непонятного происхождения свободной рукой. Это то, ради чего он решил жизнью своей рискнуть? Хосок щурится. Тэхён же на шуршание пакета обращает в два раза меньше внимания, чем на самого Чонгука, и даже выслушивает всю ту околесицу, что он несет. В этом видится что-то мягкое. Неуловимо мягкое, что тяжело в действительности поймать за хвост — разве что щекочет кончики пальцев и растворяется между ними двумя. Вряд ли даже сам Тэхён понимает, как выглядит со стороны, пока что-то выговаривает Чонгуку в лицо, приблизившись вплотную и нахмурившись. Не выглядит он злым. Если Хосок сейчас просто остановится, застынет во времени, встынет в стены, вероятно, и не изменится ничего. Эти двое так и пойдут дальше, даже не обратив внимания на то, что Хосок отстал. Всегда так было. И дело даже не в Тэхёне, Чонгуке, Юнги или Чимине. Просто в Хосоке, наверное. Он весь такой — хорошо подходящий на временную замену, но никогда не способный заменить по-настоящему. — Я говорю, — Чонгук перебивает мысли своими криками, — ты все лицо мне измазал пастой. А у меня аллергия, я весь опух и чуть не умер той ночью. Ты должен быть благодарен мне, что я не написал на тебя заяву. — Тебе, видать, совсем мозги там отморозило, — голос у Тэхёна звучит даже как-то улыбчиво, — сочиняешь всякий бред. Не мазал я тебя ничем, — потом примолкает, будто задумавшись, — ну… только если твою обувь клеем. Старая история, которую Чонгук, кажется, никак не может простить. Хочется рассмеяться, но смех этот болезненным спазмом замирает в груди. Насмеялся уже, тогда еще, совсем давно. Один только Чонгук бесился и все пыхтел потом, как паровоз, показательно обходя Тэхёна за километр, пока последний с самой довольной улыбкой на свете по сотому кругу расшифровывал РНК-последовательность ДЕФа. — Я просто патологический лгун, — Чонгука, впрочем, совсем не смущает то, что большую часть времени он и правда несет абсолютную околесицу, — убийца, мудак, вор. Насильник и садист. И сталкер, да. Ты думаешь, что побежал меня спасать по собственной воле, но на самом деле я все это коварно спланировал. Придешь в мою комнату, а там вся стена твоими фотографиями увешана. Хосок не в силах сдержать истеричный смешок. — Я бы мог счесть это за признание в любви. Тэхён приоткрывает дверь, только в этот момент снимая руку Чонгука со своего плеча. Тот входит в комнату в целом без каких-либо жутких проблем, что просто доказывает то, что вешался он скорее намеренно, чем из-за того, что у него внезапно отказали ноги. Но потряхивает его все еще знатно. Это как маячок, что загорается красной лампочкой, не очень вовремя напоминая о том, что Хосок своей злостью чуть человека не убил. Даже если в самом Чонгуке от человека дай бог одна четверть наберется, и та — вся во внешнем виде. — У тебя явно извращенные понятия любви. Я тебе угрожаю вообще-то. Чонгук подходит к полке, перед этим скосив явно недовольный взгляд на Хосока. Это можно счесть за намек на «убирайся на хер отсюда», но Хосок всегда в нужные моменты умел притворяться тупым и совсем не понимающим намеки. Не раз спасало — особенно с Юнги. Тот вот тоже каждый раз посылает намеки самого разного рода и температуры, но всегда с одинаковым посылом «руки от меня убрал», но Хосок притворяется опоссумом, дохлым и ничего не слышащим, чтобы в следующий раз снова потянуть руки и коварно сделать вид, что в прошлый — ничего не слышал и не понял. Дохлый же был, ну. — Честное слово, Чонгук, сейчас ты безобиднее столовой палочки. — Их можно в задницу запихать. И заявляет, главное, со знанием дела. Не хочется думать, в каком направлении вообще текут его мысли, если додумываются, например, не до того, что палочки эти вполне себе можно спокойно вонзить кому-нибудь в глаз. Но это скорее свойственно Юнги. Он бы при большом желании и лист бумаги в оружие массового поражения превратил, талантливый, ничего не скажешь. Хосок морщится. — Не просвещай меня в подробности своей интимной жизни, — Тэхён, впрочем, тоже. А Чонгук широко улыбается. Это тот самый тип жутких улыбок, совершенно неадекватных, который свойственен скорее людям опасным, тем самым садистам и насильникам. Возможно, у него и правда не все дома, а Хосок просто пускает все на самотек и позволяет Чонгуку и у Тэхёна выводить всех из дома. Два безумных гения. Звучит как начало какого-то фантастического фильма, в конце которого эти два безумных гения либо поработят мир, либо уничтожат его, либо просто прибьют друг друга, наколов на столовые палочки. — Буду, если тебя это раздражает. Страшное обещание. И странное. Особенно — когда при этом он тычет пальцами в небольшой рядочек книг на полке над столом, призывая Тэхёна выбрать себе чтиво. Выглядит при этом Чонгук скорее неуверенным в своих действиях, жутко недовольным, а взгляд его так цепляется за выбранную книгу в руках Тэхёна, будто сейчас зубами вцепится отбирать, но не отбирает же: протяжно вздыхает, резковато отвернувшись, и не видит, как довольно улыбается при этом Тэхён. Как будто совсем идет вразрез с тем, что говорит. Не нравится думать о том, что в каждом действии Чонгука, какую бы гадкую чушь он ни нес, видится тот самый тип исключительной заботы, который присущ скорее людям глубоко и безнадежно влюбленным. Он никогда не был таким с Тэхёном… до. Наверное, можно сказать, что это либо просто хороший план, а Чонгук и правда садист и маньяк, либо извращенная форма вины. Странно думать о том, что он вообще эту вину может испытывать. Такие люди, как Чонгук, занимаются раскольниковщиной: топор в руки взять не чураются, если того требует ситуация. Говорят, что добро должно быть с кулаками, и в чем-то с этим действительно можно согласиться, когда это действительно добро. Чон Чонгук мало вяжется с понятием «добро» в его истинном значении. Чон Чонгук — это скорее зависть, тщеславие и колкость, едкость. Он колючий, как туалетный ершик, и в ситуациях, того не требующих, предпочитает просто игнорировать весь свет. Либо слать его сразу на три агрессивные буквы. На людей ему всегда было плевать, и вся его увлеченность созданием вакцины всегда была не более чем вызовом для самого себя, а не искренним желанием помочь миру. Хорошо, когда собственные нарциссические желания совпадают с интересами общества, но плохо, когда они настолько морочат голову, что изначальная благородная цель меркнет под жаждой получить больше славы, похвалы, денег, успеха — список этот можно продолжать и продолжать. Еще хуже — когда в этом деле появляется соперник. В их же деле соперников априори не могло быть, команда же. Отобранная лично Намджуном команда, чтобы наиболее быстро и эффективно создать вакцину. И все же Чонгук умудрился найти себе соперника даже в таких спартанских условиях. Люди всегда чувствуют, когда цель действительно благородная и когда она просто прикрыта маской благородства. У Чонгука она еще и просвечивала, как прозрачная пищевая пленка. Возможно, его от этого так и бесил Тэхён — ему никакие пленки не нужны были. И потолка у него не было — в такой рано или поздно упираются все, кем движет что-то более низменное, алчное и грешное. То, чем был движим Чонгук. К сожалению. Хороший урок для всех получился: полагаться на таких людей нельзя. Тэхён усвоил его настолько хорошо, что тут же забыл. Хосок сжимает губы, дергано отворачиваясь. Там, за спиной, Тэхён выслушивает короткий инструктаж от Чонгука: что-то о том, что надо просто зайти в свою комнату и засесть в нее, читай, сколько твоей душе угодно, ни о чем не думай, а если и думай, то только обо мне. Как он вообще может просто взять и отправить его в комнату… одного? Разве не будет Тэхёну просто как минимум некомфортно от того, что он придет в себя после очередного отката и не обнаружит рядом с собой совсем никого? Страшно представить, что он отправится кого-то искать, не дай бог выйдет за стены, или… Хлопает дверь. Отрезвляюще. Так же, наверное, и в морозильную камеру захлопнулась. Хосок дергано оборачивается. — В дождливые дни ему нравится читать книги, — спокойный голос Чонгука звучит даже непривычно. Он безразлично отворачивается, тут же стягивая с себя футболку. Его кожа покрывается противными гусиными мурашками, белая-белая. Все еще мерзнет. — Так что даже если все забудет, я сомневаюсь, что предпочтет куда-то уйти. Но даже если уйдет, это, — мажет коротким взглядом по Хосоку, прежде чем распахнуть створки шкафа и вытащить оттуда толстовку, — не страшно. Но ты можешь приставить кого-нибудь караулить его у двери, как ебанутого фанатика, — его голова застревает в вороте, и он мотает ею из стороны в сторону, пытаясь протиснуться, пока продолжает бубнить: — Но, предупреждаю, если Тэхён заметит, что вы за ним шпионите, я реально вам палочек в жопы напихаю, заебали, — последнее слово, впрочем, звучит вполне себе отчетливо. Чонгук продевает руки в рукава, отрывисто приглаживает намагниченные вихрастые волосы. Потом берет с кровати все тот же белый шуршащий пакет, в два шага преодолевает разделяющее их расстояние и пихает его в руки. Холодный. — На, в морозилку засунь, — и машет ладонью на дверь: — Все. На раз собрался, на два съебался. Хосок, очевидно, съебывать никуда не собирается. Изначально не планировал. Хочется тоже облить Чонгука желчью, нагрубить в привычной манере, но довольно знатно отрезвляет мысль, что этот идиот около часа минимум просидел в морозильной камере, и, с одной стороны, он сам в этом виноват, а с другой… вполне себе оправданно злится. Одно только волнует: он забыл про дверь или?.. — Зачем ты туда поперся один? В голове еще противно жужжит у самого затылка мысль о том, что не стоит все-таки оставлять Тэхёна одного, и хорошо, что Чонгук не умеет читать мысли — точно бы рванул от злости. Взгляд опускается на тот самый холодный пакет в руках, и Хосок от нечего делать заглядывает внутрь. Хмурится. На кой черт Чонгук устроил это все ради куска мяса? — Забыл, что дверь захлопывается, — звучат спасительные слова в ответ. Безразлично, ровно и холодно. Рука снова очень требовательно указывает на дверь. Хосок сглатывает. Лучше, наверное, не начинать наезжать на него из-за того, что он занимается всякой дурью. И так злой настолько, что почти огнем харкается, несмотря на то, что очевидно трясется от холода. Да и с одной стороны… становится спокойнее. В том плане спокойнее, что Чонгук, выходит, не пытался… Не пытался же? Его слова ровно перед тем, как он уперся в холодильник, вспыхивают в памяти уже тогда, когда рука касается ручки двери. Захлопнутой. Только если на эту нажать, дверь распахнется, а в морозильной камере… — Один?.. Серьезно?.. И дело даже не в самом вопросе — Хосока перетряхивает вовсе не от этого. От голоса. Тона скорее: тихого, как будто даже не Чонгука, ему такие интонации незнакомы. Оттого и вгрызается в мозг очевидным несоответствием. Разве мог так говорить человек, который не знал, что в таком случае пойдет на очевидную смерть? Мурашки хлынут водопадом от затылка до пальцев на ногах. Хосок опускает руку, уперевшись тяжелым взглядом в дверь. — Ты врешь, — резко оборачивается, — все ты знал, — прищуренно наблюдает за невозмутимо меняющим штаны Чонгуком. Его холодная одежда отправляется прямиком на пол. И слова Хосока его ни черта не колышут. — Мне похуй, — отмахивается, — ты сам меня туда послал, так какого черта теперь докапываешься? — сдвигает ногой одежду в сторону, чтобы не валялась прямо у кровати. Потом безразлично заворачивает себя в одеяло и глядит на Хосока то ли устало, то ли раздраженно, то ли все вместе: — Сколько раз мне тебе еще повторить, чтобы ты съебал из моей комнаты? Я хочу спать. Переморозился все-таки. Хосок опускает хмурый взгляд в пол. Очевидно то, как это выглядело в глазах Чонгука: завуалированное пожелание смерти. Практически прямое, на самом деле, без иных трактовок, и становится буквально тошно от себя в это мгновение. И чем он лучше Чонгука тогда? Всегда казалось, что всем абсолютно, а сейчас хочется провалиться сквозь землю. То ли от стыда, то ли от вины. И правда страшно подумать, что было бы, не вспомни Тэхён, что дверь в морозильную камеру захлопывается. И это у него нарушения в памяти? Как будто бы все-таки именно у Хосока. — Я забыл, что она захлопывается, — Хосок хмурится все в тот же чуть блестящий глянцем пол под прохладным серым светом из окна, — а не то, что ты подумал. Надо было позвать Чимина, если Юнги не мог. Кого угодно, а не идти туда одному, ты совсем идиот? — Это ты идиот, — даже удивительно то, как спокойно при этом говорит Чонгук. — Хочешь, я тебе примерно сценарий накидаю, как это могло быть? — ерзает жопой по кровати, плотнее кутаясь в одеяло, зевает еще, сонно моргнув глазами. — Для того, чтобы забрать что-то из холодильника, нужен свет, но я не могу включить его, потому что есть риск разбудить инфицированных. А телефоны у нас, как ты помнишь, сдохли, электричество мы вроде как экономим, да? Про фонарь я спросил у Юнги, и знаешь, что он мне сказал? «Отъебись, не до тебя сейчас». Так вот, — деловито покашливает, — единственный источник света — из коридора, так что дверь пришлось бы держать распахнутой. И хорошо, если бы Чимин, послушный и умный мальчик, стоял и пялился в сторону. Но, — выпутывает руку из одеяла, чтобы многозначительно вскинуть указательный палец, — какой ребенок после того, как ему скажут «нельзя», не сделает в точности наоборот? Мало какой. И подумай, что могло бы произойти, если бы, не дай бог, он, увидев всю эту кучу инфицированных внутри, закричал и разбудил бы их, — замолкает на пару мгновений, опустив взгляд на свои руки. — Он ребенок, Чон. На его глазах его родителей искусали инфицированные. У него, блять, травма, и я даже представлять не хочу, как именно он мог бы среагировать. При относительно хорошем раскладе погиб бы только я. Если погибли бы мы оба, что бы ты делал?.. А, знаю, — по голосу слышно, что не скажет ничего хорошего, — нашел бы очередной грех, который можно повесить на мою душу. Только вот это не вернуло бы Чимина к жизни. Хосок нервно улыбается, пропуская волосы сквозь пальцы. Ну нашел же Чонгук без света как-то свое гребаное мясо, да? — Как красиво ты завернул свое желание умереть в одну большую отмазку. Мясо-то свое без света нашел. И дверь мог подпереть чем-нибудь на крайний случай, если пошел один. Чонгук и бровью не ведет. — Тебе-то какое дело? — скучающе зевает. — Я сделал, как ты сказал. Пошел один, твой посыл я прекрасно услышал. — Я уже сказал тебе, что не помнил об этой чертовой двери, — Хосок невольно повышает голос. — Удобно не помнить, понимаю, — Чонгук кивает, усмехнувшись, — окей. Как скажешь. Сделаю вид, что поверил и забыл о том, как вы с Мином каждую ночь перед сном молитесь о том, чтобы я поскорее сдох, а ты сделай вид, что я тоже забыл про дверь. Все. Вали нахуй отсюда, я серьезно. Жутко от того, с каким безразличием он говорит о том, что буквально пытался умереть. И что он никак не хочет верить Хосоку. Полная беспомощность. — Прости, — эти слова срываются с губ совершенно неожиданно. Особенно для Чонгука. Тот вскидывает голову, состроив сразу же самое холодное выражение лица. Отрешенное даже. Ежится, безразлично поправляя одеяло на своих плечах, поджимает губы. Ненадолго: — Бог простит, а я запомню. Хосок прикрывает глаза, шумно втягивая воздух носом. Точно… да, те самые колючки. — Прости, — повторяется, — я правда забыл про эту дверь. Если бы помнил, я бы ни за что не дал бы тебе туда пойти одному, — потом опускает взгляд в ноги, неловко переминаясь. Странно вообще извиняться перед Чонгуком. — Я не буду отрицать того, что ненавижу тебя за то, что произошло, но… — тяжелый вздох, — но я не убийца. Не каратель. Как бы сильно я тебя не любил, я не желаю тебе смерти. Если кто-то и будет тебя судить, то только закон. Не я. Чонгук молчит. Теперь уже не безразлично или холодно — просто хмуро. Глядит себе под ноги, стиснув одеяло руками, пожевывает губы. Потом внезапно вскакивает на ноги. Хосок даже моргнуть не успевает, а его уже отталкивают плечом в сторону. Тоже у двери замирают. — Я тоже, — вдруг подает голос Чонгук. Коротко оглядывается, окинув совсем странным взглядом, — тоже не убийца. Какими бы плохими наши с Тэхёном отношения ни были, я никогда не желал ему смерти и ни за что бы не послал его тогда наружу, если бы знал, чем это обернется. И, если бы у меня была возможность, я бы сделал все, чтобы не позволить случиться тому, что случилось, — говорит приглушенно. Тихо даже, как будто через силу, — только сколько бы раз я это ни повторял, ни ты, ни Мин, не верите мне. Тогда почему я должен верить тебе? Дверь за ним захлопывается просто оглушительно громко.

***

Чонгук замирает ровно перед дверью в комнату, в которую старается заходить ровно никогда в год. Даже не приближаться. Особенно в последние три месяца. Не сказать, что сам Тэхён запрещал ему приходить — ему, скорее, было абсолютно все равно, и он потом даже и не вспомнил бы, что Чонгук взял и нарушил один из своих главных запретов. Заходить к Тэхёну не стоит — почему-то казалось, что тогда точно накатит осознанием, в какой полной и беспросветной заднице они оказались. В комнате Тэхёна не было чего-то прям особенного, если так посудить. Скорее, наоборот: самая обычная, по образу и подобию всех остальных комнат, с какими-то вечными и неизменными бумажками на столе, парой носков у дверцы шкафа на полу, футболкой, рубашкой, толстовкой Чонгука — по настроению — на спинке стула и смятым одеялом — обитель среднестатистического мужчины, над которым не властвует чья-то сильная женская рука. Хотя сложно представить себе, что кто-то мог бы вообще над Тэхёном властвовать: даже со своими проблемами с памятью он умудрялся быть несгибаемо упрямым в вопросах, совсем упрямства не требующих. И при этом разочаровывающе сговорчивым там, где надо было встать в позу. Даже скорее — где он бы встал раньше в позу. Не сейчас. В комнате Тэхёна не было чего-то прям особенного, если так посудить, но сейчас в ней было абсолютно ничего особенного. И от этого она была по-особенному особенной: только Тэхён, постельное белье, которое Юнги менял стабильно раз в неделю; аккуратно разложенная по полочкам одежда руками Хосока — в его комнате шкаф лучше не открывать: все вывалится одним большим комком одежды на пол; совершенно пустой стол и светлые, шатающиеся у приоткрытого в недождливые дни окна шторки. Как будто Тэхён в ней не живет. Чонгук раздраженно повел плечом в тот самый единственный раз, когда по собственной глупости заглянул в эту обитель мертвых в поисках самого Тэхёна, и поклялся себе больше не заходить. Чувство в груди было премерзкое. Во-первых, потому, что многие вещи, которые там можно было найти, — не Тэхёна. Чонгука это вещи. Раздражает. Возможно, этому обязательно должно найтись какое-то свое логичное медицинское объяснение, но делиться своим всегда было сложно. И даже не из-за жадности — просто. Просто отдавать вещь, которой Чонгук пользовался долгое время было сродни какому-то внутреннему предательству и признанию того, что вещь эта ему больше не нужна. Веры в то, что они напитываются энергетикой человека, не было, но неприятный осадок от того, что кто-то попользовался его гелем для душа, футболкой, кружкой — чем угодно, оставался. Тэхён забрал у него практически все. Не то чтобы у Чонгука спрашивали разрешения, когда забирали вещи, и не то чтобы Чонгук мог возразить. Оставлять Тэхёна ходить на улицу без куртки, но и видеть его в ней тоже было странно. Как будто Тэхён тоже стал его. Во всех смыслах. Не хочется идентифицировать это ощущение, но оно что-то среднее между приятным и совсем не. Такое же ощущение появлялось, когда Тэхён пил из кружки Чонгука и всякий раз морщился из-за надписи. Какого черта он вообще ее Тэхёну отдал? Можно сказать, что это просто попытка загладить вину за ту расхреначенную с идиотской надписью «ква». Ебучий эксперимент над тем, не взорвется ли Чонгук, если из раза в раз будет отдавать все Тэхёну. С эксперимента и начал. Тэхёну не понравилось. Чонгуку тоже. В комнате у Тэхёна еще лежала пара ручек, которые он тоже утащил из комнаты Чонгука, но еще давно. Чонгук заметил поздно и потом взбесился до такой степени, будто ручки были позолоченными, а Тэхён не просто их позаимствовал и забыл отдать, а натурально украл и скрыл это. Сам Тэхён, очевидно, не пытался их оставлять себе насильно, а Чонгук не смог их забрать, потому что они уже, блять, не его. Идиотская ситуация. Хуже будет только, если Юнги или Хосок вдруг додумаются поработать за столом Чонгука в лабораторной. Он их, вероятно, сразу прикончит. И себя следом за то, что решил спрятаться в единственной комнате, само существование которой напоминает ему о том, что он медленно прощается со своей индивидуальностью и отдает по кусочку себя Тэхёну. Во всех смыслах. Давно начал. Собственное импульсивное решение свалить из своей же комнаты, лишь бы больше не слышать Хосока, кажется абсолютно идиотским и достойным премии Дарвина. Самое то, чтобы уничтожить свое ментальное здоровье. Как кувалдой по хрустальному куполу. Впрочем, от этих мыслей лучше отмахиваться, как от мух: назойливые, надоедливые и, как правило, слетаются на говно, отчего вывод напрашивается только один: дерьмо это, а не мысли. Думать вообще вредно — так и до суицида себя недалеко довести. Чонгук себя нытиком или, уж тем более, человеком слабым никогда не считал, чтобы так расклеиваться из-за каких-то идиотов, которые только и могут, что плеваться желчью и ядом, явно не желая приложить маломальские усилия и включить хотя бы зачатки критического мышления, чтобы понять одну простую истину: он не убийца. Хочется в это верить. Болезненный ком в груди, которому совсем не хочется давать какое-либо определение, чтобы не превращать его в дерьмо, на которое обязательно слетятся мухи, едва проходит, а потом подкатывает к горлу и пульсирует с новой силой. Кулак, занесенный над дверью, замирает только потому, что приходится этот ком сглатывать. Брови сходятся на переносице в привычном жесте — без хмурости о себе и своем состоянии вообще думать не получается. Все еще противно чешутся руки, горит кожа, как будто не морозился, а поджигал себя заживо. Раздражает. Хочется кукурузных палочек. А Тэхёна тревожить не хочется. Впрочем, это не столько собственное желание, сколько понимание, что Чонгук идет против своих же слов, когда отпускает человека одного и сразу же ломится обратно к нему, чтобы что?.. Чтобы, вероятно, сбежать от Чон Хосока. Нашел вообще от кого бежать. Чонгук тяжело упирается лбом в дверь. Вдох-выдох. Даже пойти некуда. Идиотская мысль. Костяшки пальцев все-таки стучат, звук глухой и раздражающий что-то внутри, как будто бурю поднимает. Вот же, блин, даже зонта нет, чтобы переждать. — Войдите, — тихо, голосом явно удивленного Тэхёна. Хотя Чонгук очень бы удивился, если бы услышал кого-то другого. Или разозлился бы. Впрочем, одна херня. В комнате, стоит только приоткрыть дверь, как и ожидалось, — смерть. Не в буквальном смысле, конечно. Скорее полная стерильность и отсутствие этой стерильности на кровати в лице Тэхёна, завернутого в одеяла. Взгляд у него забавный: удивленный и настороженный, книжка в руках, к счастью, жанр не поменяла, как и не поменяла погода за окном. По непогоде Чонгук мажет взглядом совсем коротким, выхватывает стекающие по стеклу капли дождя и вязь туч на сером осеннем небе, потом отворачивается. К экзистенциальным вопросам причисляют вечный: быть или не быть, и всякого рода шутники вечно любят переделывать его под ситуацию: бить или не бить, жрать или не жрать, спать или не спать и прочая гораздо более волнующая ересь, чем то самое экзистенциальное «быть или не быть». А в ситуации Чонгука даже не переделаешь никак, не рифмуется. Что он, блять, вообще тут забыл? Мда. С книгой можно попрощаться. Вряд ли Чонгук когда-нибудь возьмет ее в свои руки снова. Мама всегда называла это жадностью, и в детстве даже было немного стыдно. Приходилось отдавать игрушки детям в песочнице и одалживать ручки одногруппникам, а потом и дарить вовсе, потому что обсосанный колпачок слишком бросался в глаза. Добрым его, кстати, все равно не считали. А Чонгук все равно не считал себя жадным. Это просто другое. Люди в целом все ебанутые, и Чонгук знает о себе, что он не лучше, но всяко лучше быть привязанным к какой-то тетрадке, чем к человеку, который потом насыплет иголок в пуанты. Благо Чонгук не балерина и иголки в пуанты ему никто не сыпал — ему банально повезло таких не встречать. Домашнее обучение — самый лучший способ антисоциализации, и родители, наверное, ужасно об этом пожалели, раз отправили Чонгука срочно социализироваться в школу классе так в шестом. После первой драки пришлось отправить обратно домой, потому что социализироваться Чонгуку понравилось меньше, чем зубрить химию с семи лет. Гены все-таки, еще и родительские. Они у него профессора с большой буквы, таким надо соответствовать. Как хорошо, что Чонгук просто гений с рождения. Во всем. — Ты не против, если я с тобой… — будничный тон сбивается на мгновение от осознания, какую хрень он вообще собирается спросить у Тэхёна. Надо бы вообще завернуть себя хорошенько в одеяло и валить. Когда еще ему удастся выбить Тэхёну немного одиночества? Вот же гадство. — …полежу?.. Тэхён удивленно округляет глаза. Забавно. В такие моменты он больше похож на какого-нибудь подростка, с мягкими чертами лица, разбросанными родинками и пухлыми губами, которые он приоткрывает, но, впрочем, в первое мгновение ничего не говорит, явно смутившись того, что за ним наблюдают коршуном. Но за это не стыдно: обычный взгляд Чонгука. Ну или модель поведения. Принцип по жизни, во: «Налечу и заклюю нахуй, если попробуешь сказать что-то, что меня не устроит». Хуево принцип работает, судя по всему. — …Можно?.. Наверное, — чуть двигается в сторону. На освободившейся части постели мятые полосы, заломы простыни и очевидное тепло, которое остается всегда, когда кто-то встает с насиженного места и уступает его другому. Или съебывает. Хосок вот не съебал, и пусть он подавится вообще воздухом в комнате Чонгука. Это вообще теперь, судя по всему, не Чонгука комната. А если Хосок еще и на кровати додумается полежать, то можно смело спать на полу. Все. Пора прекращать. Если думать, точно будет еще хуже. В том плане, что мысли — все еще самый главный источник всех самых жутких человеческих зараз. Не тех, что расползаются опухолью по органам, микробами и прочее, а тех, которые потом толкают в петлю или в морозильную камеру. Ой. Дерьмо. Чонгук встряхивает головой и, не давая себе передумать, в несколько больших шагов преодолевает расстояние от двери до кровати — получается четыре — и сдерживает зубами собственную дрожь. Вроде сменил одежду, а все так же блядски холодно. И зачем он поперся в эту морозильную камеру? Кровать Тэхёна, как, впрочем, и ожидалось, ощущается неприятно и чуждо. Будто покусился не на свое. А он и покусился. Противные мурашки по коже. Постель отдает теплом, нагретое место все-таки, и чем-то неуловимым, что больше присуще Тэхёну и его ауре. Она у Тэхёна была для всех, кто не Чонгук, воздушной и сладкой, как сахарная вата, тающей на пальцах и липкой. Такими еще кажутся его взгляды, когда он не бесится, и примерно этим же пахнет, если честно, его гель для душа. Но это вряд ли выбор самого Тэхёна — они у них стали заканчиваться, так что пришлось грабить запасы женской половины лаборатории. Ну, той, что была раньше. Они ушли, а вот гели свои забрать забыли. Впрочем, вряд ли бы инфицированным понадобились гели для душа. Чонгук зарывается носом в подушку, вытягиваясь в полный рост на кровати, и смутно вдыхает этот осточертевший запах сахарной ваты и отдаленный кондиционера для белья. Забавный факт: Юнги экономит и не тратит порошок на свое постельное белье, чтобы еженедельно менять его Тэхёну. Какой-то совершенно тупой акт самопожертвования ради того, кто об этом даже и не вспомнит. — Как тебя зовут? Ну еще бы. — Чонгук, — сраженно бормочет в подушку Чонгук, — меня зовут Чонгук. Рано или поздно Тэхён запомнит эти гребаные буквы и будет выдавать их без усилий, не напрягая свои поломанные извилины. В той самой блядской манере, когда рот, прежде чем выдавить из себя эти укающие звуки, растягивался в улыбке, совершенно ситуации не подходящей. Тоже как сахарная вата, с налетом чего-то насмешливого, как делают возомнившие себя познавшими этот мир глупцы, отчего каждое их слово было пронизано тем самым осознанием собственного превосходства над остальными. Тэхён улыбался всякий раз до дрожи в пальцах невыносимо, с мягкой насмешкой и блеском в прищуренных по-доброму глазах, а потом его губы вытягивались трубочкой в звуках имени, которое самому Чонгуку, если честно, совсем осточертело. — Чонгук, — приглушенно. В моменты задумчивости Тэхён слова не произносит, а смакует, будто хочет запомнить слово получше, — Чонгук. — Это не мантра, расслабься. — Мы знакомы, — и не спрашивает ведь. — У меня по комнате развешаны твои портреты, — Чонгук расслабленно улыбается в сладкую наволочку, — ты пустил в свою постель сталкера. Тэхён возится, явно скашивая взгляд на своего внепланового гостя в постели. Тепло. Оно наконец начинает приливать к конечностям волнами, слипая веки и расслабляя мышцы больше нужного. Чонгук же всего пять минуточек планировал полежать и потом вернуться обратно в тупой надежде, что Чон Хосок все-таки догадался уйти и не отравлять собой воздух. — Ты холодный. На висок опускается до неприличия холодная ладонь, вновь рассыпая кукурузной крупой мурашки по коже. Кто из них еще холодный? Палочек кукурузных захотелось. Чонгук вздыхает, помотав головой в попытке сбросить с виска пальцы Тэхёна. — Ты очень холодный. — А ты очень наблюдательный. Приходится открыть тяжелые веки и поднять голову с подушки. Книжка на коленях Тэхёна открыта на весьма удручающей шестой страничке, пальцы теребят уголок, сам Тэхён косится с присущим ему волнительно-раздражающим взглядом, хлопая своими по-девичьи изогнутыми ресницами. Как лепестки цветов. — Ты что, на улицу в таком виде выходил? — Нет, — улыбка расплывается на губах почти блаженная, — запер себя в морозильной камере. Душно было, хотел голову освежить. Особенно от некоторых лиц в их лаборатории. Теперь Тэхён забавно хмурится и прикусывает губу. Забавно то, как разительно его поведение отличается, если не выводить его из себя намеренно: душка и лапушка. Это он просто не знает, что Чонгук самый коварный на свете человек, который просто вертит им как хочет себе в угоду. Хочется вот именно сейчас расслабиться и не лезть из кожи вон ради целей совершенно недостижимых. Глупости это, достижимых еще как. Просто небольшой перерыв, который больно бьет под дых доказательством того, что ни черта Тэхён не помнит. Иначе точно бы разозлился. Становится холоднее в тот момент, когда Тэхён встает с кровати. Тепло его тела пропадает, переставая пригревать бок, Чонгук лениво следит за его передвижениями по комнате. Хотя передвижениями это назвать тяжело — просто стягивает свое одеяло с кровати, в которое был завернут похлеще Чонгука, потом накидывает его вторым слоем сверху. Теплее ни черта не становится. — Я сейчас расплачусь. — Побереги деньги, — фыркает Тэхён. Больше похоже на него. Возможно, просто Чонгук не умеет нормально общаться с теми, кому практически собственными руками сломал психику. Надо же доломать, ну? Как нигилисты. Подохнет Чонгук, наверное, как-нибудь так же по-скотски, как Базаров, и совершенно глупо, от какой-то идиотской болезни, которую занесет в свою кровь через крошечный порез от бумаги. Хотя правильнее было бы сказать, что Чонгук просто не умеет общаться. Не, ну а зачем? Тэхён уходит. Это, на самом деле, не очень хорошо, потому что если он каким-то образом забудет о том, куда шел, ситуация выйдет пренеприятная, но еще более неприятной она станет, если по дороге его настигнет какой-нибудь холод похлеще того, что одолевает Чонгука до сих, блять, пор. Мин Юнги, например. Согреться не получается. Нос прячется в заломах наволочки, дурацкая сахарная вата липнет к горлу, а хочется все еще кукурузных палочек. Чонгук их как будто полжизни не ел. Надо вообще встать, каким-то каком отодрать себя от постели и пойти за Тэхёном во избежание ситуаций совсем неприятных и неблагоприятных для психики сразу всех в лаборатории. У Тэхёна истинный талант доводить до полоумия одним только своим отсутствием. Еще минутку полежит и пойдет. Куда он вообще намылился? Так странно. Никуда обычно не ходил, всегда предпочитая оставаться на одном месте. Это раньше ему была присуща излишняя энергичность и эмоциональность, особенно выражавшаяся в хаотичной жестикуляции в те моменты, когда его буквально захлестывало каким-то озарением, которое надо было вылить на остальных. Хоть цыпленок — не цыпленок, а Чимин… Жестикуляция Тэхёна в такие моменты вызывала ассоциации с дверным замком, который зажал какой-то охреневший придурок и никак не хочет отпустить. Хотя сейчас его излишняя и преувеличенная тихость доводит до трясучки гораздо большей, чем излишняя и преувеличенная жестикуляция. Так эмоционально еще жестикулирует Хосок, но в дни более солнечные. В такие, как сегодня, каждый скорее был по-своему ленив. Дождь, вероятно, своей размеренной барабанной дробью по стеклу отбивал всякое желание двигаться, в какой-то мере даже убаюкивал, и Чонгук прекрасно понимает желание Тэхёна свалить куда-нибудь на край света и завернуться в одеяло, лишь бы не трогали. Впрочем, у Тэхёна за его желаниями история стоит гораздо более печальная, чем у Чонгука, как и присуще всем героям такого плана. Главным, то есть. Остается только надеяться, что для этого главного героя найдется и отличное противоядие, потому что будет обидно, если у их, несомненно, бестселлера будет несчастливый финал. — Пей. Стук чего-то глухого и, по ощущениям, стеклянного вырывает из плавно накатывающей полудремы, и Чонгук чертыхается весь на кровати, едва ли не вскакивая от неожиданности. Промаргивается. Потом недоуменно хмурится. Он реально задремал? В чужой кровати?.. Тэхён садится рядом на постели и требовательно заглядывает в глаза. Чего хочет? Чонгук переводит сонный взгляд на тумбочку. В кружке с принтом в виде любимого слова «эксперимент» жижа вполне себе понятного происхождения, но, увы, от этой понятности на чай она походить больше не начинает. Пар поднимается с ее поверхности, и осмелившийся это выпить, скорее всего, сожжет себе все десны к чертям собачьим, но это волнует меньше, чем сам факт того, что Тэхён дошел до кухни, налил чай в эту гребаную кружку, как будто тупо не мог выбрать другую, вернулся обратно и даже не потерял хп от того, что встретил Чон Хосока или кого похуже. Мин Юнги, например. Но он вообще босс сотого уровня: встреть его Тэхён, точно бы обратно не дошел. И Чонгук бы потом уже никогда не встал бы с кровати. — Как ты умудрился?.. Не хочется думать о том, что собственный голос звучит глухо. Надо вообще шумнее быть, опять расклеивается и совсем не вовремя. Хлюпает нос. Заболеть еще не хватало. Чонгук морщится на дрожь в ладонях, когда все-таки садится на постели и протягивает их к кружке. Пальцы сводит. Блять, как же мерзко. Ну не будет же он пить из кружки, которую сам же отдал Тэхёну? Мама говорит, что это жадность, а Чонгук с недавних пор всегда мысленно исправляет ее. Это не жадность. Это. Просто. Не. Его. Вещь. Видимо, все-таки будет. Кружка, как и ожидалось, горячая. Приятно горячая. По шее и спине ползут неприятные мурашки. Запах лаванды щекочет рецепторы. Ну конечно, какой еще он налил бы? Любимый же Тэхёна. — Что именно?.. — сам Тэхён как-то дергано ведет плечом и залезает на постель с ногами. Откидывается на подушку, пялится в потолок. — Дошел и ничего не забыл? — в голосе до того отчетливо слышится досада, что становится некомфортно. Чонгук запивает этот некомфорт глотком чая и морщится. Потом кивает Тэхёну. — Не знаю. Думал о том, что надо налить тебе чай. Все. — Постоянно думал? — Истерично думал, — со смешком исправляет Тэхён. Чонгук пожевывает губы. — …Спасибо. Странно говорить эти слова Тэхёну. — Не за что, — тот пожимает плечами, удобнее устраиваясь на кровати. Вертит книгу в руках. В его жестах и мимике видится что-то тяжелое, вдумчивое, мыслительные процессы, от которых лучше всего отмахиваться, особенно когда речь заходит о Тэхёне. — Я правда все забываю?.. — мысль выливается в тихий вопрос. — Когда вдруг осознал… что ничего не помню, был тут совсем один с этой, — досадно опускает взгляд на тот фэнтезийный романчик, который Чонгук когда-то притащил в лабораторию больше из дурости, чем из-за большой любви к чтению, — книгой. Ничего… не понимаю. Ничего не помню. Но все кажется знакомым, и… Отражение Чонгука в коричневой жиже лавандового чая идет разводами, но почему-то отчетливо видны собственные черные глаза. Не хочется признавать, что они усталые, но никак иначе их и не охарактеризуешь. Тэхён, наверное, от этого так устает в них смотреть. Впрочем, выбора у него все равно нет. — Нравится книга? Тэхён, стоит повернуть к нему голову, удивленно хмурится, крепче сжав корешок в руках: — Я только шесть страниц прочитал, — сглатывает, — понятия не имею, сколько раз уже. — Это не ответ на мой вопрос, — Чонгук выгибает брови, невозмутимо отхлебывая еще чая из кружки. — Начало интересное, — Тэхён опускает плечи, сдавшись, — но грустное. — Не нравится? — Не люблю, когда страдают дети. — Дети страдают везде. Не только в книгах. Дальше будет интереснее, — Чонгук кивает на книгу: — Читай. — А ты читал? — Да. — Тогда просто перескажи мне конец, — Тэхён пожимает плечами. — Не думаю, что дойду до него. Чонгук фыркает, качая головой. Ладони наконец-то перестают дрожать. — Дойдешь, — яростно утверждает, — обязательно дойдешь. Взгляд у Тэхёна получается по-сахарному тающим, будто та самая вата на палочке, с мягкой улыбкой и легким налетом грусти, присущий ему особенно в те моменты, когда он думает о своем ужасном недуге. Пусть перестанет. Так… нельзя. — Спасибо, — улыбается, опустив взгляд на раскрытую страницу. Там как раз главного героя должен начать вытаскивать из ужасно страшных пернатых улочек кто-то жутко благородный и благословленный, и Чонгук вполовину таким себя не считает, но клянется себе, что все равно вытащит. Из этой ямы, в которую Тэхён себя загоняет, лишь бы не помнить, что произошло, вытащит. Надо будет — ни на секунду взгляд от него отрывать не будет, привяжет к себе, будет вставать с ним и ложиться, лишь бы он не… забывал больше. Ничего не забывал. А пока пусть читает. Это просто передышка. Небольшая. Все же Чонгук ужасно замерз, ему прощается. Да и Тэхён с этой… книгой выглядит очень умиротворенно. Тепло. Как и чай. Чонгук делает последний глоток и тут же с тихим стуком отставляет кружку на тумбочку. Со вздохом откидывается на подушку. Лоб как-то сам оказывается прижатым к плечу Тэхёна. Так просто еще теплее. И дышится легче. Хочется сморщиться, но почему-то получается только слабо улыбнуться. Эмоции, вероятно, лагают. — Ты все сможешь, Чонгук. Не бойся. И не верь никому. Мотает головой, крепко зажмурившись. Дурацкие мысли. Перекатывает на языке вкус лаванды, морщится. Мда. Чай Тэхён делает все-таки просто отвратительный.