Пять требований

В дни, когда тревожные мысли одолевали слишком сильно, Чонгук предпочитал выйти в то крошечное пространство перед лабораторией, которое осталось у них после того, как установили стены, и просто побегать. И покричать. С криком этим обычно выходило все то самое тревожное и скопившееся в голове, разросшееся как какая-нибудь опухоль. Всегда становилось легче. — Бля, — с криком вышел и весь голос, отчего горло неприятно похрипывает, а за железными стенами начинается копошение, мычание, шипение. Сбежались, блять. Ночь на дворе, какого черта? Все спят, и инфицированные тоже должны. Хотя это тупо: они вообще никогда не спят. Проблема в том, что метод этот — не более чем хитрая уловка, чтобы немного отсрочить момент до того, как тревожные мысли накинутся на него с новой силой. В какой-то мере Чонгук понимал, что вечно избегать их не получится. Тэхён его поцеловал. Самое обидное, что на часах два часа ночи, Чонгук наорался всласть, и лучше вообще не стало. Только в душ теперь хочется, противно дерет горло и мерзнут кончики пальцев. Холодный ветер подгоняет в мокрые лопатки и коварно лезет под футболку, а небо с такой силой сгущается чернотой над головой, будто хочет сожрать. Тэхён его поцеловал. Во всем виноват Мин Юнги со своими глупыми просьбами. Помочь Тэхёну? Конечно поможет. А Чонгуку кто поможет? Не хочется признавать, что такие глупости вообще могут выбивать его из колеи, но они все-таки выбивают. М-да, неприятные последствия. Этих последствий вполне удачно получалось избегать аж целых три месяца. Ну, это с учетом того, что, когда получалось паршиво, Чонгук отпускал их вместе с криком. Сейчас — нихуя не помогает. Тэхён его поцеловал. Он, блять, просто взял и поцеловал его, а потом напоролся грудью на зомби, свалился с жуткими ранами без сознания в руки Мин Юнги, чуть не умер, а потом в довершение этой трагикомедии забыл на хрен все. В том числе и то, что он Чонгука поцеловал. Прямо перед тем, как выйти на сцену и блестяще отыграть все эти совершенно не смешные, а очень трагичные акты, напугать всех до смерти, но, к сожалению, не до беспамятства. Честное слово, Чонгук не хочет помнить то, что Тэхён его поцеловал. Просто потому, что это явно не то, о чем ему вообще нужно думать в сложившейся ситуации, и он даже обещал себе этого не делать. Зачем вообще, если ответы на свои вопросы он не найдет до тех пор, пока Тэхён ничего не помнит? Хочется его спросить: какого черта? Какого, блять, черта ты меня поцеловал, а потом просто ушел и чуть не умер? Что должен был сделать Чонгук? Ему хочется просто забыть и не думать об этом, а потом появляется Мин Юнги в коридоре, тупой разговор о виноватых и невиноватых, хочется ткнуть его побольнее просто назло, и нет ничего, что ранило бы Юнги сильнее, чем этот гребаный поцелуй. С Тэхёном, который об этом поцелуе забыл. Итог: Чонгук не может уснуть и думает. У мыслей есть плохая привычка приходить как раз в ночное время, потому что ничто не может помешать им крутиться и вертеться в голове, как снежинки в воздухе. Жаль только, что не замораживают, хоть и ощущения ровно такие же, как когда Чонгук запер себя в морозильной камере: одиноко, пусто и нихуя не понятно. Почему Тэхён это сделал? Зачем? Можно было бы предположить, что это было что-то вроде насмешки от него. Точно же знал, куда и зачем идет. Вероятно, догадывался, что его там ждет. Чонгук уверен, что Тэхён знал гораздо больше, чем говорил. Это все еще не отменяет того факта, что поцелуй был совершенно неуместен. Тем более между Тэхёном и Чонгуком. Они даже друзьями не были. Кем угодно, но не друзьями. Чонгуку Тэхён вообще изо всех сил не нравился — слишком простой, какого-то черта уважаемый и любимый всеми, особенно богами, оттого и любое дело в его руках буквально спорится. Он даже, блять, целуется хорошо. Чонгук с психами залетает внутрь. Надо пойти попить воды, успокоиться и снова перестать об этом думать. Вообще не думать. Он все равно не узнает причин поступка Тэхёна, если сам Тэхён об этом поступке не помнит. Зато помнит Чонгук. Блядство. Вроде три месяца прошло, а ощущение такое, будто только вчера было. Чонгук по пути сворачивает в туалет, долго трет губы ладонью и мочит ледяной водой лицо, стирая испарину. Как будто это поможет ему вымыть это идиотское воспоминание из своей головы. Не помогает. Только холодно и мокро, взгляд в отражении красный, воспаленный и как будто бешеный. Тускло блестит колечко в губе, и на кой черт он его надел? Тэхён все равно не вспомнил их диалог о пирсинге, а Чонгук… А ему насрать вообще, он просто пробует разные способы, ясно? — Похуй, — бормочет под нос, резко закручивая кран. Вода перестает течь, и наступает неприятная тишина, в которой мысли слышны громче, чем хотелось бы. Чонгук все еще мечтает научиться не думать совсем. Это хорошо получалось в начале: времени думать о том, что на его неприкосновенность кто-то там покусился, банально не было. Сначала они долго бились над тем, чтобы не дать Тэхёну умереть, потом над тем, как помочь ему все вспомнить, а в перерывах ругались со страшной силой. Пару раз пришлось вытаскивать Чимина из углов просто потому, что он ныкался в страхе, что попадет под горячую руку, и очень часто плакал. Тэхёна ему было жалко. Чонгука вот никому не было жалко, а он ведь тоже пострадал. Иногда кажется, что сильнее, чем сам Тэхён, но потом взгляд магнитился к нему, и приходило понимание — не сильнее. У Чонгука, по крайней мере, шрамов нет, а у Тэхёна страшный на плече. На него всегда противно смотреть, но не потому, что уродливый, а потому, что напоминает о том, как плохо поступил сам Чонгук. Буквально закрыл глаза на все знаки о том, что с Тэхёном что-то не так, и позволил этому случиться. Чонгук, как никто другой, знает, что он мог это предотвратить. Да хоть после этого дурацкого поцелуя: не обомлеть, застыв недвижимой статуей, а вцепиться в Тэхёна руками, ногами и зубами и сразу же стребовать все ответы. — Ты все сможешь, Чонгук. Не бойся. И не верь никому. О чем он, блять, тогда говорил? Не думать получалось и после, потому что мысли крутились всегда вокруг способов помочь: попробовать одно, попробовать другое, третье, четвертое, а потом методы начали заканчиваться, Юнги в коридоре, итог: Чонгук пьет воду на кухне и сдерживается от того, чтобы не разбить еще какую-нибудь кружку. Какого черта Тэхён его поцеловал? Их с Тэхёном отношения сложно было назвать даже просто приятельскими. В какой-то мере причиной тому служит сам Чонгук, потому что работать в паре ему никогда не нравилось, а Тэхён вечно норовил пристать к нему со своими никому не нужными советами, прийти посмотреть, что там делает Чонгук, дать свой блядский комментарий на правах главного химика в лаборатории. Тэхён, правда, быстро выяснив, что такие вещи выводят Чонгука из себя, отстал. И в какой-то мере стало одновременно хорошо и плохо. Хорошо потому, что никто не висел у него над душой, пытаясь помочь и тыкнуть рожей в то, что Чонгук там с чем-то не справляется. Плохо потому, что Мин Юнги после этого обозлился на Чонгука. Нельзя, видите ли, относиться к Ким Тэхёну неподобающе. И бубнить ему под руку тоже нельзя, но Чонгук усвоил это только после того, как отодрал кроссовки от пола. Самого Ким Тэхёна это неподобающее отношение совсем не обижало, а если и обижало, вида он не показывал. Только всегда глядел так прямо, не скрываясь, не давал Мин Юнги окончательно Чонгука загрызть, порой мог напакостить, если Чонгука совсем заносило, и просто периодически пытался зазвать на те самые вечерние посиделки, только играли они не в апаты, а во что-то более серьезное. Чонгук не знал, что Тэхён не любит го и шахматы, а если бы оставался с ними, точно узнал бы. Сокрушаться по поводу того, что он сделал или не сделал, нет абсолютно никакого смысла, потому что ничего уже не исправишь. Возможно, судьба просто взбесилась с того, как активно, всеми рогами и ногами Чонгук упирался, чтобы не сближаться ни с кем на базе, особенно с Тэхёном. Иначе не объяснишь, почему Чонгук теперь знает о Тэхёне больше, чем о ком-либо на свете. Кроме родителей. Идиотизм, честное слово. От воды легче не становится. Чонгук выпивает пару стаканов прежде, чем бросить это глупое дело и начать споласкивать кружку. За окном в жидко-серых облаках едва ли видно полумесяц, мутный, как за дымовой занавесью. Таким бывает небо в особо пыльные дни и мысли — в особо тяжелые. Хочется, чтобы все прекратилось. И кукурузных палочек. Тяжелый вздох. Кружка тихо звякает о полку, скрипит дверца шкафчика. Босым ногам немного холодно ступать по полу, как будто сквозняк задувает, сон совсем не идет. Сейчас Чонгук ляжет в кровать, и мысли накинутся с новой силой. Напасть. Тэхён таким словом однажды описал помаду, и Хосок потом так громко на него ругался, выговаривая: «На пасть, блять? Ты бы еще намордником ее назвал, Тэхён! Помада — это косметика. Кос-ме-ти-ка…», — что Чонгук из коридора услышал. Тэхён тогда просто смеялся. Сейчас его смех редко можно услышать, и даже задумываться о причинах не надо. В последнее время тут никому не смешно. Раньше и правда было лучше. Дерьмово это ощущать. Еще дерьмовее это признавать. Коридор темный, длинный и мрачный. За углом таится тьма, и нет никакой гарантии, что из нее не выскочит какая-нибудь тварь пострашнее инфицированных. Какое-то проклятие, демон, чтобы высосать душу и подчинить ее окончательно, сделать бессмертным духом, что будет преследовать во снах всех детей и взрослых, пугая до усрачки. Возможно, они все тут и умрут. Запасы еды-то не бесконечные. И черт его знает, когда пропадет электричество. На источнике бесперебойного питания они все равно не больше суток продержатся, а дальше… Не хочется думать о том, что будет дальше. А что происходит в мире? Почему Тэхён его поцеловал? Чонгук раздраженно цокает языком, мотнув головой, а потом замечает перед собой будто уплотнившуюся тьму в и без того темном коридоре и чуть не отдает душу богу. Шарахается в сторону, шумно вдохнув и от этого подавившись воздухом, а потом тьма делает еще пару шагов, и ее очертания начинают складываться в фигуру человека. Еще пара шагов, и Чонгук присматривается. Удивляется: — Тэхён? Тот мычит что-то отдаленно похоже на согласие. — Ты кто? Такой мерзкий все-таки этот ком в горле. Ни проглотить, ни выплюнуть. Какого черта он вообще поперся куда-то на ночь глядя? Чонгук щурится, разглядывая отчего-то чуть более бледное лицо Тэхёна в темноте, растрепанные волосы, черные глаза, поджатые губы — стопорится. Часто накатывает это ощущение воспоминанием о скользнувших по щекам руках, вечно они у Тэхёна прохладные, потом вздохом по губам, мягкий поцелуй, снова выдох, дальше — роковые слова, которые крутятся как пластинка в граммофоне по кругу по ночам. Чонгук снова трясет головой, упорно уводя взгляд выше, по щекам, по бледным дорожкам чего-то влажного на коже, снова к глазам, почему-то тоже влажным, и… стоп, что? — Ты чего плачешь? Тэхён молчит. Шумно выдыхает. Что, блять, вообще произошло? Страшно об этом думать. Тэхён в целом не похож на человека, который будет лить слезы по поводу и без. Он был из тех страшных оптимистов, которые могут любую боль перенести с радостью и чуть ли не наслаждением. Чонгук до сих пор помнит истерику Юнги, когда тот притащил Тэхёна в лабораторию, а на губах последнего играла полуулыбка. Можно сказать, блаженная, но Чонгуку почему-то кажется, что это была попытка успокоить. Он же прямо у Юнги на руках и отключился. А когда включился, уже ничего не помнил. Руки тянутся сами, повинуясь какому-то импульсу изнутри, Чонгук не сразу осознает, что делает, а потом замирает, еще больше нахмурившись. Тэхён тоже не двигается, внимательно следя за Чонгуком. Настороже. — Можно? — глупый вопрос. Вряд ли Тэхён разрешит, раз уж у него спрашивают. Обычно же совсем не, и Чонгук только недавно осознал, что это как минимум не очень правильно по отношению к человеку, который не любит, когда его просто так трогают. «Можно» Тэхён не говорит — просто едва заметно кивает, с нескрываемым любопытством глядя на Чонгука буквально в упор. Следит. Даже нет — бдит. Слезы у Тэхёна остывшие, скорее всего… старые? Когда он плакал? От чего? Чонгук осторожно обхватывает его лицо обеими ладонями, стирая подушечками больших пальцев разводы соли и горечи из-под нижних век. Тэхён уводит взгляд в сторону: — Так как тебя зовут? Чонгук улыбается. — Смотри на меня, — надо бы, конечно, опять начать шуметь и кричать, чтобы Тэхён совсем уж сконцентрировался, но голос почему-то падает практически до шепота, — это мое первое требование. Второе: слушай только меня, — звучит больше как мольба. — Третье: говори со мной, не молчи. Четвертое: думай только обо мне. И не бойся меня, — пауза. — Я не враг. — Я не боюсь, — Тэхён в ответ тоже зачем-то понижает голос. Переводит взгляд, как и просили, все еще влажный и очень-очень, завораживающе темный. Чонгук собирает остатки слез с нижних ресниц и хмыкает: — Почему? — Ты так шуганулся, когда заметил меня, что это скорее мне надо просить тебя не бояться меня. Ну еще бы Чонгук не испугался, когда на него из темноты выходит какая-то огромная тень. И от чего все-таки плакал Тэхён? Кошмар приснился? Если да, то что ему вообще снится? — Почему плакал? — Не помню. Ожидаемо. Чонгук кусает губу, спрятав родинку на нижнем веке у Тэхёна под большим пальцем. Милая. В темноте похожа на шоколадную крошку между ресниц, только вот шоколад Чонгук никогда особо не любил, а кукурузные палочки — очень. Тэхён не похож на кукурузную палочку, но почему-то сожрать его хочется. Иногда от злости, а иногда… — Куда шел? Тэхён кривит губы в улыбке. — Не помню, — говорит с явным недовольством. Такое нередко случается, если дать ему достаточно времени, чтобы осмыслить собственный недуг. Разве что с Чимином Тэхён никогда не злится и не расстраивается, но это, скорее всего, лишь потому, что видит перед собой ребенка и просто не может себе позволить на него агрессировать. — Воды хочешь? — Нет. — Тогда пойдем спать, — на выдохе. Тэхён не сопротивляется. Разворачивается, мельком оглядевшись. Скорее всего, пытается сориентироваться в пространстве, чтобы понять, где его комната. Или его просто темнота пугает? Раньше он ее точно не боялся. — Кошмар приснился? — будничный вопрос. — Я же говорю, — огрызается Тэхён, — не помню. — Ну вспомни, — Чонгук пожимает плечами, — вечно ты выдумываешь себе всякие болезни. То нога у тебя сломана, то кашель какой-то странный, то ухо перестало слышать. Теперь с памятью проблемы, да? — Я так не делаю. — Еще как делаешь. — Нет. — Да. — Нет. — Чонгук, — маленький тудум в сердце, — иди в свою комнату. Я сам дойду. Чонгук поворачивается к Тэхёну, сверкнув улыбкой. — Ну вот, а ты все спрашивал мое имя. Говоришь, не помнишь? Хочешь угадаю, что тебе снилось? — Не хочу. — А я все-таки попробую, — коридоры перестают казаться такими длинными, а лицо Тэхёна — угрюмым. О, он, кажется, даже прислушивается. Всегда прислушивается, и больше всего на свете Чонгуку хочется узнать, на самом деле, не причину, почему Тэхён его поцеловал. Вовсе нет. — Тебе снилось, как ты сделал наконец-то вакцину от ДЕФа, но захотел забрать все лавры себе, оттого и не стал делиться своим открытием с другими, боясь, что они просто подставят тебя. А они все-таки узнали способ ее создания и просто бросили тебя в кучу инфицированных, чтобы убить тебя и потом прославиться на весь мир. Так, да? Больше всего на свете Чонгуку хотелось узнать, почему он? Почему из всех людей ты всегда выбираешь меня? Почему продолжаешь слушать? Почему продолжаешь вспоминать? — Не так, — недовольство Тэхёна как будто можно пощупать рукой. — Я не собирался ни от кого это скрывать. Чонгук замирает. Застревает дыхание в груди. Выходит… все-таки создал. — А как? — хочется еще на всякий случай взять Тэхёна за руку или заорать, чтобы, не дай бог, его мысли не улетели в ненужном направлении. Можно разве что только развернуться к нему и снова поймать его зрачок своим. Чтобы не отвлекался. — Хочешь сказать, что ты не потому, что хотел наград и почестей, скрыл от нас то, что ты создал вакцину? Тэхён закатывает глаза: — Нет конечно, — еще и плечом неуютно дергает, — я не знал, что это буквально вакцина. Просто попробовал сделать. Не успел протестировать на инфицированных. Если бы результат был положительным, я бы вам рассказал. — Ты успел, — срывается с губ прежде, чем Чонгук успевает себя остановить. Успел протестировать. На себе. Хочется завопить от несправедливости, но тогда Тэхён точно перестанет отвечать на вопросы. Сколько бы раз Чонгук ни пытался выведать у него хоть какие-то детали, Тэхён вечно закрывался до тех пор, пока их разговоры не скатывались к чему-то более отвлеченному. О дне, когда он свалился в руки Юнги, никогда не получалось поговорить. И почему сейчас получилось? Тэхён долго молчит, прежде чем ответить. Всматривается в глаза, хмурится. Грустно хмурится. — Это другое. У меня не было выбора. Я не был уверен в том, что она сработает. — Как ты ее сделал? — ключевой вопрос. Даже дыхание спирает. — Не помню. — Тэхён, — Чонгук напирает, — вспоминай. Мне плевать, помнишь ты или нет. — Не помню, говорю, — отрывисто. — Вспоминай! — все-таки повышает голос. — Мы не можем эту чертову вакцину создать, понимаешь? Вспоминай, блять, иначе все люди просто передохнут, Тэ! Тэхён вздрагивает. Отшатывается. Прячет лицо в ладонях. — Я не помню… — Твою мать, — Чонгук немного встряхивает его за плечи, — Тэхён, я, блять, не могу ее сделать. Ни я, ни Хосок, ни Юнги. Никто не может. Ты можешь, так что просто возьми себя в руки и вспомни! Я никому тебя в обиду не дам, клянусь. Ничего из того, что так сильно тебя напугало, что ты решил, что легче все забыть, чем помнить, не повторится, — с каждым словом голос становится все тише-тише. Падает почти до шепота, — пожалуйста… Руки у Тэхёна холодные. Они какого-то черта всегда холодные, и теплыми бывают лишь тогда, когда их кто-то греет. Такое глупое доказательство того, что каждому нужен человек, и Тэхёну — тоже. Чонгук перехватывает потянувшиеся к его лицу ладони и сжимает в своих. То ли отчаянно, то ли просто в попытке согреть. — Не говори глупостей, — снова в той самой немного насмешливой манере. Чонгуку всегда казалось, что Тэхён и правда просто над всеми насмехается из-за своей гениальности, а оказалось, что Тэхён просто добрый. И никакая это не насмешка — просто нежность. Страшно от мысли, что так Тэхён говорил только с Чонгуком. Дрожь по коже, — все ты сможешь. Только ты и сможешь. Не смей сдаваться. Все получится. — Не... — Получится, — перебивает, улыбнувшись, — я в тебя верю. Чонгук сглатывает отчего-то горькую слюну, беспомощно заглядывая в улыбающиеся глаза Тэхёна. Свои печет, и приходится проморгаться, чтобы избавиться от этого мерзкого ощущения. Снова расклеивается? Нельзя-нельзя-нельзя. Только Тэхён в него и верит. В такие моменты Чонгук понимает, что сам он совсем ни черта не отличается от людей обычных. И что ему тоже иногда, как и любому другому, нужен человек. В последнее время все чаще посещает мысль, что не просто человек — Тэхён. Везде один Тэхён. Спасения от него нет. Чонгук и не пытается спастись — только жмурится до звезд перед глазами и шумно дышит, пряча нос на плече Тэхёна. Ладони его, согревшись, гладят лопатки, щека прижимается к виску, и по спине бегут мурашки. Снова пахнет ватой. Сахарной. Дурацкий гель для душа. Хочется кукурузных палочек и не выпускать Тэхёна из рук.

***

Утром настроение, несмотря на очевидный недостаток сна, почему-то просто отличное. Чонгук глядит на мешки под глазами, но выбирает не париться из-за этого, а потом долго глядит на колечко в губе. Потом на штангу в брови. Кольца с ушей он снял, потому что не очень удобно, а остальное?.. Оставит еще ненадолго, вдруг Тэхён?.. Так, куда-то не туда полетели мысли. Приходится поплескать себе водой в лицо. Она холодная и сразу остужает мысли, как будто даже заставив течь их в верном направлении. За окном отвратительная сырость и серость, дождем скатывающаяся по стеклу. Грязные разводы похожи на дорожки слез на щеках Тэхёна, и Чонгук вновь задумывается о возможных причинах этих слез. Может ли Тэхён все вспоминать по ночам? Как часто он вот так выходит и бродит по коридорам в одиночестве? Становится некомфортно. Надо идти работать. Все равно Тэхён сидит с Чимином, так что можно будет даже попробовать объединить все три мозга, где два посредственных и один гениальный, чтобы додуматься до чего-то нового. Чонгук не знает до чего, но очень хочет верить в то, что хоть до чего-то. Торопливо одевается, положив болт на завтрак, и Тэхён полгода так назад обязательно бы Чонгука этим попрекнул. Не в прямом смысле, конечно. Тэхён скорее очень настойчиво попросил бы покинуть лабораторию и не являться в нее до тех пор, пока киты в желудке Чонгука не перестанут устраивать выступления на бис. На деле концерты они никогда не устраивали, и Тэхён понимал, что Чонгук ни черта не завтракал только потому, что сам вставал с ним в одно и то же время, и, если завтракал в одиночестве, а потом, придя в лабораторную, находил там Чонгука, просто складывал дважды два. Почему-то хочется улыбнуться. Тогда, впрочем, Чонгук только фыркал и бесился, но все равно шел и завтракал, потому что знал, что иначе спасения от Тэхёна тупо не будет: весь мозг выест. Он вообще всегда слишком серьезно относился к здоровью всех на базе, разве что не проверял, чтобы все помыли руки. Ну глупость же, не? — Твою мать. За собственными мыслями пропускается момент, когда ноги сами приводят его к лабораторной, и Чонгук тормозит на пятках только тогда, когда видит Тэхёна, который явно вознамерился проникнуть внутрь, у самой двери; Чимина, который растерянно топчется рядом и, кажется, пытается отговорить Тэхёна проникать внутрь, и Хосока, который стоит ровно за ними и улыбается. Непонятно, что вводит в ступор больше: отсутствие этой гаденькой ухмылки на губах Хосока, но присутствие какой-то более мягкой и в какой-то мере ласковой улыбки, какой она бывает только в случае, если он пялится тайком на Юнги, или то, что Хосок, блять, зеленый. С ног, сука, до головы. Чонгук настолько охуевает, что просто молча замирает, вытаращившись на него во все глаза. Хосок его, впрочем, замечает и машет ему рукой, еще шире улыбнувшись. Он, кажется, ебнулся за эту ночь. Чонгук промаргивается. Потом замечает, что Тэхён уже поворачивает ручку, явно наплевав на все запреты и уговоры Чимина, и поэтому срывается с места. — Стоять, блять! Смешно то, что замирают все, кроме Тэхёна. Даже Юнги, который вырулил из поворота ровно в этот же момент. Ну вот, теперь вообще все в сборе. Юнги при этом точно так же вытягивает свое вечно пресное лицо, уставившись на Хосока, пока сам Хосок только шире улыбается, а Чимин беспомощно смотрит на Тэхёна. Тэхён распахивает дверь в лабораторную. — Твою мать, Тэхён, кому говорю стоять, блять! В пару шагов нагоняет этот гибрид Тора и оттягивает его за локти назад. Тэхён упирается и пихается локтями: — Майк сказал, что... — Что ты гибрид Тора, ага, я в курсе, — приходится протиснуться в дверную раму, чтобы хоть как-то его удержать. В итоге застревают оба. Где-то сбоку смеется Хосок. Чонгук чертыхается. — Мне надо... — Не надо, — отрезает, заглядывая в возмущенные зрачки Тэхёна. Нет, ну какого черта он каждый раз верит, как в последний?! Тэхён сбито дышит, прижавшись грудной клеткой к грудной клетке Чонгука, и, кажется, собирается агрессивно доказывать, что ему ну прям точно-точно надо внутрь, спасать мир и прочее. Короткий гайд о том, как выбесить Чонгука. — Гидрид тория. Гид-рид то-ри-я. Этот идиот просто стебется над тобой, — торопливо объясняет Чонгук, пыхтя от натуги и все пытаясь вытолкнуть Тэхёна в коридор, — а ты ведешься как ребенок. — Не знаю, что это та... — Ты не хочешь, чтобы я тебе объяснял, что это такое, ясно? — Чонгук кладет ладонь Тэхёну на шею и притягивает его резче, чем изначально планировал. В итоге оба стукаются лбами. Может, хоть от удара вспомнит? — Чонгук, бля, — Тэхён стонет, тут же схватившись за свой лоб ладонью, — ты совсем идиот. — Это ты идиот. Какого черта ты тут забыл? Вали на хрен, пока мне не пришлось тебя синтезировать в человека из жижи, в которую ты превратишься, если потрогаешь тут что-то. — Ты и так умеешь? — он, кажется, искренне удивляется. До чего дошел прогресс, ага. Чонгук хмыкает, скользнув ладонью к щеке, чтобы растереть залом от наволочки на коже. Тэхён прикрывает один глаз, но не отталкивает. — Я тебя, конечно, из чего угодно обратно синтезирую, если с тобой что-то случится, но давай-ка, — возится, попутно выталкивая Тэхёна из дверного проема в сторону коридора, — не будем так рисковать. Вали-вали, пока я не начал насиловать тебе мозг объяснениями, что такое гидрид тория. Тэхён, благо, хотя бы сейчас слушается. — И не обижай нашего цыпленка, — договаривает в лопатки Тэхёну Чонгук. — Какого еще цыпленка? Чонгук широко улыбается, указав на тут же замявшегося Чимина ладонью: — Вот этого. — Это по твоей части кого-то обижать, — и непонятно: Тэхён то ли смеется, то ли серьезно упрекает. Но вроде улыбается. — Ну вот не будь как я. — Да боже упаси быть как ты. — Иди давай, — Чонгук хватается за ручку двери, напоследок еще раз заглянув в глаза Тэхёна. — Позавтракай там, попей чаю, сюда не смей соваться. А Тэхён точно так же заглядывает в ответ и внезапно очень серьезно интересуется: — А ты завтракал? Тудум Чонгук почти ловит себя за руку, чтобы не приложить ее к груди, до того больно екает сердце. — Чего молчишь? — Сейчас тобой позавтракаю, — выдавливает. Противное чувство. Вроде напоминание о том, что ни черта все не в порядке, но при этом такое знакомое ощущение. Как будто ничего не поменялось. Как будто, хоть Тэхён и забыл все, все равно остался прежним. Приятно и одновременно очень не. Очень-очень не. Чонгук сглатывает снова горькую слюну и кивает ему на Чимина: — Все, мой дорогой эксперимент, иди уже. Мне надо заниматься спасением мира, и ты в мои планы не входил. Чимин как будто бы даже улавливает эту внезапную смену настроения, отчего подскакивает к Тэхёну и с небывалым упорством тянет его на себя, приговаривая: «Пойдем, хён, правда пойдем, ну пошли». Ну золотой ребенок. А Хосок вот… зеленый. Все оставшиеся, когда Тэхён нехотя, но все же позволяет увести себя в сторону коворкинга, переводят взгляды на него. Оставшиеся — это Юнги и Чонгук. И если первый не выражает больше своим лицом всю степень охреневания, то Чонгук — вполне: — Ты ебнулся? Хосок широко улыбается: — В какой-то мере да. — Давно уже, — устало вздыхает Юнги, а потом еще отталкивает Чонгука плечом, чтобы шагнуть в лабораторную, — не новость. — Это что, блять, вообще? — Зеленка. Другой краски у нас все равно нет. То есть он все-таки не случайно? Чонгук с легким прищуром и все еще с диким недоумением разглядывает неровно и неравномерно прокрашенные в первую очередь волосы. Они у Хосока черные от природы, но сейчас — темно-болотного, грязного оттенка. На коже остались зеленые пятна по линии роста волос — видать, натекло, когда красил. В довершение образа выступают постиранные явно в этой же зеленке джинсы, отчего они теперь тоже болотного оттенка, и белая футболка. Точнее, она явно была белой до того, как искупалась в зеленке. Интересно, а наушники он свои не покрасил? Чонгук щурит глаза, присматриваясь к комку проводов, выглядывающему из кармана, но те привычно черные. Видать, ебнулся не до такой степени. — А че носки с зеленкой не постирал? — они у него тоже белые, видно край выглядывающего из кроссовки. Те, благо, тоже не зеленые. Обычные белые. — Ой, забыл, — Хосок опускает на них взгляд. — То есть ты все-таки намеренно? — Юнги выразительно выгибает бровь. — Ну да. Я вспомнил, что зеленый цвет благоприятно влияет на память человека, и решил попробовать. Чем черт не шутит? — Ты ебанутый. И это все, что позволяет сказать себе Чонгук. Ошарашенное такое, с нотками истеричного смеха. Хосок машет на него ладонью: — Посмотрю я на ваши скептичные лица, когда Тэхён все вспомнит благодаря этому. — Покажи мне свой диплом, я что-то сомневаюсь, что ты учился на химтехнолога, а не на идиота. — Да ладно тебе, Юнги. Лучше попробовать, все равно хуже не будет. — Поговорим об этом, когда ты облысеешь. — Не облысею, ты же знаешь. Честное слово, Чонгук отчетливо слышал, как Юнги прошептал под нос «а жаль». Впрочем, Хосок всегда был немного странным. Странность эта выражалась в его ненормальных идеях и какой-то сумасшедшей любви к человеку, который если и взглянет в его сторону, то только с таким выражением лица, что впору создать вторую Антарктиду у них тут, в Корее. Хосок мог слушать музыку часами напролет и странно пританцовывать, а потом шарахаться в сторону с криком, не услышав, что кто-то подошел к нему, потому что заткнулся от всего мира этими самыми наушниками. Тэхён их оттого и выкинул, что задолбал никого не слышать. Но это не стало проблемой только потому, что со своими наушниками Хосок был похож на гребаного фокусника: доставал новую пару как ни в чем не бывало, когда отчаивался найти старую. Так у Чонгука в комнате был запас конфет, которые остались еще со времен, когда все было хорошо, а у Хосока — проводных наушников. А вот были бы беспроводные, у Тэхёна точно не поднялась бы рука выкинуть — максимум спрятать. — Чон. Тон голоса Хосока менялся в зависимости от того, с кем он разговаривает: к Тэхёну он всегда обращался с легкой смешинкой или просто мягко. Тяжело было, когда он рассказывал что-то с восторгом: громко и захлебываясь, отчего его голос приобретал высокие нотки и немного бил по ушам. С Чимином же Хосок всегда говорил как с равным, кажется, каждый раз забывая то, что перед ним ребенок. Иногда это, несомненно, было хорошо, потому что сам Чимин явно очень гордился тем, что хён относится к нему не как к ребенку. Иногда же это было плохо, потому что Хосок мог вывалить на Чимина ту информацию, которая ему не то чтобы не нужна — просто вредна. Ненависть к Чонгуку он тоже на Чимина выливал. Вообще на всех выливал, и если с Юнги они в своей ненависти были солидарны, то Чимин каждый раз расстраивался. Фамилию Чонгука Хосок обычно выговаривал с легким пренебрежением или очень сильной злостью, и голос его, всегда довольный и звонкий, приобретал неприятные низкие нотки, которые должны были внушать страх, но у самого Чонгука они вызывали всегда ассоциации с маленькими собачками, которые укусить боятся, но рычат так, будто сожрут и не подавятся. Зато к Юнги Хосок всегда обращался исключительно мягко и приглушенно. В какой-то мере это был его талант: управлять голосом так, что сразу видно всю подноготную его отношения к человеку. К Юнги особенно. Так нежно он больше ни с кем не разговаривал. — Чо-он. И оттого странно сейчас слышать то, как непривычно спокойно вылетает изо рта Хосока фамилия Чонгука. Будто в легкой неуверенности, но уже не злости. Хосок сам не знает, как к нему обращаться, а Чонгуку просто плевать. Даже если они продолжали бы захлебываться в своей ненависти, ничего бы не поменялось. Обещал же Тэхёну жить. — Что? — приходится отвлечься от пробирки, где вирусные частицы складывались в узоры, слишком напоминающие шрам Тэхёна. Мурашки по коже. Хотя они все равно приятнее, чем пялиться на эту зеленую рожу. Хосок застывает рядом какой-то волнующейся массой: то рукой волосы поправит, то зачем-то в карманы халата лезет, то вертится из стороны в сторону. Чонгук дергает уголком губ: — Избавь меня от попыток наладить отношения, мне все еще похуй. Забавно то, что раньше Хосок бы точно стиснул зубы или, может, выплюнул в ответ что-то не менее ядовитое, а сейчас только закатывает глаза и качает своей зеленой башкой. Судя по тому, как дергается у Юнги глаз при взгляде на Хосока, последний точно в скором времени будет косплеить Майка Вазовски. — Что ты делаешь? — забавно еще то, как он пытается игнорировать все шипы и колючки Чонгука. Какой настырный. — Пытаюсь понять, каким образом Тэхён создал вакцину, — скучающе поясняет Чонгук, снова склонившись над столом. Сделать это, просто пялясь в пробирку, конечно, вряд ли получится, но Чонгук обещает себе еще пару минут перерыва, а потом взяться за работу. И правда, кто, если не он? — Это только твое предположение, — голос Юнги звучит с привычным пренебрежением. Снова становится странно от воспоминания о том, как он умолял Чонгука помочь Тэхёну. Паров, что ли, тогда каких-то надышался? — Уже нет. Тишина. Она недолгая, но осязаемая. То ли просто осмысливают слова Чонгука, то ли просто пытаются подобрать такой ответ, чтобы не подорвать им всю лабораторную злостью и гневом. Черт их знает. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает в итоге Хосок. Чонгук вздыхает: — Что вы доебались? Занимайтесь своими делами. Раньше у вас неплохо получалось. — Чонгук. Ну нихуя себе! Чонгук аж раздраженно оборачивается. Хосок, впрочем, тут же примирительно поднимает ладони и выгибает брови: — Давай просто поговорим, окей? Просто, — указывает на стул, — поговорим. О чем им, блять, вообще разговаривать? Прям аж зудит под кожей яростное желание надавать им по щекам словами, чтобы отвалили уже наконец. Хочется разосраться в пух и прах, чтобы не приставали. Хочется… Чонгук с нескрываемым неудовольствием садится на стул. Тоже выгибает брови: — Вещайте, — взмахивает ладонью. Юнги стискивает зубы так, что желваки проступают. Смешной. — Прости, — вот, что в итоге говорит Хосок, — за то, что так себя вели. Юнги, — многозначительный взгляд на последнего, — тоже жаль, хоть по нему и не скажешь. Правда прости. Давай еще раз обсудим, что тогда произошло? Ты расскажешь все, что знаешь, помнишь, смог узнать, и мы вместе подумаем?.. — Не поздновато ли для разговоров? Ты бы еще через год решил вдруг со мной поговорить. Тяжелый вздох. Это Хосока вздох. Он сам берет стул, ставит спинкой напротив Чонгука. Садится к ней лицом и кладет на нее руки, тут же нахмурившись: — Слушай, я еле уговорил Юнги не сраться с тобой сегодня, и я слышу, как он кипит за моей спиной. Я знаю, что ты можешь быть менее противным, если постараешься. Пожалуйста. — С какой стати мне это делать? — Хочешь и дальше ругаться? — Мне по-хуй. — Настолько похуй, что лучше сдохнуть, чем попытаться поговорить? Чонгук мечет на Юнги яростный взгляд. Ощущение такое, что они его просто пытаются прижать к стенке и хорошенько побить. Снова накинулись как коршуны, окружили с двух сторон. Хосок еще и, блять, зеленый, как огр. Сейчас рычать начнет. — Все. Прекратите оба. Чонгук, не злись. — Да ты охуел, что ли, обращаться ко мне по имени?! — Можешь обращаться ко мне по имени тоже. — Да иди в задницу. — Мы и так в полной заднице, — Хосок многозначительно выгибает бровь, — куда хуже-то? Да Чонгук, если что, найдет и похуже места, куда можно послать, пусть только попросит. Что-то во взгляде Хосока в любом случае заставляет замолчать. То ли просто и правда какое-то непоколебимое желание чего?.. Помириться? Ха-ха-ха. Не, пусть реально нахуй идет. Чонгуку плевать с высокой колокольни на их отношение лично к нему, так что изгаляться и пытаться обелить себя в их глазах он точно не… — Что тогда произошло? …будет. Чонгук вздыхает: — Что ты хочешь от меня услышать? — складывает руки на груди. — Поступило сообщение по рации, что нужно, чтобы вышел именно Ким Тэхён и никто другой… …только какого-то черта сам Тэхён идти туда не горел желанием. Нахмурился, тут же склонившись над экраном, секунд тридцать вглядывался в пустырь. Никаких машин там нет. Подальше припарковались, что ли? Чонгук сам недоуменно в него вглядывается. — Прямо меня позвали? — зачем-то уточняет Тэхён. — Там никого нет. Чонгук раздраженно фыркает: — А что, тут, по-твоему, еще какие-то Ким Тэхёны разгуливают? По рации, говорю, связались. Намджун, кажется. — Ясно, — спокойный ответ. Он всегда отвечает поразительно спокойно на абсолютно все выпады Чонгука, и это в какой-то мере тоже бесит. Нет хуже способа заставить чувствовать человека полным дерьмом, чем отвечать вежливо на агрессию. Тэхён еще и флиртовать иногда умудряется. — Сейчас пойду. Бесит-бесит-бесит. Чонгук раздраженно отворачивается от экрана и прячет лицо в ладонях. Да почему всегда это Ким? Куда ни глянь, ни тыкни, везде, блять, он. Даже в голове. Тэхён какой-то… странный. Движения у него дерганые и торопливые, жует губы, глядя себе под ноги. Чонгук щурится — лицо бледное. Чего это он такой бледный? Съел что-то не то? Дверью хлопает… топ-топ-топ по коридору. Побежал, что ли? Не, реально странный. Когда в Тэхёна вселяется нервозность, она вообще всем передается, он в целом эмоциями сообщался будто сразу со всеми в лаборатории, и каждый мог почувствовать, что с ним что-то не так. Чонгук переводит взгляд на окно, задумчиво нахмурившись. Там воет ветер, тревожно мечется листва, поднимаются облака пыли в маленькие вихри и кружат где-то вдалеке. Серое небо морщится и вот-вот разразится слезами, как будто слишком плохая погода даже для их дождливого сезона. Чонгук чувствует смутную, неясную тревогу, глядя на бледный диск солнца, плотно спрятанный за тучами. Скоро дождь пойдет. Остается только надеяться, что Тэхён додумается взять зонт. Ай, да насрать на него. Не его это дело, ну не возьмет зонт, и ладно. Сам будет виноват в том, что промокнет. Чонгук дергано встает со стула с ясным намерением свалить куда-нибудь, лишь бы не видеть тупых экранов с камер. Встать он, впрочем, не успевает. Дверь распахивается. Тэхён в этих дверях какой-то… еще более странный. Чонгук хмурится. — Ты почему еще не ушел? — В лабораторной был, — отрывисто. Все в порядке? Так долго? Что он там вообще забыл? — Зачем? Тэхён пожимает плечами, не ответив. Ну и ладно. Наверное, какие-то образцы передать хочет. Или… Чонгук скользит взглядом по всему Тэхёну и, что странно, не находит даже крошечной сумки. Не в карманах же он все потащил? Волосы какие-то всклокоченные, губы красные, искусанные, взгляд — бешеный. Нет, реально, на хрена он таскался в лабораторную? И что он забыл здесь? Дальше все его мысли и рассуждения теряют всякий смысл. А Тэхён, еще раз как-то дергано взглянув на экран компьютера, буквально в два шага подлетает к Чонгуку. Последний даже шугануться не успевает — только вжаться в спинку стула. Бить его, что ли, будут? Не то, чтобы это пугало, но… Но Тэхён просто, как будто заставив себя замедлиться, как-то слишком осторожно обхватывает своими вечно холодными ладонями щеки и смотрит в глаза. Странно смотрит. Не нежно или разозлено — скорее с легкой задумчивостью и бесконечным смирением. Чонгуку не нравится этот взгляд. Внутри снова ворочается это смутное предчувствие чего-то нехорошего. Может, опасного. Или трагичного. Он даже распробовать это ощущение не успевает. А Тэхён его целует. И все. Он, просто, блять, его целует, а Чонгук разве что дергается, ошарашенно округлив глаза, и выдыхает, разомкнув губы. Сладко. Но Тэхён всегда весь был какой-то сладкий, чуть ли не приторный, а сладости Чонгук никогда особо не любил. Разве что кукурузные палочки. Тэхён его, блять, целует, и руки от этого примерзают к подлокотникам, а все сознание просто сосредотачивается на этом не к месту поцелуе. Какого черта он его целует? Какого черта Чонгук его не отталкивает? Блять. Что происходит? — Ты... У Тэхёна испарина на лбу и какой-то совсем нездоровый румянец на щеках, когда он отстраняется, чуть поджав губы и отведя взгляд в сторону: — Ты все сможешь, Чонгук. Не бойся. И не верь никому. Чего? О чем он вообще говорит? — Что? Стой! Тэхён! Убегает. Нет, буквально сматывается. Только затылок и видно. Хлопает дверь. За окном оглушительно гремит гром. Хлынул дождь. Капли по стеклу тук-тук-тук-тук. Тикает секундная стрелка на часах. Чонгук ошарашенно откидывается на спинку стула, вперив бездумный взгляд в потолок, легко касаясь кончиками пальцев своих губ. Горят. Когда Тэхён вернется, он его наизнанку вывернет, но выяснит, что это только что было. — Дальше вы и так все знаете, — Чонгук неуютно ведет плечом, — Мин приносит его на своем горбу, рации не работают, наружные камеры выведены из строя. — Он тебя поцеловал?! Ну вот и зачем так орать? — Да. — И ты не сказал?! Какого черта этого не было на камерах?! — Я удалил. Все замолкают. Хосок еще дергано отворачивается к окну, сложив руки на груди. Глубоко дышит. Юнги расчерчивает глазами пол. Стыдно ему, наверное. Или зол, что Чонгук рассказал? Или просто зол. Черт его знает. Чонгук поднимает скучающий взгляд к потолку. — Ты мог рассказать это еще тогда, — упрекает Хосок, чуть успокоившись. — Мог, — даже не спорит, — вы не стали меня слушать, когда я пытался. Узнали, что там по рации кого-то звали, и вам этой информации было достаточно. На камерах же ничего не осталось. Удобно. Запись с поцелуем Юнги сам удалил. Это к нему вопросы. — Намекаешь на то, что он... О, сколько злости в голосе Хосока. — Нет, — Чонгук перебивает, — я не считаю, что кто-то из вас тут предатель или что-то вроде того, что бы там Тэхён ни сказал. Юнги выразительно выгибает бровь: — И о ком он тогда говорил? Ну… точно не о тех, кто в лаборатории. Формулировка, конечно, та еще, но Чонгук просто списывает на то, что сам Тэхён ужасно нервничал. Ладони у него были ледяными, а взгляд… Не хочется вспоминать его взгляд. Напуган был. И одновременно с этим настолько смирившийся, что злость берет. Хочется прыгнуть в прошлое и не пускать его никуда, только вот… Скорее всего, тогда они просто запустили бы инфицированных прямо в лабораторию. Чтобы всех, сразу и наверняка. Даже Тэхёна они обратно впустили только потому, что, идиоты, не поняли, что ни хрена тот не заразился, в надежде, что он и остальных перекусает. Всех выкосить хотели. А Тэхён… выжил. Чонгук прикрывает глаза, тяжело выдохнув: — О Намджуне, наверное. Или о ком-то из верхушки. Они же попытались убрать Тэхёна, и они же убрали… — Джина, — тихо заканчивает Юнги. Все досадно молчат. Неутешительные выводы. Если Намджун и правда замешан в этой истории, то будущее их мрачно и плачевно. Вряд ли кто-то вспомнит о научной базе на самом краю Южной Кореи, да и… если за всем происходящим стоят власть имущие, вряд ли они уйдут отсюда живыми. А если и уйдут, то жить потом будут недолго. Да и сколько они тут еще продержатся? Единственный, кто поставлял им продукты, был Намджун, и если он… Не хочется об этом думать. Чонгук морщится, встряхнув головой. — Там не было Намджуна, — говорит. Хосок непонимающе хмурится: — Что ты имеешь в виду? — Тэхён сказал, — Чонгук протирает лицо руками в попытке стереть с него усталость, — что он не помнит, кто там был, но Намджуна там не было. Можно ли считать это за хороший знак? — А по рации с кем ты разговаривал? — Юнги тоже хмурится. — Понятия не имею. Я думал, что это был Намджун. Не то чтобы я спец по определению человека по голосу, тем более по рации. — Ну класс. — Да не говори. И снова тишина. Что-то много в последнее время этой тишины, и Чонгук ловит себя на мысли, что ему просто хочется уйти в какой-нибудь коворкинг, поговорить… с Тэхёном. Дурацкая мысль. Нашел с кем разговаривать. С ним почему-то всегда легче всего забыть, в какой беспросветной заднице они оказались. — Как ты вообще умудрился это узнать? Тэхён же ничего не помнит о том дне. Совсем. — Повел его к стенам, — Чонгук перехватывает взгляд Хосока, — если бы вы не явились по его душу, может, он вспомнил бы что-то еще. Забавно то, как они одновременно хмурятся и отворачиваются. Стыдно? Ну пусть стыдятся. Им полезно. — Прости, — выдыхает в итоге Юнги. Вау. Чонгук едва сдерживается, чтобы не захлопать в ладоши. Хосок, вероятно, чувствует этот резкий всплеск язвительности, отчего смеряет Чонгука таким взглядом, будто телепатически хочет поугрожать, мол, не смей выебываться на Юнги. Смешной. Как будто бы Чонгука это остановит. Впрочем, сейчас он сдерживается. — Что-то еще узнал? — Не особо много, — со вздохом встает со стула, лениво разминая плечи. Надо бы уже заняться делом, а не просто лясы точить, — если бы вы стабильно мне не мешали, может, и узнал бы, — но камень в чужой огород не кинуть не может. — Ну хотя бы что узнал, Чонгук. Да заладил он со своим Чонгук-Чонгук. Хуже Тэхёна. Тот хотя бы с забавной злостью его имя выговаривает, а этот… Почему от него вечно что-то требуют? — Он забывает все не после определенного количества времени, — медленно, чуть задумчиво говорит Чонгук, перекатившись с пятки на носок и обратно. Отчего-то ужасно хочется уйти все-таки именно сейчас. Забавно то, что Хосок и Юнги обращают на него до того внимательные взгляды, которые Чонгук хотел бы увидеть еще три месяца назад. Тогда… тогда было гораздо тяжелее. Ужасное время, — а тогда, когда начинает думать о том, что с ним произошло. Соответственно, чем больше времени проходит, тем тяжелее отвлекать его от мыслей. Но пока он думает о чем-то отвлеченном, то спокойно все вспоминает и поддерживает диалог. Могу сказать, что во всем как-то замешан Джин, просто потому, что после вопроса о нем Тэхён стабильно все забывает, если не отвлечь его на что-то другое. Забывает, если начинает думать о вакцине, о вирусе или о том, что случилось за стенами, — Чонгук запускает руку в карман своего халата, откуда достает потрепанный временем блокнот, — вот, тут Чимин записывал все последние вопросы, которые Тэхён задавал перед тем, как все забыть. Можете насладиться чтивом и убедиться в моих словах. Как во всем замешан Джин — понятия не имею, но он явно что-то узнал, раз его убрали, и Тэхён узнал ровно то же самое — просто позже. Либо же они оба создали вакцину в разное время, но я не могу поверить в то, что сам Джин не поделился бы с Тэхёном своим открытием. — Точно не вакцина, — вставляет Юнги. Чонгук кивает: — Так или иначе, Джин явно узнал что-то, что не понравилось властям. Скорее всего о том, кто создал вирус, — вскидывает взгляд, чуть прищурившись: — Мы же все сходимся на версии, что ДЕФ распространили искусственным путем? — Очевидно. — Да. Ну… ладно. Хоть немного мозгов у них имеется. — Тэхён, вероятно, додумался до того, до чего додумался Джин, — Чонгук продолжает. Все это крутилось в голове по ночам, если эти мысли не вытесняли всякие поцелуи, и делиться ими теперь… странно. Страннее только от того, что его действительно слушают, — и сделал вакцину. Думаю, мог сообщить об этом кому-то, кого считал доверенным лицом, — Намджуну — между строчек, — а потом вышло так, как вышло. Тэхён точно знал, что его ждет, когда шел за стены. И вакцину он точно создал — сам сказал мне вчера. Стоит ли говорить о том, в какой… ситуации? Чонгук кусает губу. Как будто личное. Не просто Тэхёна личное, а их обоих в принципе. Тэхён же тогда… плакал. И даже не помнит из-за чего. Неприятное чувство. — …ввел ее перед тем, как покинуть лабораторию. — А там произошло что-то, что настолько его испугало, что он просто все… — Хосок не договаривает и отворачивается к окну, замолкнув. Там на небе собирается первоснежье, но пока еще далекое-далекое и дает о себе знать только ужасным морозом и льдистыми порывами ветра, врезающимися в стекло с тревожным свистом. Мысль Хосока продолжать не хочется. Почему-то им обоим всегда особенно тяжело признавать то, что Тэхён их совсем не помнит. И их даже можно понять. — Это не просто реакция на стресс, — Чонгук тоже глядит в окно, зачем-то вспомнив о том, что Тэхён больше всего ждал именно первого снега. Из-за брата ждал, а теперь... — Он как будто очень хочет защитить. Нас всех защитить. — В каком смысле? Чонгук слабо улыбается на вопрос Юнги. — Он не просто забыл все или какой-то определенный период времени. Он забыл все, что так или иначе связано с каждым из нас. Университет, — короткий взгляд на Юнги, — все время, когда мы, — на Хосока, — разрабатывали вакцину вместе. Все, что могло бы дать ему понять, кто мы такие. Я могу ошибаться, но… мне показалось, что он просто хочет оборвать с нами все связи. Чтобы в случае чего, никто не смог доказать, что мы знакомы. Чтобы никто не подумал, что мы можем знать то же, что и он. — Не сходится. Тогда почему он помнит Джина?.. Вот же… глупый вопрос. Хосок, кажется, сам это понимает, когда Чонгук поднимает на него взгляд и саркастично выгибает бровь: — Зачем защищать того, кто уже мертв?