Пять требований

В дни, когда мама возвращалась с работы слишком поздно, чтобы пытаться приготовить ужин, а повара отпускала как раз с мыслью, что сможет приготовить сама, они своей скромной, состоящей всего-то из Чонгука, его отца и матери, семьей всегда заказывали пулькоги в небольшом ресторанчике прямо через дорогу от дома. Тогда почему-то казалось, что нет ничего вкуснее их. Добрая аджумма всегда клала как будто специально побольше кимчи, и Чонгук только спустя несколько лет понял, что побольше кимчи клали только потому, что сами пулькоги не то чтобы были очень вкусными. Они даже скорее были посредственными, но сам Чонгук осознал это лишь тогда, когда научился готовить. Это было несложно. Тогда еще можно было представить, что семья у них самая обычная и среднестатистическая: без поваров, личных водителей и кучи грамот и наград на стенах. Чонгук о такой не мечтал никогда, но в такие вечера было приятно подумать, что они именно такие. Обычные. Хотя Чонгук всегда был необычным. Он знает. В какой-то мере можно сказать, что все, за что брался Чонгук, всегда казалось ему несложным. Легким. Так лет в семь родители после одного крошечного желания Чонгука наняли ему преподавателя по игре на традиционных корейских барабанах, и преподаватель не забывал на каждом занятии упомянуть то, какой у Чонгука превосходный музыкальный слух. В четырнадцать лет его в целях возмещения хотя бы какой-то социализации после очевидного провала со школой отправили на какой-то кружок по фото, где преподаватель пророчил ему будущее великого фотографа, а дети завистливо рвали его снимки за спиной. Впрочем, плевать. Рвали бы и дальше, если бы в один день Чонгук просто не перестал ходить по причине того, что надоело. Химия все равно всегда была интереснее. Там люди вообще не нужны. И ему не было обидно. Просто неприятно, когда трогают его вещи. Одним моментом какой-то весьма милый ребенок просит подержать камеру в руках, другим — случайно ее роняет. Чонгук не сказал, что не поверил в то, что это было случайно, но на занятия ходить перестал. Им же на радость. С такими талантами университет обещал высокую стипендию, будущее — безбедность, но жаль только, что нельзя было уже учиться дистанционно. Не то чтобы люди там были плохие — они везде разные, и Чонгук довольно быстро это понял. Случались такие, что благодарили за подаренную ручку, случались такие, которые эту ручку и не стремились возвращать. Не то чтобы Чонгук когда-то требовал что-то обратно. Просто запоминал. Зачем-то. Хотя по большей мере ему было просто насрать. Для того, чтобы титровать ферменты, все еще не нужно было никаких людей, и, возможно, оттого и бесились так сильно одногруппники. Или завидовали. Или просто им не нравился Чонгук. Это было взаимно, и, да, все еще похуй. Уж точно было не до них: впереди ждала диссертация, великое будущее, открытия, собственная научная лаборатория и прочее, прочее, прочее. Смешно думать о собственных амбициях на кухне их базы. Не зря же говорят, что, чтобы рассмешить Бога, нужно рассказать ему о своих планах. Чонгук, конечно, о планах не то чтобы прям рассказывал, но все равно есть стойкое ощущение, что кто-то залез ему в голову и прочитал все-все сокровенные тайны и мечты, чтобы потом переделать будущее так, чтобы ни одна из них не сбылась. Иначе говоря, какого-то черта вместо того, чтобы получать лавры за то, что он своим гениальным мозгом создал вакцину от вируса, который медленно, но верно уничтожает все население планеты, Чонгук стоит на кухне и готовит пулькоги, как самая настоящая домохозяйка. Это называется «тратить свои способности впустую», но, что интереснее, Чонгук не жалуется. В этом есть что-то успокаивающее и неизбежное. Родители всегда недоумевали, зачем Чонгуку учиться готовить, если у них есть личный повар, а Чонгук всегда парировал тем, что мама по вечерам готовит сама. Никакой не повар. Ну или та добрая аджумма из ресторана неподалеку. На это аргументов у родителей никогда не находилось. Ну а Чонгук, наверное, просто своим шестым чувством узнал, что рано или поздно пригодится. Кто бы еще приготовил Тэхёну пулькоги? Смешно то, как он крутится рядом и заглядывает в шкафчики, как будто тоже изо всех сил хочет приложить свои лапы к чему-нибудь съестному, но пока еще не определился к чему. — Ты можешь приготовить чай, — со вздохом предлагает Чонгук. Тэхён все равно вряд ли успокоится. — Можно? — Почему ты спрашиваешь? Теперь он до того буднично пожимает плечами, будто это обычное дело, когда взрослый и дееспособный человек спрашивает разрешения налить себе чай. С учетом того, что раньше Ким Тэхён вообще редко спрашивал чьего-либо разрешения, если что-то пришло ему в голову. Иногда это бесило до трясучки, а иногда выбивало из колеи. В прямом смысле. Чонгуку кажется, что он до сих пор в свою колею не вошел, а Тэхёну хорошо: он ничего не помнит и спокойно себе поживает, не терзая себя по ночам мыслями о своих странных и не поддающихся объяснению поступках. Хотя Чонгук тоже не терзает — очень старается. Легче заставить Тэхёна все вспомнить и просто спросить его в лоб, чем пытаться понять самостоятельно. — Если тебе чего-то хочется, вперед, — пулькоги вываливаются в тарелку прямо поверх риса, потому что раскладывать красиво и правильно у Чонгука просто банально нет желания. — В рамках закона, очевидно. Если перед Мином или Чоном я твою задницу прикрыть смогу, то перед законом — даже пытаться не буду. Тэхён смеется. Смех у него красивый, низкий и мелодичный. Как у человека с чистой душой, как сказал однажды Намджун еще до того, как Чонгук успел лично познакомиться с Тэхёном. Впоследствии с чистотой души Тэхёна ему пришлось столкнуться собственным лбом, и это был отнюдь не приятный опыт. Грешникам нечего делать рядом со святыми. Хотя сам Чонгук себя никогда не считал грешником, а теперь его только таким и кличут. И, вероятно, это одно из самых безобидных прозвищ из всех, что ему дают. А что бы сказал сам Тэхён? — Кто такие Мин и Чон? Его вообще сейчас интересуют вещи гораздо более приземленные. Чонгук хмыкает. Ворчит и бурлит вода в чайнике, Тэхён немного подвисает над упаковкой чая, а потом почему-то еще косится на Чонгука, как будто изо всех сил ждет, что он кинет какую-то гадкую колкость. Это он пока просто не знает, что Чонгук ждет, когда их обед и ужин на ближайшие пару дней будет готов, и тогда с превеликим удовольствием вонзится зубами в Тэхёна, чтобы заставить хорошенько пострессовать. Главное, чтобы не прибежали Юнги и Хосок. Объяснять им, что самый верный и легкий способ заставить Тэхёна вспомнить имя Чонгука… — Ты так и не сказал, как тебя зовут. …это довести его до белого каления, например. Тэхён в целом начинает вспоминать хоть что-либо только тогда, когда Чонгук его бесит. Как будто бы ему не оставляют выбора. — И не скажу. Порыв сморщиться от вида того, как безалаберно Тэхён заваривает чай, Чонгук не сдерживает, но не вмешивается. Не его это дело. Если нравится ему пить эту мочу ослиную, пусть пьет. Это вообще неважно. И кружка тоже уже не его, можно не париться. Тут вообще ничего своего у Чонгука нет. Честно говоря, Чонгук вообще стал терять понимание того, что важно в принципе. Раньше, по крайней мере, важнее всего всегда был сам Чонгук и разве что близкие. Мама, папа — классика. С ними даже делиться нестрашно: они не сломают, не выкинут и не украдут. Тэхёна тяжело отнести к списку близких просто потому, что он просто такой сам по себе: его либо любят, либо ненавидят. Чонгук, как человек, всегда считавший себя тем самым, который выше остальных как минимум по разуму, был, конечно же, выше и таких сильных чувств, как «любовь» или «ненависть», так что он скорее испытывал перманентное чувство легкого раздражения и чего-то еще, но отнюдь не приятного. Давать названия тем чувствам, что он испытывал, не хотелось. — Почему? Потому, что в какой-то мере наличие каких-либо чувств, хороших ли, плохих ли, вообще не то, о чем стоит заботиться в ситуации, когда весь мир стоит на пороге вымирания из-за вируса, который превращает людей в бегающие и пожирающие друг друга куски мяса. — Делать мне нечего, что ли? Сам вспоминай. И вообще, — Чонгук дожидается, когда Тэхён сядет со своей кружкой чая за стол, а потом ставит прям под носом тарелку с пулькоги, — сейчас поешь, и я буду насиловать твой мозг. Бойся. Тэхён, очевидно, не боится. Он вообще из рода бесстрашных, безбашенных, которых проще назвать идиотами, чем смельчаками. Потому что адекватный человек не пойдет за стены, зная о том, что его там поджидает только смерть. А Тэхён пошел. И Чонгук уверен в том, что он знал, на что идет. Иначе он бы не… Ай, да блять, обещал же себе об этом не думать. — Это слишком много, — Тэхён, очевидно, не боится и опускает свой взгляд в полную мяса и риса тарелку, тут же нахмурившись, — я столько не съем. — Лучше наешься наперед, — чистосердечный совет, — потому что потом на это мясо налетят остальные, и тебе ни кусочка не достанется. — А ты? Простой вопрос. Возможно, все дело в том, что Чонгук в целом с детства привык искать ответы на вопросы сложные, требующие долгих и мучительных раздумий, с длинными формулами и кучей неизвестных, раз такие простые вводят в ступор. И что ему надо? Чонгук уводит взгляд в сторону, неуютно дернув плечом. Наверное, проще сказать, что он просто замаливает грехи самыми тупыми способами. Забавно то, что с детства Чонгук привык получать все и сразу, а теперь учится отдавать все и получать целое нихуя. В какой-то мере это нехилый такой пинок под зад. — А я не… Тэхён и правда сильно изменился после того, как забыл на хрен несколько лет своей, несомненно, важной жизни, но, что забавно, остается прежним тогда, когда, например, сам бы Чонгук хотел бы, чтобы поменялся кардинально. Не слушает. Все еще ни черта не слушает. Иногда даже не дослушивает, потому что тоже, вероятно, всегда считает себя и правым, и самым справедливым, и самым святым на свете. В таком случае душа Чонгука вообще должна сразу же очищаться при одном только взгляде на Тэхёна, но она почему-то все еще совсем не. Совсем никогда не слушается, молчит о самом главном, а если и говорит о нем, то только загадками, чтобы Чонгук потом мучился и долго пытался понять, что именно пытался сказать ему тогда Тэхён? — Ты все сможешь, Чонгук. Не бойся. И не верь никому. Что сможет? Чего не бояться? Почему не верить? Чонгук скорее чувствует, что ни черта он не сможет, и это самое отвратительное чувство на свете. Хуже только то, которое он испытывает, когда Тэхён молча встает со стула, перебив на полуслове, и идет за тарелкой. Надо быть совсем тупым, чтобы не догадаться, зачем именно она ему понадобилась. Не нравится чувствовать бессилие, когда этот святоша молча вываливает половину пулькоги и риса в ту самую тарелку и ставит напротив так же молча и бесконечно по-доброму. Всегда, блять, отдает, даже не раздумывая. Какого черта? — Приятного аппетита. Это можно было бы счесть за сарказм, но Тэхён, кажется, говорит спокойно. По крайней мере его голос просто приглушен и даже умиротворен. Еще более умиротворенно он хватается за палочки и принимается за свою знатно уменьшившуюся в размерах порцию. Только Чонгук — не Чимин, какой-нибудь ребенок, с которым обязательно должны делиться едой старшие. Он так-то вообще старше Тэхёна аж на четыре месяца, все должно быть наоборот. Срать Тэхён хотел на то, как все должно быть, оттого и не парится, даже, кажется, не замечает того, что снова выворачивает наизнанку Чонгука просто одним своим присутствием. Идиотские пулькоги. — Я вообще-то твой хён, — напоминает Чонгук, — это я должен делиться с тобой едой, а не наоборот. Палочки с зажатыми между ними кусочками мяса замирают у губ, а сам Тэхён переводит любопытный взгляд на Чонгука и выгибает бровь: — То есть имя ты мне свое говорить отказываешься, а ткнуть в разницу в возрасте не постыдился? — говорит буднично, совсем не зло и даже улыбчиво. Удивительно. — Ну и на сколько ты старше, хён? У него какое-то поразительно хорошее настроение с самого утра, хотя Чонгуку всегда казалось, что не может быть какого-то определенного настроения весь день у того, у кого этот день начинается по десять раз за пару часов. Ну, если только Тэхён не рядом с Чонгуком. — На четыре года, — откровенная ложь. Тэхён примолкает, задумчиво пережевывая мясо, смотрит куда-то в сторону, и это значит только то, что он, скорее всего, с минуты на минуту забудет все, о чем успел с Чонгуком поговорить. Быстрый взгляд на часы: двадцать три минуты прошло. Тэхён за эти двадцать три минуты разве что успел налить себе чай, несколько раз спросить у Чонгука его имя, поглядеть на мясо, спросить о Джине, не удовлетвориться ответом и в основном задумчиво помолчать, вообще ничего не вспомнив. Не густо. Чонгук обещает себе, что как только Тэхён доест, он… — Ты дурак. …начнет бесить его пуще прежнего. Чтобы хотя бы имя вспомнил. — Прости? — Чонгук выгибает бровь, грозно покосившись на Тэхёна. Последний невозмутимо перемешивает мясо в тарелке и почему-то совсем не ест. Впрочем, Чонгук тоже не ест. Кусок в горло не лезет. — Дурак, говорю, — пожевывает губы. Обычно он так делал, когда нервничал или собирался сказать что-то неприятное, прекрасно зная, что его слова не понравятся остальным. В тот день… когда все произошло, он так же их жевал, — ради вот этого, — тычет палочками в тарелку, — рисковать своей жизнью? Чонгук… — теперь его голос звучит разочарованно. Чонгук опускает взгляд в тарелку. Хочется весело рассмеяться и пойти тыкать тем, что Тэхён вспомнил что-то даже без особых на то усилий, в рожу Юнги или Хосоку, но ноги не двигаются с места. Даже язык не шевелится. Это все дурацкий ком непонятного происхождения, пусть исчезнет. — Ешь, — ком становится острее и горче, а Тэхён просто пихается своими локтями и призывает насладиться едой. Другое дело, что она в последнее время всегда получается у Чонгука пресной, но, возможно, это дело только его восприятия, — очень вкусно. Правда. Да лучше бы он все забыл. Пусть перестанет говорить. Чонгук с истеричным смешком хватается за палочки и скорее от безысходности принимается пихать еду в рот. Буквально. Все равно ничего дальше горла не лезет, потому выблюет в унитаз и посокрушается, что просто переводит еду. — И не слушай других, что бы они тебе ни говорили, — совсем тихо добавляет Тэхён. Какое-то прям волшебное мясо — истеричная мысль. Тэхён столько наговорил, а Чонгук ведь и пальцем не пошевелил ради того, чтобы он начал вдаваться в воспоминания совсем ненужные и бесполезные. Какое ему вообще дело, чем там Чонгук занимается? — Ешь, — глухо. Тэхён вздыхает. — Дурак все-таки, — бормочет, снова принимаясь за еду. — Мне все желают тут смерти, — вырывается против воли. Как спасительный глоток воздуха. Что-то вроде одной единственной чистой мысли среди запутанных, мрачных и безжизненных. То самое говно, о котором лучше вообще не думать, иначе так и правда до плахи недалеко. — Не все. — Все. Ну… разве что кроме Чимина. Только вряд ли Тэхён о нем вспомнит. — Я не желаю. — Ты не считаешься, — Чонгук горько усмехается, медленно покачав головой, — забываешь все, что я тебе говорю, что ты говоришь мне, так что, мой дорогой эксперимент, засунь все свои сожаления и переживания поглубже и сосредоточься, например, на том, что… — Чонгук, не умирай, пожалуйста. Поразительное умение Тэхёна заставить все мысли в голове заткнуться просто одними словами всегда бесило до дрожи. Чонгук стискивает зубы и глядит исподлобья. Ему не нравится то, что их разговор зашел явно куда-то не туда. Не нравится то, что лезут куда-то, куда точно не надо. Тем более Тэхёну. Тем более в его состоянии. А вдруг он еще и за Чонгука распереживается и совсем все забудет? С Тэхёна сталось бы. — Не буду. Поражение. Неприятно ощущать это именно так, но иначе и не получается. Опускаются плечи, ком в горле наконец-то проглатывается, где-то в желудке счастливо переваривается мясо, а у Тэхёна забавно топорщится прядь на макушке. То ли спал криво, то ли просто корова с утра облизала. У них же там аж целая ферма. Цыплята и сплошные козлы-козлы-козлы. Нет на самом деле никаких коров, а та единственная, что была где-то на далекой ферме, уже давно заморозилась в холодильнике и конкретно сейчас лежит по кусочкам в тарелке. Надо бы вообще на нее внимание обратить, а не на волосы Тэхёна. Чонгуку так-то вообще без разницы, кто там и как одет, причесан и прочее. У остальных, когда Тэхён превратился в рыбку, появилось какое-то маниакальное желание постоянно его касаться. Хотя с Юнги все в целом понятно — просто его эгоистичные желания берут над собой верх. Раньше Тэхён вряд ли бы позволил просто так к нему прикоснуться: каким бы добрым и мягким ни был, всегда очень ревностно защищал собственное личное пространство, а сейчас скорее смиряется. Или ему и правда все равно. У Хосока это скорее просто желание убедиться в его реальности. Ну да, а вдруг приснился? Вдруг на самом деле это все сон, в котором они придумывают себе то, что Тэхён на самом деле выжил? Чимин как-то сказал, что это и правда в какой-то мере успокаивает просто потому, что Тэхён может ничего не помнить, но когда Чимин касается его, Тэхён всегда словно немного узнает и смягчается. Возможно, все дело просто в восприятии Чимина, Хосока и Юнги. Сам Чонгук лишний раз трогать Тэхёна не любил. В какой-то мере по старой памяти о том, что Тэхёну самому не шибко нравилось, когда кто-то касался его без позволения, в какой-то мере потому, что не был уверен в том, что вообще имеет на это право. Касания Чонгука всегда были только с определенной целью: обратить на себя внимание, потянуть, перетянуть, а в последние пару недель… в последние пару недель пришло понимание того, о чем говорил Чимин. Возможно, у Тэхёна и правда аура сладковатная, мягкая и светлая, что аж все самое плохое и тугое, завязанное в узел где-то в груди всегда развязывается и на короткое мгновение отпускает. Да и волосы у Тэхёна мягкие. Тоже, наверное, все дело в каких-нибудь шампунях, которыми Юнги жертвует ради того, чтобы отдать самое лучшее самому лучшему. А Чонгук вот ничем не жертвует. Его, наверное, от этого так не любят. Тэхён не отмахивается от рук, даже от еды особо не отвлекается, как будто ему глубоко наплевать на то, кто и как там его касается. Волосы пропускаются через пальцы, и мурашки почему-то бегут по рукам у Чонгука. Приятно. Хорошее чувство. Хотя было бы странно, если бы ему стало неприятно от того, что хоть кто-то попросил его не умирать. Тем более Тэхён. Особенно Тэхён.

***

— Когда я рядом с тобой, ты должен соблюдать всего четыре требования, — Тэхён идет за Чонгуком, что-то тихо проворчав под нос в ответ на громкий возглас. Возможно, однажды Чонгук просто охрипнет, но плевать-плевать-плевать, — первое: смотри только на меня, в мои прекрасные глаза и не смей отводить взгляд. Если взгляд отвожу я, ты все еще пытливо и очень внимательно глядишь на меня. Второе: ты напрягаешь свои прекрасные уши и слушаешь исключительно меня. Третье: говоришь только со мной, а если видишь Мина — разворачиваешься и сверкаешь пятками. Четвертое: помимо ушей, ты еще и напрягаешь свои жалкие остатки после автолиза мозги и думаешь только обо мне. Когда Чонгук оборачивается, Тэхён смеряет его прищуренным взглядом и косится на коридор, протянувшийся далеко вперед за спиной Чонгука. Каждый раз так делает, и Чонгук готов отдать руку на отсечение, что в этот момент Тэхён думает о том, что ходить спиной вперед небезопасно. Впрочем, Тэхён никогда не говорит об этом вслух. Любимый его вопрос это: «Кто такой Мин?». Ну или он начинает спорить о том, что... — Мои мозги никто не лижет. О да. Чонгук смеется, пятясь спиной в сторону коворкинга. Там сейчас приятно пусто: злобные гении корпят над вакциной, а Чимин шляется где-то неприкаянной душой. Или плачет над учебниками по химии. Трудяжка. — О нет, — губы растягиваются в широкую улыбку, — еще как лижет. Та самая корова, которая с утра явно тебя причесывала. Тэхён тянет руку к своим волосам и недовольно морщится, пытаясь их пригладить. — Нормально у меня все на голове, — огрызается, — и в голове. О нет, у тех, кто забывает все с определенной периодичностью, явно все ненормально в голове, но об этом Чонгук не говорит — только нажимает на кнопочку, чтобы дверь отъехала в сторону с тихим скользящим звуком, открыв вид на действительно приятно пустой коворкинг. Взгляд у Тэхёна, когда Чонгук оборачивается обратно, чтобы сцепиться зрачками, задумчивый и отстраненный. Плохо. Теперь уже нельзя расслабляться и позволять ему плавать в мыслях сколько угодно, как угодно и в каких угодно. А то еще вспомнит что похуже холодильника. Такое тоже имеется, и если Тэхёну хорошо: он просто не помнит то, что помнит Чонгук, и последнему плохо от мыслей о том, что он тоже совсем не хотел бы. Тем более когда не помнит Тэхён. Есть такой тип воспоминаний, которые обязательно нужно разделять с другими, и тогда от них будет толк. В противном случае они могут нести за собой нежелательные мысли и вопросы, ответы на которые получить не получится, потому что Чонгук не уверен в том, что Тэхён вспомнит все, что успел натворить до того, как вышел за стену и счастливо бросился грудью на инфицированных. И это все еще помнит Чонгук, пиздец. Дайте ему эликсир забвения. — Как тебя зов- — Чем хочешь заняться? — Чонгук перебивает на полуслове, подлетая к шкафу с настольными играми. — В любом случае уже вечер, так что у нас не шибко много времени, чтобы покуролесить. Есть шашки, шахматы, го, уно. Какая-то бродилка… — Как ты себе это представляешь? — Я тебе объясню правила, если ты их не знаешь. — Я все забуду. — Ну так не забывай. Тэхён раздраженно цокает языком. Подходит ближе и заглядывает в глаза так проникновенно, что хочется похвалить его за то, что он так ответственно подходит к самому первому и главному требованию Чонгука. — Я не люблю шахматы и го. — Тогда уно, шашки или бродилка? — Чонгук, выгнув бровь, достает коробку от последней. Кубик в ней перекатывается и стукается о стенки, явно желая, чтобы выбрали именно его. — Не хочу. — Во что хочешь? Тэхён задумывается, и это все еще не очень хорошо, но Чонгука от щелканья пальцами перед лицом Тэхёна останавливает только то, что задумывается он явно о способе времяпрепровождения, а не о чем-то ужасном и страшном, что точно заставит его забыть все и снова начать выспрашивать у Чонгука его имя. — Апаты?.. Чего, блять? Чонгук выгибает обе брови: — Нажраться предлагаешь? В прошлый раз ты заблевал весь коворкинг, я больше за тобой убирать не- — Не было такого. — Еще как было! — Мы вообще никогда в нее не играли с тобой, — Тэхён морщит кончик носа и отмахивается, — и прекрати так орать, я же рядом с тобой стою. — Вообще-то ты намешал себе соджу с пивом, заявив, что вкуснее этого ничего в жизни не- — Чонгук. Как же недовольно он это произносит. Чонгук широко улыбается, заткнувшись. Коробка с настолкой отправляется обратно на полку, и кубик явно разочарованно стукается о стенки вновь и наконец замолкает. Один раз Хосок использовал этот кубик для того, чтобы помочь решить Тэхёну, какую из шести его теорий о вирусе стоит проверить, чтобы хотя бы немного приблизиться к созданию вакцины. Тогда выпала пятерка, и это был единственный раз, когда полетел кубик. После этого Тэхён просто напоролся грудью на инфицированных. И все забыл. — Что? — Я предлагаю сыграть без алкоголя, — спокойно объясняет Тэхён, — просто чтобы убить время. Самая простая игра, в которую я могу сыграть с учетом того, что все… Какой-то совершенно идиотский способ убить время, если честно. Лучше бы он предложил нажраться. Чонгук даже не особо против. — Проигравший рассказывает о себе какой-нибудь факт, который никто из играющих не знает. Тэхён удивленно таращится на Чонгука: — Ты с ума сошел? Я ни черта не помню. — Твои проблемы. — Чонгук! — Мое имя не какое-то волшебное слово, от которого ты все вспомнишь, — Чонгук широко улыбается, указывая ладонью на диван: — Так что лучше подумай о том, как бы тебе так постараться, чтобы рассказывать о себе только то, чего я не знаю. А знаю я о тебе, — страшно округляет глаза, чуть приблизившись к лицу Тэхёна, — очень много. — Придурок. — Что, уже не мудак? Тэхён что-то неслышно ворчит под нос, когда все же идет к дивану и садится на него так недовольно, что невозможно не улыбнуться. Пока все идет хорошо. Даже лучше, чем Чонгук рассчитывал. — Я не знаю ничего о тебе, — продолжает бухтеть и ворчать, двигаясь на диване, чтобы освободить место. — Все еще твои проблемы. — Да, ты все-таки мудак. — О-о, — приглушенно тянет Чонгук, довольно заглядывая в глаза Тэхёна, — ты представить не можешь какой, — потом протягивает руки: — Ну что? Играем? Конечно играем. Тэхён не говорит это вслух, но замолкает, протянув свои руки в ответ. — Петь будешь? — Сам пой, — огрызается. Обиделся, что ли? — Апаты, апаты… В прикосновениях рук всегда во всех книгах, фильмах и прочее видится какой-то особо интимный жест, особенно когда это то самое «случайное» прикосновение, герои идут рядом и ужасно смущаются, но все равно продолжают вот так случайно или не очень друг друга касаться, все еще недостаточно смелые для того, чтобы коснуться нормально. Чонгуку всегда казалось это странным просто потому, что, если нравится человек, надо просто говорить, показывать и делать все, отбросив смущение, а не терзаться от незнания и такими вот странными проверками пытаться понять, взаимны ли его чувства. Хотя мама говорила, что он просто не романтичный и пока не влюблялся так, чтобы смущаться даже от таких простых жестов. Чонгук, на самом деле, не понимает, есть ли на свете что-то такое, что действительно могло бы его смутить. Тэхён, например, смущаться умеет. Не так, как это делают люди гораздо более стеснительные, и человек неискушенный, не знающий и невнимательный, скорее всего, даже и не поймет, что Тэхён смущается. Со стороны его смущение выглядит скорее как недовольство, но красные кончики ушей и как раз-таки это самое поджатие губ, которое по ошибке можно принять за недовольство, выдают его с головой. Возможно, Чонгук просто внимательный. Самое странное, наверное, только то, что сам Тэхён никогда не реагировал так, например, на Юнги, Хосока или Намджуна. Да и на Чонгука никогда так не реагировал, но они и не особо контактировали. В первый раз Тэхён при Чонгуке действительно смутился ровно перед тем, как отправиться разговаривать с «Намджуном», которого там не оказалось, но оказалась стая инфицированных. А Чонгук по своему незнанию и не понял. А ведь он был действительно тогда жутко смущен. Чонгук каждый раз чувствует от этого внезапного осознания странную волну, от которой буквально щекотно в легких. А Тэхён и сейчас смущается. Не сильно, но заметно. Руки у него прохладные и сухие, а взгляд он отводит в сторону, когда бормочет в такт это осточертевшее «апаты». Хорошо ему, он забыл то, как весь мир разом сошел с ума от одной песни и потом мучился от того, что даже по ночам навязчивая мелодия продолжала играть в голове. — Седьмой этаж. — Раз. — Два. В глаза мне смотри. Тэхён сначала их закатывает. — Три. — Четыре. Вдвоем в нее играть совершенно не интересно, потому что проигравший зависит только от того, четное ли или нечетное число названо, и Тэхён, возможно, думает о том же самом, когда кладет свою ладонь поверх — Чонгука, пробормотав недовольное «пять». Это он еще, возможно, не понял, что Чонгук так коварно и задумал. И правда, почему он не додумался поиграть в это раньше? Самый простой и веселый способ заставить Тэхёна говорить. — Шесть. — Семь. Чонгук довольно улыбается, глядя на руку Тэхёна поверх своей. — Ну давай, — откидывается на спинку дивана, — удиви меня. — У меня есть старший брат, — довольно быстро прилетает в ответ. — Какая досада, — голос, правда, звучит совсем без досады, — я в курсе. Джин. И если ты вдруг решишь уточнить, где он, то в лаборатории корпит над вакциной. Меняй факт. — Мне нравятся фэнтезийные книги. — Меняй. — Я люблю лавандовый чай. — Меняй. — У меня нет отца. — Меняй. Тэхён с каждым вылетевшим из его рта фактом хмурится все недовольнее и недовольнее, заглядывая в глаза Чонгука с таким раздражением, что сразу становится ясно, что он десять раз пожалел о том, что предложил сыграть в апаты. Один только Чонгук упивается, растекшись по дивану и разулыбавшись. — Я хорошо пою. Ого. — Что?.. Вот это уже что-то новенькое. По крайней мере Чонгук никогда не слышал, чтобы Тэхён кому-то что-то пел или уж тем более рассказывал о своих таких скрытых талантах. Честно говоря, Чонгук даже и не думал, что у него действительно получится узнать что-то новенькое. — Я хорошо пою, — Тэхён повторяется, пожав плечами, — в начальной и средней школе ходил на вокал, потом хотел… айдолом стать, но передумал в пользу химии. По причинам тебе, наверное, известным. Да. Известным. Сам Тэхён ее Чонгуку ни разу не рассказывал, но около сотни тысяч раз рассказывал Чимину, и хорошо, что ему, как бы бесчеловечно это ни звучало. Чонгук не уверен в том, что смог бы правильно среагировать, если бы ему рассказали об этом в лоб. Это Чимин всегда правильно реагирует, мягкий же, понимающий и милейший ребенок. — Жалеешь? — Не знаю, — вновь пожимает плечами Тэхён, — даже если жалею, все равно не помню. Химия мне нравилась, если ты об этом. Если бы Тэхён тогда не передумал становиться айдолом, он бы, быть может, создал песню гораздо более вирусную и заедающую, чем дурацкие апаты, покорил бы миллионы сердец и точно научился бы делать эгье. И теперь бы не сидел тут с Чонгуком, каждый раз вспыхивая от его громких и острых слов. Как же кардинально иногда может изменить жизнь одно решение. — Давай дальше. Апаты… апаты… Дурацкая все-таки песня. — Пятый этаж, — говорит Тэхён, и он, видимо, все-таки просек фишку с четными и нечетными числами, раз так довольно улыбается при этом. Чонгук сам хмыкает. Как будто нет смысла переставлять руки, по-глупому имитируя этажи, но об этом никто не говорит. Ладони накладываются на ладони, они у Тэхёна, кажется, согреваются, а сам он слишком пристально за ними следит. Наверное, тату Чонгука рассматривает. В какой-то мере он бывает милым, когда не строит рожи и просто молча вглядывается во что-то, что сильно его заинтересовало. Чонгук не может не представить его на экране какой-нибудь большой плазмы, со сцены, толпу орущих фанаток — их точно было бы столько, что ни один стадион бы не уместил, с учетом того, что даже сейчас фанатов у Тэхёна дохуя, а он ведь совсем не айдол. А он сидит при такой большой толпе фанатов и играет в дурацкие «апаты» с Чонгуком. Человеком, с которым его отношения не задались буквально с самого начала. Или это у Чонгука отношения с Тэхёном не задались: сразу показался чересчур высокомерным и насмешливым. Потом пришло понимание, что это не высокомерие или насмешливость — просто Тэхён сам по себе такой. Беззлобный, на самом деле, и за это его так любят, и за это его так не любил Чонгук. Как можно относиться по-доброму к тому, кто каждый раз всем своим видом выказывает свое недовольство и нерасположение? Спросите у Тэхёна, он расскажет. — Пять, — ничуть не расстроенно досчитывает Чонгук и толкается языком в щеку, не слишком долго раздумывая: — У меня десять проколов. Тэхён удивленно поднимает брови. Взгляд его при этом сразу прикипает к тому самому, что на губе. Значит, заметил. Впрочем, Чонгук все равно никогда не носит пирсинг в лаборатории, чтобы не нарушать меры безопасности. — В брови, на губе… еще где? Чонгук чуть поворачивает голову, демонстрируя ухо. — По четыре в каждой мочке, — поясняет. — Можно потрогать? Странный вопрос. Особенно он кажется странным с учетом того, что у самого Тэхёна редко кто спрашивает разрешение на «потрогать». Трогают и трогают, как плюшевую игрушку. Чонгук вон сам от них недалеко ушел, а сейчас от этого осознания выдыхает и слабо кивает, чуть расслабившись. Трогает Тэхён осторожно — кончиками пальцев. Почему-то обжигающее прикосновение. Самое то, чтобы сейчас внезапно залетел в комнату какой-нибудь Юнги и увидел все своими глазами. Чонгук аж злорадно хмыкает, когда просто представляет. — Не помню, чтобы ты хотя бы раз надевал их. Неожиданно. Чонгук чуть поворачивает голову в сторону Тэхёна, отчего его пальцы, спокойно себе ощупывавшие мочку уха, мажут по щеке и останавливаются на уровне скулы. Прохладные. Стоило отпустить его руки, и те сразу же замерзли. — Ты вообще ни черта не помнишь, — снисходительно отвечает Чонгук, — я каждый день их надеваю. Тэхён сосредоточенно хмурится. — Нет, — спорит. Уверенно спорит. Помнит, наверное, потому что, — ты никогда не надевал. — Хочешь увидеть? Теперь теряется. — Вот еще, — бормочет, отвернувшись и сцепив ладони в замок. Хочет, наверное. Чонгук обещает себе запомнить и этот бесполезный факт, когда протягивает руки, молча предлагая продолжить играть. Смысла в этом, на самом деле… Все-таки совсем нет, но Тэхён не спорит и протягивает свои руки в ответ. Отвлекается разве что на звук отъезжающей двери. Чонгук почти фыркает вслух от недовольства, когда видит там Хосока и его хмурое выражение лица. — Что делаете? — спрашивает это подобие человека. Тэхён молчит. Переводит взгляд на Чонгука. Выгибает бровь. Становится немного радостно от того, что он помнит то, что от него требовали игнорировать всех, кроме Чонгука. Становится странно от того, что он, кажется, впервые действительно слушается. — Играем, — с неохотой отвечает Чонгук, — свали. Мешаешь. Хосок игнорирует абсолютно все злые слова, когда как будто силой себя тащит, подходит ближе и склоняется над диваном: — Во что играете? Можно с вами? — У тебя дел, что ли, других нет? Свали, говорю. — Нет. Как же. У Хосока всегда есть дела, а если их нет, то он спокойно может себе их найти. Вон он как-то разгребал кладовки еще времен палеозоя и там даже откопал какой-то старейший mp3-плеер. Вероятно, кто-то из тех, кто еще лет пятнадцать назад тут работал, оставил на радость Хосоку. Он теперь в каждую свободную минуту в нем слушает музыку и все косится на заряд батареи, а заряжает его явно втихаря от Юнги, чтобы он не заметил и не начал орать об электроэнергии. Вот пусть идет и слушает музыку, провода наушников как раз из кармана торчат. — Мы просто играем в апаты, — внезапно вклинивается Тэхён, а Чонгук весь морщится от недовольства, — проигравший рассказывает о себе какой-то факт, который никто не знает. Хосок удивленно поднимает брови: — Так можно с вами? Да чего он прицепился вообще? — Тебе пять лет? — не выдерживает Чонгук, — можно, не можно… Ты разве еще не понял, что тебе тут не ра... Затыкается. Тэхён проглаживает линию позвоночника, уложив ладонь ровно между лопаток, и спокойно кивает Хосоку: — Можно. Предатель. Ничем хорошим это точно не закончится. Приходится двигаться на диване. Хосок усаживается рядом и с такой готовностью протягивает руки, будто только весь день и ждал того, чтобы докопаться до Тэхёна и Чонгука. Может, ему просто Юнги дал какую-то невыполнимую миссию по слежке, чтобы прям точно-точно убедиться в том, что Чонгук тут насилует мозг Тэхёна, издевается над ним, бедным, жизни не дает? А он так и делает, ха. Попробуйте его остановить. — Апаты, апаты… Хосоку насрать на то, что внимания на него обращают ровно ноль. Тэхён все еще глядит ровно в зрачки Чонгуку, какой-то поразительно спокойный, пока последний изо всех сил ждет подвоха и отсчитывает этажи. Какой там Хосок назвал? Пятнадцатый? — …тринадцать. — Четырнадцать. — Пятнадцать, — говорит Хосок, и Чонгука бесит то, что Тэхён тут же переводит на него взгляд в немом ожидании какого-то невероятно интересного факта. Пусть не смотрит. — Мое первое требование, — это просто напоминание. Мрачное такое — Хосок из-за него морщится, а Тэхён вот тут же переводит взгляд на Чонгука и выгибает бровь, явно не понимая, чем так недоволен последний: — Имя его хоть спросить можно? — Он тебе все равно спиздит, если ты спросишь, — безразлично отзывается Чонгук, пожав плечами, — а ты поверишь, как дурак последний. Если бы он себя просто «березонькой» назвал, ты бы потом все равно обращался бы к нему как к тупому деревцу, не понимая, что это был второсортный юмор, — и щепотка отчаяния. Сама идея, может, не так плоха, но исполнение явно хромает. Вот если бы Хосок называл свое имя с такой идиотской интонацией, что каждый бы понимал, что это просто тупая шутка, то было бы лучше. Тэхён бы начал докапываться, Хосок — убеждать в том, что это не шутка, и так до тех пор, пока Тэхён не вспомнил бы имя самостоятельно. Чонгук, вообще-то, именно так в первое время и заставлял его вспоминать все имена. Сейчас уже почти не работает. Тэхён прогрессирует в своем стремлении забыть все, но и вместе с тем какие-то вещи стал вспоминать гораздо проще. Чонгука, например. Особенно его имя. — Я никогда не верю, когда Хосок называет мне липовые имена. Просто не хочу докапываться или обижать его. — Я всегда жду, что ты вспомнишь мое настоящее имя, — это, наверное, Хосок выдает свой идиотский факт. Очевидный, на самом деле, потому что только тупой не поймет, для чего он на самом деле придумывает весь этот бред, но Чонгук не будет просить его поменять факт просто потому, что ему насрать. Хосок тут вообще лишний. Тэхён не отрывает взгляда от глаз Чонгука, когда мягко качает головой и улыбается. — Я помню. Пиздеж, ни черта он не помнит. А это — просто песчинки его памяти, которые Чонгук собирает в ладони, каждый раз по одной и каждый раз заново. Теперь вот Хосока вспомнил. Он, наверное, от этого глядит на Чонгука до того восторженно и просветленно. Будто бога увидел. Ну пусть зрит, ему полезно. Можно ли вообще надеяться на то, что он после этого перестанет пытаться вставлять Чонгуку палки в колеса? — Давайте дальше. — Апаты… апаты.

***

За полчаса Чонгук успевает узнать, что Хосок однажды на спор выпил пасту из стержня ручки, расхреначил какие-то ампулы Юнги, за которые потом получил пиздюлей Чонгук (гандон-Хосок побоялся признаться), в детстве увлекался значениями цветов и их влиянием на человека, поэтому в период средней школы ходил с волосами буквально всех оттенков (больше всего ему нравился розовый, но за него гнобили). А Тэхён любит мини-твиксы, однажды сломал руку, потому что влетел со всей скорости в стену на физкультуре, но даже не понял, что у него перелом, пока вся конечность не опухла. Примерно в тот же период он притащил домой с улицы кошечку, которая оказалась котом, который потом сношался с каждой более-менее выпуклой поверхностью во всей квартире (но кот был классный!). В первый снежный день в году они с Джином всегда выходят играть в снежки, и однажды Тэхён так залепил Джину в лицо снежком, что сломал нос, но повезло, что не остался кривым. А еще каждый раз, когда Джин бесил Тэхёна, последний насыпал брату в чай соль несколько лет подряд, пока его не поймали с поличным. Так Чонгук, например, узнал, что у Тэхёна предрасположенность к пакостям была с самого детства. Сам Чонгук рассказал разве что только то, что когда-то занимался фотографией, и о том, что уже в университете он умудрился взорвать микроволновку, нагрев в ней банку с поливиниловым спиртом. В какой-то мере это было даже смешно. По крайней мере Тэхёну, когда он заглядывал в постное лицо Чонгука, пока Хосок, давясь смехом, рассказывал, как Юнги бесился из-за своих разбитых ампул. А сейчас Тэхён не смеется, а просто ставит свою ладонь поверх ладони Хосока и машет свободной ладонью себе куда-то в направлении лица: — Десять. У меня есть родинка на мочке правого уха. — Меняй, — невозмутимо отвечает Чонгук. Тэхён цокает языком: — Ты просто, чтобы выбесить меня, сказал это? — У тебя еще на мизинце родинка, — с милой улыбкой, — я твой фанат и сталкер. Бойся. — Скажи еще, что про родимое пятно знаешь. — На правой лопатке, — внезапно вставляет Хосок. Ну, когда они делали перевязку Тэхёну, об этом родимом пятнышке узнал каждый в лаборатории. Тэхён косится на обоих опасливо: — Я передумал играть. — Меняй факт, — Чонгук широко улыбается, — ты пока ничего нового не сказал. — Я не знаю, что рассказать. — Можешь вспомнить, например, почему ты сменил код на двери в морозильную камеру и что это за странная комбинация цифр. Всегда было интересно. — Я поменял код? — Тэхён искренне удивляется. — Почему? Чонгук разводит ладони в стороны: — Я и спрашиваю. Хосок смеется. — Ладно-ладно, — но на него вообще не стоит обращать внимания. Точно. Сделать вид, что он просто пустое место, гораздо легче, чем попытаться понять мотивы его поступков. Тем более что Чонгуку вообще насрать, — я сам расскажу: код — это два-пять-ноль-один-два-ноль. Дата нашей с тобой первой встречи. Ты был настолько впечатлен, что запомнил и, когда появилась необходимость менять код, поставил ее, чтобы всегда помнить день, когда впервые встретил меня. Тэхён молчит. Странно молчит, не как обычно. Обычно он вообще начинает спорить еще до того, как дослушает очередной бред, который сочинил Чонгук, и сыпать фактами более правдивыми. Если бы при этом Тэхён не смотрел Чонгуку в глаза, последний бы точно уже начал бы щелкать пальцами и изо всех сил пытаться привлечь его внимание, но… Тэхён смотрит и жует губы. — И правда, — клонит голову к плечу, нахмурившись, будто действительно что-то вспоминает, — ты же двадцатого января к нам устроился. Чего, блять?! Чонгук ошарашенно выпучивает глаза. — Что ты сказал? — Ты устроился к нам двадцатого января, — спокойно повторяет Тэхён, — я поэтому и установил такой код. Хосок мажет коротким взглядом по лицу Чонгука и прячет свое в ладонях. Содрогается. Кажется, от смеха. А это не смешно. Это должен был быть очередной бред, который просто от балды выдумал Чонгук, чтобы хоть что-то сказать, а не… — Какого черта?.. Впрочем, от расспроса Тэхёна спасает никто иной, как Мин Юнги собственной персоной. Чонгук знал, что рано или поздно он явится по душу Тэхёна, но надеялся, что не так скоро. Пусть свалит и умоется слезами. Может, сказать ему, что код на двери в морозильную камеру — это дата первой встречи Тэхёна и Чонгука? Честное слово, до сих пор в голове не укладывается. Какого черта правда? Тэхён еще так в глаза смотрит, даже не смущается. Возможно, потому что в целом не помнит, какие там были отношения у Чонгука и Тэхёна, чтобы понимать, что это как бы не очень нормально, что из миллиарда комбинаций он выбрал именно эту. Из-за худощавой фигуры Юнги опасливо выглядывает Чимин, и его опасения вполне себе понятны: мало когда происходит что-то хорошее, когда в одном квадратном метре помещаются Чонгук, Юнги и Хосок. И если Хосока сегодня в жопу ужалила доброта или что-то около того, то Юнги — точно нет. По лицу видно. Оно у него привычно постное, мрачное, с той самой ноткой волнения, присущей его взгляду только тогда, когда он смотрит на Тэхёна. — О, — Хосок взмахивает рукой, — а мы в «апаты» играем. Проигравший рассказывает неизвестный другим факт о себе. Присоединяйтесь. Чонгук хмурится. Чем больше человек участвуют в диалоге, тем тяжелее сохранить концентрацию, а, соответственно, и память Тэхёна. По-хорошему, их бы вообще всех выгнать, но у Чимина так радостно загораются глаза, когда он чуть ли не вприпрыжку мчится к дивану, обогнув Юнги, и устраивается напротив на небольшом кресле, что приходится проглотить все возмущения. — Я с вами. Можно, хён? Это он, кажется, у Чонгука спрашивает. Чонгук вздыхает. Тэхён вопросительно выгибает бровь на этот вздох, и, наверное, надо его похвалить за то, что он ни разу за последние полчаса не отвел от Чонгука взгляд. Действительно прогресс. Если он будет так всегда слушаться, авось у них получится сдвинуться с мертвой точки. И поговорить, например, о том, что случилось три месяца назад, а не о коровах и цыплятах. — Можно, — впрочем, Чимину… отказать сложно. Разрыдается еще, не дай бог, а сейчас вон как сияет. Похлеще звезды на елке. — Юнги, давай с нами, — зовет Хосок. На кой черт он вообще зовет это порождение тьмы? Да по одному его взгляду видно, что он скорее всех тут проклянет, чем согласится сидеть и дышать одним воздухом с Чонгуком. Особенно когда сам Тэхён обращает свое королевское внимание только на Чонгука. Того самого, да-да. Юнги, быть может, смог бы целый трактат написать о том, почему стоит ненавидеть Чон Чонгука. Причина первая: он крадет внимание Тэхёна. Причина вторая: он дышит одним воздухом с Тэхёном. Причина третья: он виноват в том, что случилось с Тэхёном. Причина четвертая: он… — Хорошо. Чонгук аж отмирает. Юнги соглашается явно нехотя и, наверное, все еще только лишь из-за одного Тэхёна. Его аура неприятная, мрачная и обиженная, и последнее, наверное, из-за того, что сидеть ему приходится на противоположной стороне. Или потому, что он совсем не верит, что это не просто попытка над Тэхёном поиздеваться. Ну и пусть не верит. — Апаты, апаты… На самом деле они, наверное, давно так не собирались. Возможно, вообще никогда как минимум потому, что Чонгук сам всегда предпочитал не присутствовать на такого рода посиделках, потому что из всех лиц в лаборатории его не бесил разве что Джин, Хосок и чуть позже Чимин, но с Хосоком, как выяснилось, просто все было впереди. Стоило Чонгуку один раз оступиться, как тот накинулся хуже шавки, благо не загрыз насмерть. И не загрызет, Чонгук же обещал Тэхёну жить. Видимо, придется. У него явно немного рассеивается внимание от количества человек и пухнет голова от новой информации, оттого и взгляд нет-нет, да скользнет куда-то в сторону. Чонгук тянется к нему ладонями, чтобы поймать за скулы и выровнять на себе. — На меня смотри, — бормочет. — Смотрю-смотрю, — а Тэхён и не злится — улыбается. Улыбается от того, как Чимин восторженно рассказывает, как ему доверили во втором классе средней школы представлять их район на соревнованиях по волейболу, смеется, когда Юнги приглушенно рассказывает, как перепутал ночью комнаты по пьяни и минут пятнадцать ломился в комнату какого-то там Джунёна, пока Тэхён не выглянул из нужной двери и не поинтересовался, что Юнги забыл в комнате у их соседа. Историю эту Тэхён не вспоминает, но зато: — А на третьем курсе он через окно залез из-за комендантского часа. Я в телефоне залипаю, слышу стук в окно, голову поднимаю, а там Юнги за стеклом. Бледный как смерть, в темноте, я его даже не сразу узнал. Юнги, кажется, теплеет от того, что Тэхён это вспомнил. Но мрачнеет от того, что рассказывают это все-таки Чонгуку. Улыбается красиво. Не Юнги — Тэхён. Тэхён в целом красивый, когда не хмурится, а расслабляется, и Чонгук не помнит, когда в последние дни Тэхён был действительно расслаблен, спокоен и при этом что-то да вспоминал. Сегодня как будто впервые. Самому аж спокойнее становится. — Шесть. Я в университете не понял, что нравлюсь девушке, и когда она попросила меня объяснить ей у нее дома изомерию природных сахаров, я пришел и реально объяснил, — Чонгук даже улыбается, когда вспоминает эту историю. Вспоминать недоуменное лицо Сольхи, когда ее буквально отпихнули с ее поцелуями за плечи, всегда забавно спустя столько лет. Это был первый и последний раз, когда Чонгук согласился помочь одногруппнице. Или -ку. Тогда он очень долго отмывал губы в раковине и матерился. Остальные тоже смеются. Ну, кроме Юнги. Но у него просто аллергия на смех. — Да ты просто надумал себе что-то, Чон. Чтобы ты и нравился девушкам? — почему-то слова Хосока не звучат, как издевка. — Да от тебя же за километр несет аурой «предпочитаю парней». — Вообще-то... — Да нет, не все понимают, — Тэхён вдруг качает головой, перебив Чонгука, — за ним Лина же бегала прямо хвостиком, а Чонгук только шарахался и смотрел на нее недоуменно. — Не было такого. — Еще как было! — Хосок быстро переобулся. Ботиночки не жмут, интересно? Чонгук хмыкает, но оставляет все без комментариев. Может, просто расслабиться? У Тэхёна почти сияют глаза от удовольствия, и он все чаще и чаще уводит их куда-то в сторону: то на Юнги посмотрит, то на Хосока, то улыбнется Чимину. То Чонгуку. Зачем он вообще Чонгуку улыбается? Пусть остальным светит, когда у них получится еще вот без ругани поговорить? Возможно, никогда. И ведь даже имя ни разу ни у кого не спросил. Ну, разве что у Хосока попытался. И все сам вспомнил. Чонгук даже не особо старался. Его ли это заслуга? Может, дело просто в самой атмосфере? Точно ли правильно все это время поступал Чонгук? Может... есть и другой способ ему помочь? Такой, чтобы Тэхёну не было больше страшно. А он всегда как будто очень чего-то страшится, особенно часто это можно заметить ровно за мгновение до того, как его память в очередной раз даст сбой. Едва заметное мгновение, но от него почему-то всегда самому становится неуютно. Будто Тэхён вспоминает что-то настолько жуткое, что легче забыть, чем пережить. — А где, кстати, Джин? Ты сказал, что он тоже тут, но его… нет. Вот оно, это мгновение. Слова Тэхёна звенят во внезапно наступившей тишине. И ни одна живая душа не находит слов, чтобы хоть что-то сказать. Как будто та светлая и теплая атмосфера между ними разбилась в одночасье, разлетелась на осколки и каждому впилась в сердце ледяным. Чимин опускает взгляд в пол, Хосок хмурится, Юнги бледнеет. Интересно, если Чонгук промолчит, кто первым примется отвечать? — Спать, наверное, пошел, — уже поздно — по глазам видит. Тэхён поднимает их на Чонгука на короткую секунду, а потом снова уводит. Есть ли смысл пытаться поймать его взгляд? Уже прошло сколько?.. Сто двадцать восемь минут. Абсолютный рекорд. Чонгук опускает руки. Не в прямом смысле — просто сейчас. Потому что устал, потому что уже почти ночь, потому что на лице Тэхёна снова что-то настолько болезненное, что не хочется давать ему помнить, что бы он там ни вспомнил. Чонгук потом его сам растормошит изо всех сил снова, но сейчас… Портить такой вечер почему-то не хочется. Всем надо отдохнуть, а Тэхёну вообще в первую очередь. Потом будет опять сложно, но сейчас хорошо. Сладко. Прям как сахарная вата, которой пахнет Тэхён особенно сильно с утра или перед сном. Сильнее пахнут только его подушки и гель для душа. Чонгук в детстве ее ненавидел, а сейчас только отстраненно думает, что хочется назад в прошлое и пересмотреть свои взгляды. Или хотя бы просто кукурузных палочек. И чтобы никто не ссорился. И чтобы Тэхён не болел. Никак не болел, а у него сейчас душа болит. По глазам видно. Короткое мгновение, вечностью растянувшееся в мыслях, заканчивается буквально в секунду. Чонгук оглядывается. Вряд ли кто-то заметил это мгновение. Разве что Юнги, может быть? Взгляд у него хмурый и встревоженный, и, возможно, Тэхён от этого глядит на него так подозрительно и прищуренно. — Вы… кто? Я не помню. Всеобщую грусть можно буквально пощупать рукой. Чонгук набирает в грудь побольше воздуха: — Когда я рядом с тобой, ты должен соблюдать четыре требования, — четко и по буквам. — Первое: смотри только на меня, — щеки у Тэхёна теплые, а взгляд, когда он переводит его на Чонгука, растерянный. Против воли хочется смягчиться. Они тут все слишком размякли, так нельзя. Приходится прочистить горло и заговорить громче, — второе: слушай только меня. Третье: говори только со мной. Четвертое: думай только обо мне. Понял? Тэхён морщится. Сейчас от этого почему-то не хочется улыбаться.