Пять требований

В дни, когда Юнги вынужденно пропадает часами в лаборатории, тщетно пытаясь понять, какой именно компонент в крови Тэхёна может помочь им создать вакцину, ему всегда особенно тревожно. В первую очередь потому, что самого Тэхёна в этой лаборатории нет, и если раньше он мог нависнуть над наработками Юнги, что-то поразглядывать своим невероятно научным взглядом и потом выдать: — Добавляй кислоту медленнее, чтобы раствор не полимеризовался. То сейчас над Юнги висит разве что тень Тэхёна одним большим переживанием. Все ли нормально? Всегда особенно сильно хочется пойти проверить его по субботам, потому что к Чонгуку доверия не было, нет и никогда не будет. Юнги каждый раз заново седеет, когда вспоминает, как случайно увидел в окне, как Чонгук тащит Тэхёна к воротам. И если Хосок на убийство никогда не пойдет, то Юнги… Он уже сам не знает. Это не просто ненависть — что-то страшнее и сильнее, ужасное, едкое, черное и опасное, и нет этому ни конца ни края. Хоть садись за решетку по статье за убийство. Юнги пока держится. По субботам держится он откровенно хуево, особенно когда видит, как хорошо и прекрасно все у Чонгука и Тэхёна. Они переругиваются, но это не может радовать, когда через фразу в словах Тэхёна можно услышать звенящее «Чонгук!». Имя Юнги он никогда не вспоминает сам. А если и вспоминает, то только с подачи Чонгука, и последний при этом глядит до того высокомерно и насмешливо, что становится еще более паршиво. Юнги чувствует себя собакой, которой кидают обглоданные кости. Так оживленно Тэхён с Юнги совсем не разговаривает. Только с Чонгуком. Везде этот Чонгук. Он придумывает какие-то непонятные, псевдомедицинские методы, усаживает всех играть в апаты, и, наверное, если бы не довольный взгляд Тэхёна, Юнги разогнал бы всех тут же. Это же настоящее издевательство над человеком: заставлять его рассказывать о себе то, что он не помнит, а потом довольно выплевывать «меняй». Как будто со слугой разговаривал. Выдвигает требования, вечно дергает его куда-то, как будто Тэхён кукла, с которой можно так обращаться. Как будто не Чонгук виноват в том, что произошло с Тэхёном. Иногда едва получается сдержать крик злости просто от мысли, что он ходит и в ус не дует, а Тэхён… Тэхён так счастливо улыбался, когда рассказывал Чонгуку о том, как Юнги карабкался в их комнату через окно, что возмущения застыли в горле. Они вообще весь вечер то взбрыкивали, то застывали, то взбрыкивали, то застывали, и так и не выхаркнулись никуда. Тэхён все забыл, Чонгук снова выдвинул свои условия, а потом и вовсе увел куда-то. Вероятно, чтобы Юнги не вмешивался. А ему хочется вмешаться. Хочется-хочется-хочется. Раньше это было больше в характере Тэхёна или, например, Хосока. Оба были немного бесцеремонными, когда дело касалось чьих-то проблем или несправедливости. Тэхён — особенно. Этот молодой человек и в чужую драку мог с воем влететь, а потом сидеть и сверкать разбитыми губами, как будто ничего страшного и не произошло. Раньше Юнги казалось, что его просто прибьют в какой-нибудь такой передряге, в которую Тэхён летел на крыльях своей широкой души, а потом случился Чонгук. Тэхён не умер — Юнги за него умер. Оболочка ходит по лаборатории и механически выполняет работу. Эта же оболочка волнуется. После суббот кошмары Юнги всегда преследуют гораздо более агрессивно. Как будто пытаются догнать и сожрать уже наконец. Из последних популярных сюжетов: Тэхён бледнее самой смерти у этих самых ворот шепчет что-то неслышное, Юнги прислушивается, а потом звуки все же вырываются из горла, и это всегда осточертевшее «Чонгук». Даже во сне. Как бы ни пытался Юнги успеть, этот дьявол всегда оказывался на шаг впереди, вовремя уводил Тэхёна. На деле: просто толкал его за стены и с лязгом захлопывал ворота. Юнги обычно просыпался тогда, когда стесывал об эти стены собственные ладони до локтей. Пробуждение всегда шумным вдохом. Реже — криком. Сегодня из разряда «реже», и, возможно, от возгласа Юнги проснулся Хосок. Он всегда просыпается, когда Юнги по ночам кричит. Для таких случаев у тумбочки всегда стоит стакан с водой — раньше его таскал Хосок, теперь Юнги приучился сам. И правда помогает. Трясущейся рукой случайно сбиваются все собранные из комнаты Тэхёна и сложенные в аккуратную стопочку визитки и разлетаются по полу. Вода ледяная, будто кто-то недавно ее обновил. Конденсат стекает по пальцам, капает каплями на одеяло. В горле першит, Юнги торопливо запивает это першение водой и тут же давится. Кажется, Хосок заходит в комнату как раз в этот момент. Или раньше. Юнги в любом случае не заметил. — Порядок? — о чем спрашивает? — Порядок, — откашлявшись, но так и не выкашляв всю ненависть к миру и особенно к Чонгуку, хрипло отвечает Юнги. — Просто подавился. Хосок в полумраке комнаты выглядит не менее осунувшимся и усталым, как будто кошмары Юнги передаются и ему через какую-то там неведомую связь, но Юнги не хочет в этом разбираться. Глаза темные и встревоженные, как будто впалые. Тоже уставшие. Мягкость из Хосока пропадает только тогда, когда рядом находится Чонгук, а в остальные моменты он всегда похож на облако: тяжелое, но воздушное. Юнги всегда с ним одновременно очень легко и ужасно сложно. Легко, когда они работают вместе, и не нужно выдерживать этот полный волнения взгляд Хосока. Юнги знает, что он значит. Вероятно, даже понимает, как он ощущается. Возможно, взгляды Юнги в какой-то мере ощущаются так же, и довольно ироничным кажется тот факт, что сам Тэхён ни сном ни духом о том, какими тяжелыми и ужасно влюбленными могут быть взгляды его лучшего друга. Юнги всегда умел хорошо маскироваться. Тяжело с Хосоком всегда в такие моменты, когда совсем одни, и нет никаких реагентов, чтобы сгладить атмосферу. Хосок мягкий, как облачко, и ужасно влюбленный, а Юнги чувствует себя в тысячи раз ужаснее каждый раз, когда думает о том, что это невзаимно. Да хоть кто-то на этом свете может влюбиться взаимно? — Опять кошмар? — мягкий голос, виноватая улыбка. Хосок так извиняется за то, что снова тревожит своими чувствами. Юнги поджимает губы. — Все нормально. — Это из-за Чонгука? — Хосок всегда игнорирует очевидную ложь. Так раньше только Тэхён делал, и это закончилось плачевно. Для сердца Юнги плачевно. Страшно открывать его еще кому-нибудь другому. Даже Хосоку. Даже когда он так глупо и страшно влюблен. — Нет, иди спать. Просто пусть уйдет. Юнги не умеет по-доброму, он вообще только обижать или обижаться и может. На Тэхёна разве что только нет. И Тэхёна. Порой это просто напоминает болезнь. Хочется попросить помощи, а страшно. — Юнги. О как звучит голос. Можно было бы сказать, что это стальные нотки, но только в голосе Хосока, когда он говорит с Юнги, априори не бывает стальных ноток. Это всегда что-то бесконечно теплое и мягкое. Нежное. Страшно, когда на эту нежность даже ответить нечем. Юнги не знает, с кем ему тяжелее быть наедине: с Хосоком или с Тэхёном. Наверное, с самим собой. Если и есть на свете кто-то, кого Юнги ненавидит больше Чон Чонгука, это только самого себя. — Иди. Хосок не уходит. Он на самом деле никогда не уходит, когда Юнги давно уже ушел бы: ненавидит навязываться и еще больше ненавидит, когда человек не хочет рассказывать о том, что у него болит. Не хочет — не надо. Злодейская черта — так однажды Тэхён сказал, но он говорил это больше в шутку и очень запыхавшись, потому что ему пришлось бежать за Юнги через весь корпус. Кажется, это была первая и последняя их ссора: Тэхён не захотел рассказывать о том, что его тревожит, Юнги — докапываться. Вот и свалил. А его потом догнали и отчитали, как маленького ребенка, за такое ребячество. Годы прошли, а он все еще такой же. — Я просто не очень хочу об этом говорить, понимаешь? Это не потому, что я тебе не доверяю, а просто. У тебя же тоже есть мысли, которыми ты ни с кем не захочешь делиться, верно? Не обижайся, что не рассказал. Мне правда сложно. Тогда было стыдно за свою холодность и за то, что просто развернулся и ушел, до смерти обидевшись на то, что Тэхён просто-напросто отказался рассказывать о том, что его гложет. Почти конец света. У Тэхёна было много таких моментов, которые он нес лично в себе и совсем ни с кем не делился, и Юнги учился с этим мириться. Так и не научился. Зато научился быть таким же скрытным и жалить похлеще некоторых этой скрытностью других. — Я с Чоном разговаривал, — говорит Хосок, когда садится рядом на постель. Юнги накрывается по горло одеялом и пялится в потолок. Все равно уже не уснет. Забавно это — всего восемь букв подряд, а звучат для Юнги как смертный приговор. Он уже Тэхёна забрал, Чимина забрал, а теперь еще и… Хосока? — И? — Ты только не ругайся и не злись, — то, что он уже начинает вот так, говорит о том, что Юнги услышит мало приятного, — помнишь, пару дней назад ты не мог найти Чона? — Помню, — собственный голос звучит до того бледно, что становится странно, как в комнате не падает температура. От себя тошно. — Он тогда… и правда в морозильную камеру пошел. Один. По коже идет мороз. Юнги привстает на локте. Непонимающе хмурится. — Я напрочь забыл про дверь и просто сказал ему идти туда в одиночку, — Хосок кусает губу, сгорбившись, — он воспринял это как пожелание смерти. В буквальном смысле. И пошел. Становится жутко. Юнги садится ровно. В фигуре Хосока видится ужасное сожаление, но это ведь… не специально было? И, судя по тому, как довольно и невозмутимо Чонгук разгуливал вчера по коридорам, все закончилось хорошо. — Если бы Тэхён не вспомнил о том, что там дверь захлопывается, и не вытащил его оттуда, Чон мог бы… — Погоди, — мысли на мгновение путаются в голове. Юнги мотает ею, чтобы сосредоточиться: — Тэхён? Каким образом он вообще оказался в морозильной камере? Вот теперь становится по-настоящему жутко. — Я пошел в уборную, а он, видимо, вспомнил про дверь из-за нашего диалога на кухне или просто так, не знаю. Ну и побежал к Чонгуку… Чонгуку. Вспомнил. Два слова, а так сносят, что Юнги приходится зажмуриться, чтобы не закричать снова. — …я вышел, а его нет, а потом Чимин… Ну и заморозился бы там, в этой камере. Пусть. Пусть! — …был просто ледяной, едва на ногах стоял… И не было бы больше идиотского Чонгука и его насмешливых взглядов! Не было бы проклятых суббот, не было бы кошмаров! Если бы Чонгука не было вообще, с Тэхёном тоже было бы все хорошо! — …до последнего отрицал, что сделал это нарочно. Сказал, что тоже забыл про дверь… Юнги мотает головой, пытаясь перестать слушать. Не воспринимать речь. Надо было просто закрыть дверь на замок. — Юнги? И тогда он просто очнулся бы от своего кошмара, попил бы воды и упал бы в новый. Возможно, еще более ужасный. — Юнги, — ладони у Хосока теплые и широкие. Приводят в себя. Юнги промаргивается, — ты слышишь меня? — Да, — цедит сквозь зубы Юнги, сдерживая порыв отпихнуть Хосока от себя руками и ногами, — какого черта ты оставил Тэхёна одного? — Значит, все-таки не слышишь, — взгляд Хосока грустно опускается куда-то на уровень груди, — я говорю, Чон… — Ну и замерз бы там, — импульсивные слова. Хосок от них отшатывается. От всего Юнги отшатывается, испуганно округлив глаза. Становится холодно. И досадно. То ли на себя, то ли на Хосока, то ли на Тэхёна. Зачем он побежал спасать Чонгука? Зачем Чонгук пошел в эту дурацкую морозильную камеру? Зачем Юнги вообще обо всем этом знать? — Ты правда хочешь, чтобы он… умер? Как развилка. Юнги ясно чувствует, что от его ответа зависит слишком многое. Не только отношение Хосока, Тэхёна, Чонгука, Чимина. Собственная жизнь тоже. Возможно, у каждого в жизни бывает такой переломный момент, когда от собственных мыслей, от того, что он позволит себе, а что не позволит, будет зависеть, станет ли он жить как Человек или… Как чаша весов. Два волка. Которого там Юнги кормит? Юнги как будто никого не кормит. Только если его жрут. Кто это, если не демоны? Простыня под спиной мокрая от пота, такая же противная футболка прилипает к коже, белый потолок плывет. Юнги с опозданием понимает, что от его собственных слез. — Не хочу, — с трудом выдавливает из себя, — я просто… ненавижу его, понимаешь? Он все отобрал у меня. И продолжает отбирать. Я хочу желать ему смерти, но не могу. Хочу, чтобы он чувствовал, как сильно я его ненавижу. Хочу, чтобы ему было стыдно, хочу, чтобы он так же мучился, хочу, чтобы… — Тш-ш. Юнги давится вздохом. Или всхлипом. Слезы, горячие, хлынут по щекам, и дышать становится трудно. Еще и Хосок здесь. Пусть уйдет. Он не должен это видеть. Никто не должен. Вот о тех самых моментах говорил Тэхён? Никому не хочется показывать. Страшнее только от мысли, что у Тэхёна на душе тоже есть что-то такое же страшное и болезненное, чем он ни с кем не хочет делиться, Юнги все равно хочется узнать. И забрать все себе. Он сам на себе всю боль бы вынес. И свою, и Тэхёна. Становится мерзко от себя. Насколько низко нужно пасть, чтобы желать смерти другому человеку? Хочется помыться. И что Хосок в нем нашел? Ничего же нет. Пустая и гнилая душа, состоящая только из желчи, гнева, льда и зависти. Неудивительно, что Тэхён тоже совсем в Юнги не влюблен. Даже близко. — Все хорошо, — ладони у Хосока все еще теплые, но не горячее слез. И как не обжигается? Хочется оттолкнуть, а руки будто придавливают к постели. Не пошевелиться. Это, наверное, кара Юнги за то, что он такой черствый и злобный. — Он все у меня забрал, — шепотом, — ты не понимаешь. — Под «все» ты имеешь в виду Тэхёна? Тебя тоже. Уже почти. Я чувствую. — Он и был «всем». — Так нельзя. Это в Хосоке, наверное, его чувства говорят. Юнги сухо усмехается. Потом, правда, становится совсем не смешно. — А у меня вот так, представляешь? Он был первым, кому было абсолютно все равно на то, какой я. Всегда было все равно. — И какой ты? — почему-то в словах Хосока слышится легкая улыбка. — Такой. Холодный, грубый, несоциальный, обидчивый. У Юнги вообще много качеств, и все нехорошие, а Тэхён его все равно такого всего плохого принял. Первый и единственный. Юнги даже мать его недолюбливала, аж с детства, и, возможно, вины самого Юнги в этом совсем нет, но это просто забавный факт. Его на самом деле никто никогда не любил. Никак. А Тэхёну было все равно на всех, кто кричит, что если человека каждый раз предают, то проблема в том, кого предают, а не в том, кто предает. Всегда было все равно. — Упрямый, — почему-то говорит Хосок. И больше ничего. Не зло говорит — снова со своей крошечной нежностью, другую, видать, показывать боится. — Тэхён не умер. Скажи ему эти слова, а не мне. Юнги улыбается сквозь слезы: — Он не помнит меня. — Он вспомнит. — Это тебе Чон сказал? — смешок получается хлипким. Неровным. — Все, что мне сказал Чон, — тон у Хосока какой-то примиряюще-успокаивающий. Почему-то хочется назло распсиховаться, — так это то, что он не убийца. Что даже несмотря на их очевидно не самые лучшие отношения с Тэхёном, он никогда не желал ему смерти. Это все. — И ты ему веришь? — Месяц назад не поверил бы. — Что изменилось? Хосок отстраняется. Хмуро глядит на собственные ладони, как будто бы этими же руками вырезал кому-то сердце. Крови на них нет, но как будто бы именно ее Хосок и рассматривает. Снова становится холодно. Юнги отрывисто стирает остатки своей быстрой истерики и совершенно по-глупому хлюпает носом. — Он не поверил мне, — Хосок поднимает взгляд со своих рук, страшно виноватый, — когда я сказал ему, что не убийца и правда просто забыл про эту чертову дверь, он не поверил мне. И ткнул в мое неверие своим. — Манипу… — Он мог умереть, Юнги. Просто потому, что я сказал ему пойти туда одному. Представь степень его отчаяния, если Чон просто из-за моих слов пошел и запер себя в этой чертовой камере? Ему было все равно, я видел. Он был буквально готов к тому, что умрет. Он… хотел. Язык больно прикусывается. Юнги опускает взгляд на простыни, мокро шмыгая носом. — Просто… я подумал, что, может, это и правда просто недопонимание. Что Чон… действительно не знал. — Презумпция невиновности? — Да хоть так, — Хосок моментально соглашается. — Но факт остается фактом… так нельзя. Ему тоже тяжело. И если он и правда не виноват… — Пытаешься убедить меня относиться к нему по-человечески? — Пытаюсь объяснить, что от нашей войны никому лучше не становится. Он продолжает делать так, как считает нужным, не делится своими мыслями, воюет за Тэхёна. Он как будто и правда пытается помочь ему. В голосе слышится вина, и Юнги ясна причина этой вины. Он и есть причина. — Я тебя услышал, — сухо. — Юнги… — Услышал, — с нажимом, — и понял. Все нормально, Хосок. Иди спать. Хосок долго смотрит. Тяжело и долго. Порой выдержать его взгляд даже тяжелее, чем разговаривать с Тэхёном и из раза в раз рассказывать ему одно и то же. Юнги справляется. Тихо захлопывается дверь. Подушка под затылком тоже влажная. Выдох получается таким же тяжелым, как взгляд Хосока секундами ранее. Хочется просто умереть. Что он там сказал? Что Чонгук пытался умереть? С губ срывается тихий смешок. Забавно то, что Юнги его прекрасно понимает. Настолько, что на глаза наворачиваются слезы. Как же он его ненавидит. Так же сильно, как и саму мысль о том, что Юнги может стать причиной чьей-то смерти.

***

Чонгук не выглядит как тот, кто мог бы спокойно убить себя. В глазах Юнги он скорее выглядел как тот самый таракан, которого не берут никакие дихлофосы: выживет при любых условиях. С учетом того, что один раз ему буквально удалось, это почти константа, оттого и дико странно на него смотреть утром и понимать, что он, вот этот, с кружкой чая в руках и какого-то черта со всеми своими железяками на лице, буднично втолковывающий что-то, вероятно, бесполезное Чимину, пытался умереть. Был готов. Даже Юнги не готов, как бы сильно ему иногда ни хотелось. До какой степени отчаяния должен дойти человек, когда ему становится все равно? По коже идет дрожь от этой мысли. Юнги торопливо отворачивается. — Кто это? Тэхён не мог не спросить. Он всегда обращает внимание на Чонгука. Каждый. Чертов. Раз. Это даже не обидно — просто нечестно. Чонгук не тот человек, на которого Тэхён вообще должен обращать свое внимание, но проблема в том, что Тэхён — это все еще Тэхён. Он ко всем людям относится одинаково хорошо до тех пор, пока они не доказывают то, что оно того не стоит. Чонгук доказал, но Тэхён просто не запомнил. Дурак. — Чон Чонгук, — нехотя поясняет Юнги, — наш биохимик. Вы работали вместе над вакциной. — Мы работали над вакциной?.. Юнги кивает: — Все еще работаем. — М, — Тэхён снова поворачивается к Чонгуку. Хочется крикнуть ему, чтобы отвернулся. Чтобы не смотрел. Чтобы не смотрел так. Чонгук, к сожалению, взгляд замечает. Отвлекается от своей невероятно увлекательной беседы с Чимином, салютует кружкой Юнги. В этом снова видится что-то насмешливое и высокомерное. Юнги заставляет себя проглотить злость. Отворачивается. Тэхён — нет. Тэхён дожидается, когда Чонгук подойдет, и взгляд его с невероятным интересом скользит по лицу этого дьявола. Он никогда не смотрел так на Юнги. Никогда-никогда-никогда. Хосок говорит сказать Тэхёну в лицо все, что Юнги чувствует, но, он знает, это будет крах. Конец. Хуже невзаимности будет только вина и сочувствие. Тэхён все равно никогда не ответит на чувства Юнги. Как минимум потому, что Тэхён уже давно влюблен в Чонгука, еще до своей жуткой травмы был, а Юнги слишком хорошо его знает, чтобы не заметить. Это Хосок и Чонгук знают Тэхёна не больше года, им многое… непонятно. А Юнги понятно все. Даже то, почему Тэхён всегда реагирует только на имя Чонгука. Что это, если не самое громкое доказательство того, что Юнги никогда не будет дорог Тэхёну настолько же, насколько Юнги дорог Тэхён? — Что за взгляд? — и непонятно, у кого Чонгук интересуется, когда все же подходит ближе. Вряд ли у Юнги — они в целом предпочитают либо игнорировать друг друга, либо ссориться. — Нравится? Хочется заткнуть уши. — Если у меня магнит в кармане будет, ты притянешься? Тэхён, кажется, улыбается. По голосу слышно. Юнги поджимает губы, опустив взгляд в пол. — Не переживай, к тебе и без магнита притянусь. Потрогать хочешь? — Не боишься, что вырву? Вырви, пожалуйста. Язык ему в первую очередь. Чонгук чуть морщит нос, когда шагает непозволительно близко и буквально тычется своим лицом в лицо Тэхёна, мол, вот он весь я, трогай сколько душе угодно. Какова вероятность того, что он ведет себя так только потому, что рядом Юнги? А Тэхён ведь реально трогает. Осторожно, в присущей только ему манере. Он вообще редко людей касался, только когда чувствовал, что это буквально необходимо, и очень не любил, когда без разрешения трогают его. Юнги никогда не трогал — боялся в некоторой степени, а теперь трогает каждый раз, и каждый раз Тэхён не отталкивает. Тупое напоминание о том, что с ним не все в порядке. Что, если он боится оттолкнуть, потому что не знает, как поведет себя незнакомый ему человек? Чонгук улыбается. Не так по-противному сумасшедше, как обычно он делает, вероятно, чтобы довести всех до белого каления, а скорее слабо, одними уголками губ, и этого уголка губ Тэхён касается кончиками пальцев, а после ведет к безвкусному колечку, поблескивающему под лампой. Дальше смотреть нет сил. — Хочешь, тебе такие же сделаем? — Боже упаси. — Да не ври, что не хочешь. Видел я, как ты глазами мое лицо пожирал. — Это была скрытая агрессия, а ты и не понял. — Да? И с каких пор капающая слюна — признак агрессии? — Собак, что ли, бешеных не видел? Смешок получается слишком громким. И, возможно, немного истеричным. По крайней мере, оба замолкают, а Чонгук прячет лицо за кружкой, пока разглядывает во все свои черные глаза — Юнги. Взгляды у него не такие тяжелые, как, например, у Хосока, — скорее безразличные или раздраженные, но это не тяжело выносить. Сейчас — вообще легко. Юнги ничего не колышет. И он не чувствует себя плохо. Просто тяжело дышать. Шумно в комнате. — Да нет, почему? Видел. Они, правда, обычно не капают слюной — просто бледные, хмурые и вот-вот кинутся. Вот гандон. Тэхён замолкает. Оглядывается на Юнги, недоуменно выгнув брови: — Ты о Юнги, что ли? — Ни в коем случае, — с плохо скрываемым сарказмом отвечает Чонгук. Отыгрывается, наверное. — Мин скорее просто верный пес. Ты ему кость кинешь на другой конец света, и он наизнанку вывернется, но все равно принесет обратно. — Не говори так. О… так похоже на Тэхёна. Никогда не изменяет себе в своем стремлении защищать всех обиженных и обделенных. — Это еще почему? — Это грубо. — Только поэтому? Юнги поднимает взгляд на Тэхёна ровно в тот момент, когда он хмурится в той самой манере, если злится из-за того, что обидели или оскорбили кого-то, кто этого совсем не заслуживает. Такая ровная линия сведенных к переносице бровей, нависших над веками — они у него разные, и Юнги точно знает, что Тэхёну эта особенность его внешности ужасно не нравится. Кажется, Юнги никогда не говорил ему о том, что эта его особенность выглядит мило. Многое во внешности Тэхёна выглядит мило, что-то просто красиво, что-то сексуально, но, парадокс, каждый раз, когда хотелось об этом сказать, немел язык. Это Тэхён никогда не боится рассказать о том, что он считает во внешности других особенным и прекрасным. Глаза Юнги ему нравятся — «лисьи и хитрые, как у загадки». Только в Юнги никаких загадок нет — весь как на ладони, а Тэхён просто вечно смотрит не туда. — Не только поэтому. — Тогда почему еще? Снова Чонгук пытается свои псевдомедицинские трюки проворачивать. Надо уводить Тэхёна до того, как они начнут ругаться. Как Юнги начнет ругаться. Такое отношение к Тэхёну всегда злит больше всего. — Потому что… — Что? Тайно влюблен в Юнги? Так расскажи ему, чего молчать? — это то ли камень в огород самого Юнги, то ли красивая попытка провернуть нож в его сердце. Сейчас Тэхён скажет «нет конечно, я совсем не влюблен», и это, возможно, будет последняя остановка. Потом Юнги сойдет башкой под рельсы и покатится ею по улочкам. — Я действительно его люблю, — тудум в сердце, — он мне очень дорог. — О как. — И ты, быть может, тоже был бы так дорог людям, если бы вел себя чуть менее, как мудак. — По-другому не умею, но, — Чонгук по-умному вскидывает палец, а потом тычет им в направлении Юнги, опасливо попятившись на пару шагов, — ты бы почаще говорил ему эти слова, и он авось оттаял бы. Гляди как просветлел. Что-то странное происходит. Становится хорошо, как будто впервые за долгое время дали подышать. Возможно, со стороны это и правда выглядит как просветление. Ощущается оно примерно так, как сказал Чонгук. Поразительно верные слова. Юнги даже находит в себе силы улыбнуться. — Не обращай внимания, он просто тебя провоцирует, — и даже ответить хмуро разглядывающему его Тэхёну. — А ты не позволяй ему так говорить о себе. Надо же, еще и отчитывает. Хмурится так грозно, руки на груди складывает. Чонгука, возможно, тоже это веселит, раз он так многозначительно хмыкает в кружку. — Мы и похуже слова в адрес друг друга говорили. Все нормально, — Юнги, не удержавшись, примирительно гладит Тэхёна по плечу, стараясь игнорировать вонзившийся в ладонь взгляд Чонгука. — Что? Вы что... — Так, ладно, мой дорогой эксперимент, — дьявол в человеческом обличии, кажется, вовремя смекает, что надо делать ноги до того, как Тэхён начнет отчитывать сразу обоих. Он раньше часто так делал, когда Юнги и Чонгук начинали препираться из-за всякой ерунды. По крайней мере, сейчас это кажется ерундой. Оказывается, бывает что-то хуже немытой кружки в раковине, — мне надо идти спасать мир, поэтому оставляю его, — снова тычет пальцем в Юнги, — на тебя. Если вдруг полезет кусаться, обязательно напомни ему о том, что ты безумно его любишь и ценишь. А еще смотри ему в глазки, слушай каждое его слово и разговаривай с ним — чистосердечный совет. После этого он торопливо лезет свободной ладонью в карман своего халата и, вынув что-то в зажатом кулаке, пихает это что-то, маленькое и шуршащее, прямо в руки Тэхёну, а последний успевает только раскрыть рот, но так ничего и не говорит — Чонгук буквально сматывается. — Но думай все равно только обо мне! — кричит издалека, приложив ладонь к губам. Идиот. Юнги качает головой, почему-то давя в себе порыв улыбнуться. Чонгук всегда был колким, нелюдимым, грубым, немного не от мира сего, и некоторые его поступки совсем не поддавались логике. И сейчас тоже не поддаются. И зачем он вынудил Тэхёна все это сказать? Может, надеялся на то, что тот озвучит что-то иное? Странное ощущение. Вроде тепло и хорошо, а вроде ревнует. Но к Чонгуку Юнги все еще ужасно ревнует, чуть ли не с первого дня их встречи, потому что Тэхён всегда, всегда обращал на него свое внимание. Даже тогда, когда Чонгук совсем этого внимания не заслуживал. В ладони у Тэхёна конфета. Обычный мини-твикс, любимая Тэхёна, и Юнги точно знает, что конфеты у них уже давно закончились. Где Чонгук умудрился ее достать? Наверное, хранил у себя. У него же там в комнате целые запасы, которыми он ни с кем не делится, а тут на тебе. Аж одну конфетку от души оторвал! Герой! — Я давно его знаю? — Тэхён переводит взгляд на эту конфетку только тогда, когда двери в коворкинг задвигаются. Становится тихо. Юнги вздыхает: — Чуть меньше года. — Боюсь спрашивать о том, какие у нас отношения, — с улыбкой. — Он всегда так себя ведет? — В последнее время, — уклончиво отвечает Юнги, — да. Раньше он был просто грубым и агрессивным. Заносчивым еще. — О… тогда мы точно хотя бы один раз подрались. Тэхён то ли спрашивает, то ли утверждает. Смешной. — Вы ни разу не дрались, — Юнги отводит взгляд в сторону. Чонгук сказал смотреть друг другу в глаза, но при таком раскладе сердце одного из них точно не выдержит. И это точно будет не сердце Тэхёна, — ты его… очень любишь. Не как меня.

***

К вечеру волшебное действие слов Тэхёна спадает и появляется тот самый типичный страх перед ночью. Никогда не знаешь, когда именно и с какой стороны нападут кошмары. В какой-то мере они были страшнее инфицированных, тем более что последних Юнги уже столько повидал, что уже не то что не страшно — просто все равно. Днем они иногда могут шуметь за стенами, особенно если Чонгук выбегает поорать. Он так выбегал в последний раз неделю назад, и те потом шарахались под стенами и все шипели что-то. Чимин пару раз чуть не выронил стакан от испуга, и, кажется, Чонгук пообещал ему, что больше так делать не будет. Это до первого срыва, а потом как миленький побежит орать. Радует, что орет он хотя бы не на Тэхёна. — Хён, ты спать? — Чимин материализуется сзади бесшумно и почти доводит до сердечного приступа. Юнги едва сдерживает порыв подпрыгнуть на месте. — Да, — переведя дух. — Как там Тэхён-хён? Стабильно хуево. — Все хорошо, — Юнги старается нервировать только себя и только своими мыслями. — Не переживай. — А ты в порядке? В последнее время слишком часто люди интересуются его состоянием. Юнги хмурится. — Я просто… твой крик слышал ночью, — кажется, Чимин воспринимает эту хмурость на свой счет, отчего спешит оправдаться. — Все нормально, — а вот то, что кто-то помимо Хосока слышал Юнги ночью — новость не самая приятная. Да и то, что Хосок слышал, тоже, вообще-то, — не переживай. Чимин мнется, натягивая рукава слишком длинной, нагло украденной из чьей-то комнаты рубашки и то загибая, то отгибая лишний край. Он чаще всего мнется именно рядом с Юнги, и от этого всегда в груди вьется досада, потому что он просто не умеет контактировать с детьми. Они его не любят, а Чимин вроде как любит, но каждый раз боится. Чего боится? Что Юнги на него накричит? Так он же не Чонгук, чтобы Юнги на него злился. — Все правда нормально, — приходится силой воли смягчить голос. Волосы у Чимина уже изрядно отросшие после того, как Хосок знатно его обкорнал, и смешно топорщатся. От этого даже тянет улыбаться. — Ты ужинал? Какой-то дежурный вопрос. Дурацкий. Юнги сдерживает порыв сморщиться. — Да, — но Чимин отвечает уже более резво. Смешной ребенок. Угораздило же его попасть туда, где все друг друга пытаются сожрать. С учетом того, что они даже не инфицированные, — спать собирался. И… в общем… если тебе снятся кошмары, можно послушать музыку перед сном какую-нибудь успокаивающую, — и потом достает mp3 плеер. Знакомый плеер. Старенький такой, явно у Хосока одолженный. Юнги хмыкает. — Кто тебе это сказал? — а то звучит шибко знакомо. Чимин пожимает плечами, не видя в этом ничего такого. — Хосок-хён, — потом, правда, немного опасливо косится на Юнги, — я просто спросил его, что лучше всего может помочь. Это не он меня подговорил, честно, — ну еще бы он подговорил. Если бы он еще и Чимином для своих уловок начал манипулировать, Юнги бы его скорее придушил, чем полюбил бы в ответ, — но плеер он мне дал. Ну конечно дал. Не украл же его Чимин в конце концов? Скорее всего, кто-то очень хитрый сразу просек, с какой целью и для кого интересуются. Юнги с усмешкой забирает этот дурацкий плеер себе. Крутит его в руках, рассматривая: старенький такой, металлически-серый, с потертым экраном и комком перепутанных наушников, свисающих от разъема. Как будто просто мусор, а Хосок сказал бы, что раритет. И ведь тратит же электроэнергию на всякую дурость. — Спасибо. — Да не за что, — зато Чимин такой довольный, что даже забавно: расплывается в улыбке, вытянувшись, качает головой, — я надеюсь, поможет. Спокойной ночи, хён. — Спокойной… Брови сходятся на переносице медленно, с каждым отдаляющимся шагом Чимина. Как маленький лучик. У него даже вон волосы такие же ядрено-желтые были, чем не солнце? Снова хочется усмехнуться. Сил нет. Надо идти спать, а утром снова с особым усердием отдирать себя от постели. Ежедневный ритуал почти. Надо еще сказать Чонгуку, чтобы он взял кровь у Тэхёна — у него, как бы не хотелось это признавать, получалось лучше всего. Говорит, опыт был. Посрать, на самом деле, главное, что Тэхён не ходит с синяками на руках. Он ходит просто с синяками на душе, на психике, шрамом на плече, а тот самый Чонгук, который виноват в этом — даже если он не намеренно, но все равно косвенно, — совсем не выглядит, как тот, кого гложет совесть, когда выходит из-за угла, буквально посвистывая при этом. Блаженный. Юнги вспоминает о том, что пару дней назад Чонгук невозмутимо запер себя в морозильной камере, и становится жутко от того, как на самом деле абсолютно здорово может выглядеть человек на грани самоубийства. Еще больше жутко от того, что Юнги и правда в какой-то мере в этом виноват. Тоже косвенно, получается. Или в случае Юнги совсем не косвенно? Как ему вообще реагировать? — Чон. Тот останавливается, тут же выгнув бровь. То ли недовольно, то ли просто вопросительно. Хотя недовольство идет с ним рука об руку, когда дело касается людей. — Возьми завтра у Тэхёна кровь. Чонгук хмыкает. Толкается языком в щеку, и это значит только то, что дальше скажет гадость. Или не гадость, но точно что-то, что Юнги не понравится. — Не буду. Угадал. Но это все равно что-то новенькое. Юнги аж хмурится от неожиданности. Руки складываются на груди машинально — скорее в качестве защиты. Чонгук иногда бывает ужасно изобретательным в способах вывести из себя. — Причина? — Три месяца прошло, — Чонгук невозмутимо пожимает плечами, — долго ты кровь из него качать будешь? Он не вечный, это раз. Ты сам прекрасно видел, что состав его крови изменился по сравнению с теми образцами, которые мы взяли в начале. Что бы ни было у него в крови тогда, сейчас этого уже нет. Юнги беспомощно разводит руки в стороны: — Это наша единственная зацепка. — Воду дистиллированную перегонять собрался? — зло хмыкает Чонгук. — Я пытаюсь создать вакцину. — Тогда создавай ее другим способом. Хватит уже пытаться найти черную кошку в темной комнате. Очевидно, что сейчас у Тэхёна ничего нет в крови. — Но не взялись же у него антитела из воздуха. Чонгук равняется с Юнги. Заглядывает в глаза, как-то весь подобравшись. Будто решается: сжимает ладони в кулаки, но разжимает сразу же, как только Юнги опускает на них взгляд, открывает рот, закрывает, нахмурившись. По-настоящему сомневается и колеблется прежде, чем все-таки заговорить: — Значит, он создал вакцину. Чего?.. Да если бы Тэхён создал вакцину, они бы все уже об этом знали. Не мог же он просто втихомолку ее сделать? Смешно. Юнги неверяще качает головой: — Что за бред? Он бы сказал. — Не успел, — Чонгук мрачно усмехается. — Перед тем как пойти за стены, он сначала пошел в лабораторную, и если тогда я не придал этому факту никакого значения, то сейчас я просто уверен в том, что он вводил себе вакцину. Слишком много совпадений. — Каких совпадений? Голова пухнет. — Он был нервным, — Чонгук уклончиво отвечает, отстранившись, — последние несколько дней точно. Как заведенный и будто напуганный. Не ври, что не заметил. Ты же у нас самый зоркий до всего, что касается Тэхёна. Перед тем как пойти за стены, он не просто был нервным — буквально на взводе. Бледный, дёрганый. Язык присыхает к горлу. Это… действительно так. Тэхён даже не просто был нервным — он скорее был в ебаном ужасе, но Юнги, пару раз попытавшись выяснить, в чем дело, отстал. Подумал, что дело в Чонгуке. Их… отношения были наиболее напряженными в эти дни. Как будто все с цепи сорвались. Что если Тэхён и правда… сделал вакцину? — Почему ты не сказал раньше? — А ты спрашивал? — Это не та информация, которую стоит утаивать. Чонгук смеется. — Мин, — во взгляде его на секунду вспыхивает даже не просто злость — ярость. Юнги давит порыв отшатнуться, — вы не то чтобы дали мне хотя бы в чем-то объясниться — просто сделали выводы на основе имеющейся у вас информации и записей с камер. Без звука. Машин не было — значит, виновен. Клевое доказательство, скажи? И сломал их потом тоже конечно же я, я же умею сразу в двух местах одновременно находиться. Мне, если что, похуй на твою ненависть, и я продолжил бы заниматься своим делом в любом случае. Похуй, считаешь ты меня виноватым или нет, я не собираюсь перед тобой оправдываться и уж тем более делиться информацией просто так, потому что это «необходимо», — изображает кавычки, скривившись. — Необходимо было выслушать меня изначально, а не бросать в список самых великих грешников. Конечно, — несколько раз кивает головой, — я понимаю, что тебя дико выбесил наш с Тэхёном поцелуй, что в некоторой степени помешало твоей здравой оценке ситуации. Тебе просто надо было кого-то ненавидеть, а на правду было плевать. И сейчас плевать. Знаешь почему? — вопрос, судя по всему, риторический. — Потому что Хосок ни сном ни духом об этом поцелуе. Как много он бы изменил, узнай все, что произошло ровно перед тем, как Тэхён вышел за стены? Ты удалил запись? — выгибает брови. — Это фальсификация. Зачем удалил? Тебе невыгодно показывать то, что отношения у нас были не настолько плохими, как тебе нравится выставлять? Или ты что-то скрываешь? Знаешь, что Тэхён мне сказал тогда? — склоняется ближе: — «У тебя все получится». И у меня получится, понял? Как бы ты ни вставлял мне палки в колеса. Я узнаю все. Снова холодно. Вообще это обычная реакция тела на стресс. Даже мутит. Юнги недоуменно отшатывается. Кровь отхлынула от лица. — Ты сейчас… намекнул на то, что я… — Нет, — довольно быстрый ответ. Чонгук как будто сразу весь расслабляется и даже слабо улыбается, — просто на примере показал тебе, как ты вел себя последние три месяца. Круто получилось, да? Выпилиться захотелось? Мне вот нет. Поэтому съеби с дороги, я пойду дальше наживать себе желание сдохнуть, а ты живи долго и счастливо. Не хворай, — и, даже не пытаясь выслушать ответ, невозмутимо обходит в явном намерении пойти дальше. Юнги цепляется за его локоть побелевшими пальцами. — «Нет»? — голос хрипит. — А я слышал другую информацию. Ту, что про морозильную камеру и тебя в ней. — Тц, — Чонгук недовольно дергает локтем, цокнув языком, — Чон все-таки растрепал. Говорю же, забыл, что... — Хватит вешать мне лапшу на уши, — нетерпеливо перебивает Юнги. — Хватит делать вид, что тебя это ебет. — Я не желаю тебе смерти. Чонгук широко улыбается, поднимая кулак с оттопыренным большим пальцем вверх: — Класс, я тебя услышал. Да с ним просто невозможно разговаривать. Не-воз-мож-но. Наверное, в какой-то мере в этом виноват и Юнги в том числе. Только лишь эта мысль останавливает его от того, чтобы полезть на Чонгука с кулаками. — Я не вру, — упрямо, — я действительно удалил записи с вашим поцелуем, но лишь потому, что посчитал, что это слишком личное, что ни ты, ни Тэхён не захотели бы выносить на всеобщее обозрение. И да, ты прав, меня это выбесило, — пауза. — Ужасно выбесило. Но ты сам прекрасно знаешь, почему я считаю тебя виноватым. — Просвети, — едко выплевывает в лицо Чонгук, саркастично выгнув бровь. — Ты ему завидовал, — страшная правда. Об этом никто не говорил вслух, но все это понимали. Даже Тэхён, — ужасно завидовал. Все это видели. Чонгук меняется в лице, отшатнувшись: — Думаешь, я от зависти решил его убить? — Даже если ты не делал этого намеренно, все равно не стал обращать внимания на то, что с ним что-то не так. Он тебя поцеловал, блять, — Юнги взмахивает руками. — Тебя вообще это не смутило? Забавно то, как сразу морщится и фыркает Чонгук. Будто эта тема его волнует гораздо больше, чем то, что его буквально обвиняют в покушении на жизнь человека. — Я не буду это с тобой обсуждать. — Класс, — цедит сквозь зубы Юнги, — с Тэхёном ты это теперь тоже не обсудишь. — Я ему помогу. — Помоги. Внезапно это получается больше просьбой. Почти мольбой. Пожалуйста, пусть хоть кто-нибудь ему уже поможет. Юнги все сделает, только пусть это будет… не так. Чонгук тоже останавливается. В буквальном смысле — замирает, удивленно вытаращившись. Как будто это последнее, чего он вообще ожидал услышать от Юнги. Юнги переводит дух. Взгляд магнитится к полу, потому что внезапно стыдно. И страшно. И больно. Много чувств, и все они совсем не приятные. — Я вижу, что у тебя получается, — шепотом, — помоги. Пожалуйста. Никто не будет мешать, только помоги ему. — Хорошо, — спокойно звучит в ответ. Даже смешно становится. Особенно когда об этом говорит Чонгук. Он и помощь? Как будто это вообще не в его стиле. Чонгук скорее старика из шлюпки бы выкинул, лишь бы занять его место и выжить. А теперь вдруг поможет? — Я ненавижу тебя, — всем известная правда, — потому что тоже завидую, — то, в чем страшно признаваться даже в мыслях, — потому что ты единственный, кого Тэхён вспоминает. Я ревную. — Я знаю, — все так же спокойно звучит в ответ. — Но я не желаю тебе смерти, — взгляд у Чонгука тяжелый, когда Юнги поднимает свой, — никто не желает. Не пытайся умереть и делай свое дело. Только ты и можешь создать эту чертову вакцину. Никто больше не сможет, и какими бы ни были отвратительными наши отношения, все тут верят в то, что у тебя получится. Поэтому просто сделай это. И помоги Тэхёну. Мы не справимся без тебя, — помолчав. — Мне жаль, что мы своим поведением заставили тебя думать иначе. Это не так. Просто сделай все, чтобы помочь ему, пожалуйста. Я не буду… мешать больше. Я просто… — …очень сильно его любишь, — тихо заканчивает Чонгук, — я заметил. Прекращай. Выдох получается неровным. Чонгук молчит. Его молчание отчего-то особенно сильно давит на сердце.