Пять требований

В дни, когда мама или папа ругали особенно сильно за какую-то, несомненно, серьезную провинность, в голове всегда возникали такие отвратительные мысли, как, например, «я уже взрослый», или «да мне плевать», или «да лучше бы не было этих родителей». И правда казалось, что пятнадцать — уже такой возраст, когда ты уже самый взрослый человек на свете, и никакие родители не должны указывать, во сколько возвращаться домой и уж тем более напоминать об уроках. Чимин таким был. Обычным подростком на самом деле, мало кто сильно от него отличается, наверное, но самое обидное сейчас понимать — ни черта он не взрослый. Страшно, когда, чтобы понять такую простую истину, надо столкнуться с тем, с чем ему пришлось. В октябре был первый в его жизни день рождения, который он отмечал не с родителями. Никто, на самом деле, и не знал, что у Чимина день рождения, а он не нашел в себе силы сказать. Зачем отвлекать взрослых людей на какой-то праздник, который совсем потерял смысл, когда погибли его родители? Не погибли — Чимин мысленно себя исправляет. Не погибли. Нет-нет-нет. Чонгук создаст вакцину, и все наладится. Они не погибли. Не могли. Теперь, когда пришла пора действительно быть взрослым, а не просто на словах, Чимин, как никогда раньше, ощущает это яростное желание вернуться домой и чтобы дома мама, которая снова начнет ворчать из-за внешнего вида, но так, по-доброму, портфель оттягивает назад из-за веса учебников, и вся неделя расписана уроками, переменами и каким-то совершенно бесполезным времяпрепровождением после: носишься-носишься по двору или кучкуешься с одноклассниками в углу и пялишься в телефон, громко и хором взвывая, когда играющий отправляет своего персонажа в бездну или не вписывается в поворот на гоночной машине. Потом, через много лет, Чимин бы назвал это «детством». Теперь его нет. Страшно. Хочется к маме. — Ты?.. — Чимин, — на выдохе. Чимин удобнее устраивается на диване и сжимает ладони между бедрами. Прохладно. — Мне шестнадцать, — предвосхищая вопрос, — и я в полном порядке. Можешь не волноваться. Ложь. Как же хочется домой. Чонгук заменил лампочку. Теперь не мерцает, и даже отвлекать себя нечем. Так сильнее хочется плакать. Больше хочется только, чтобы Тэхён все вспомнил и перестал смотреть на Чимина каждый раз, как на человека совершенно незнакомого, но это… но до этого, возможно, еще столько же глупых «я Чимин, мне шестнадцать». Теперь шестнадцать. Тэхён был единственным, кто знал, что тринадцатого октября у Чимина должен был быть день рождения, но, вот же ирония, просто забыл. Это был удар под дых — смотреть на него утром и понимать, что глупая мечта о том, чтобы он вспомнил хотя бы в этот очень на самом деле важный день, не сбудется. Ну и ладно. Потом обязательно!.. — Совсем же ребенок… Раньше Чимин бы точно взвился и начал спорить. Я не ребенок! Мне целых пятнадцать лет! Я уже сам до дома из школы добираюсь, и мне даже могут продать энергетик, не требуя айди-карту! Возможно, над ним просто каждый раз сжаливались продавщицы, кто знает? Тэхён своими улыбками и широкими ладонями всегда особенно сильно напоминал папу. Он у Чимина всегда был словно в противовес маме: самый добрый, смешливый, и пожурит, и пожалеет, когда мама и тряпкой домой не стеснялась погнать. Прямо при друзьях! О, тогда это казалось концом света. Сейчас снова грустно. Чимин давит кривую улыбку, обняв себя руками. — Холодно? Хочется попросить Тэхёна перестать быть таким. Это же все-таки больно, когда, потеряв одну семью и найдя ее в другом человеке, снова теряешь все-все-все. Ужасно больно. Пусть Тэхён перестанет быть таким добрым, даже когда ничего не помнит. Чимин устал бояться и хотеть домой. Устал просить каждую ночь у кого-то точно более могущественного и не факт, что существующего, чтобы Тэхён все вспомнил и перестал его не узнавать. — Все нормально. Тэхён больше не спрашивает, но без слов снимает с себя толстовку, вообще-то одолженную у Чонгука. Он половину вещей у Чонгука забрал еще до того, как все забыл, потому что Намджун так и не привез теплые, а у Тэхёна своих было раз-два и закончились. Иногда Чимину кажется, что Намджун уже никогда не приедет. Страшно об этом думать. — Не нужно, хён. — Я вижу твои мурашки на руках. Это от ужаса. Чимин прячет их под длинными рукавами чьей-то чужой рубашки и сглатывает ком в горле, кофту все-таки забирая. Она и правда теплая, а еще большая. А Тэхён все равно похож на его отца, и эта мысль душит-душит-душит. Он не понимает: почему так сильно напоминает? Может, просто скучает по семье настолько, что видит их лица в тех, кто на деле совсем на них не похож? Чонгук вот, наверное, больше похож на маму. Ну, в строгости. Или Юнги. Юнги даже больше. Мама точно так же злилась: редко кричала, но хмурилась так, что и правда становилось холодно. И правда, как же все-таки холодно. — Ты трясешься. Верно подмечено. Чимин усмехается, пытаясь и правда собраться, перестать уже дрожать. И почему так плохо именно сегодня? Кажется, он спрашивает это каждую пятницу. У Тэхёна явно взволнованный взгляд, и это, наверное, нехорошо. Надо бы его успокоить, но кто тогда успокоит Чимина? Ни Чонгука нет, ни Тэхёна. Точнее Тэхён есть, но он сейчас… совсем не в том состоянии, чтобы успокаивать еще и детей. Смешно даже. А Чимин вот считал себя взрослым. Только он совсем не. — Нет, хён, все норм… Слова перебивает шорох раздвигающейся двери. Чимин стукает зубами друг о друга, когда захлопывает рот, напряженно нахмурившись. В дверях — Хосок. Голова у него все еще непривычно зеленая и одежда тоже. Он весь похож на одну сплошную зелень. У них газон такой вокруг школы был, Хосок отлично смог бы замаскироваться. То ли смешно от этого каждый раз, то ли грустно. Чимин даже не знал, что можно скучать по школе. — Чимин, — он буквально залетает внутрь, — ты не видел мои наушники? Э-э. — Ты же мне… их отдал. А я Юнги-хёну, — Чимин беспомощно разводит руки в стороны. — Нет-нет, — машет ладонью Хосок, — это другие, с мини-джеком, они только к плееру подходят, а я другие ищу, с этим, — щелкает пальцами, — тайпси разъемом. К телефону. Черные такие. Не видел? Да у него же все наушники черные. И их столько, что Чимин сбился со счета на четвертой потерянной паре. — Нет, хён, — виноватое, — не ви… — Я их выкинул. Что?! — Чего?! — Хосок аж вскрикивает. Чимин ошарашенно оборачивается к Тэхёну. Тот, невозмутимо поправляя на себе ворот футболки, смотрит в сторону. В смысле выкинул? Тэхён?.. — Зачем?! Ой зря… Наверное, единственное, что действительно могло ввести Хосока в состояние крайней ярости, — это если кто-то покушался на жизнь его драгоценных наушников. Тем более в условиях, когда докупить лишнюю пару уже не получится. Честно говоря, Чимин не особо понимает, как вообще можно умудриться потерять наушники на базе с учетом того, что они посещают весьма ограниченное количество комнат. — На хрена ты их выкинул? Хосок настигает буквально в мгновение ока и чуть ли не накидывается разъяренной фурией на Тэхёна, кажется, совсем забыв о том, что сам Тэхён вряд ли отдает себе отчет в том, что говорит, с кем и о чем. Чимин вообще не понимает, как и почему Тэхён это сказал. Выкинул? Он точно вообще о наушниках говорил? — Потому что ты вечно затыкаешься и не слыш… — И что?! Это повод, что ли, выкидывать мои… Момент, когда в комнату заходит еще и Чонгук, Чимин пропускает за шумом и возней между Тэхёном и Хосоком, но зато отлично видит, с каким усердием, резко и даже немного нервно Хосока отрывают от Тэхёна: буквально за ворот футболки дернули назад. Кажется, Чимин даже слышал булькающий звук, на котором оборвался весь гневный монолог Хосока. — Что происходит? Забавно то, что сам Тэхён остается абсолютно невозмутимым, даже чуть-чуть не напуганным и разве что немного любопытно выглядывает из-за буквально загородившего его Чонгука. Это странно. В том плане странно, что Чонгук никогда особо не стремился защищать Тэхёна — скорее всегда было наоборот. Да и… учитывая их отношения, это Чонгук был из тех любителей поорать на Тэхёна и повыводить его из себя. Чимин удивленно хлопает глазами, глядя на них двоих. Нет, правда странно. Все странно, начиная с того, что Тэхён совсем не отбрыкивается от Чонгука-то, заканчивая тем, что сам Чонгук кладет свою ладонь Тэхёну на плечо и склоняется над ним, вполне себе спокойно спрашивая: — Ты в порядке? — Ты кто? Чимин истерично хохочет. Лучше способа избавиться от самых тяжелых мыслей не найти. Он, кажется, даже согревается. — Он выкинул мои наушники! — Что ты несешь? — Чонгук устало трет переносицу пальцами, оборачиваясь к Хосоку. — Как он, блять, умудрился бы? — Так он сам сказал! — Это повод кидаться на него с кулаками? — Я не кидался, — Хосок взмахивает руками, — но мои… — Тэхён, — впрочем, Чонгук, как обычно, предпочитает просто его игнорировать, — ты выкинул его наушники? — Да, — спокойно отвечает Тэхён, чуть склонив голову к плечу. Будто ждет реакции. Будто ждет взрыва. — Почему? — так же спокойно спрашивает Чонгук, вопросительно выгнув бровь. — Он вечно затыкался и ничего не слышал. Смешно то, какое задумчивое при этом делает лицо Чонгук. Как будто и правда пытается понять, что именно сказал Тэхён, и найти в этом глубинные смыслы. Честно говоря, Чимин в целом не уверен в том, что смысл в них есть. Звучит как бред, с учетом того, что за Тэхёном в буквальном смысле бдят двадцать четыре на семь. Сложно представить ситуацию, в которой он смог бы выкинуть наушники, и его бы никто не остановил. Чонгук присаживается рядом. Почему-то улыбается. Странно улыбается — не в той пугающей до усрачки манере, как безумные ученые, а просто мягко. Зачем-то ведет Тэхёну по плечу, и только потом поворачивается к ужасно возмущенному Хосоку: — Угомонись, — бросает чуть грубее, — это было чуть ли не полгода назад. — Че? — Хосок оставляет рот распахнутым в недоуменном круге. — Полгода назад примерно ты так же проебал наушники. Это Тэхён тогда их выкинул. Тэхён опускает голову, будто виноватый. — Это было полгода назад?.. — и спрашивает приглушенно. Страшно от того, как грустно звучит его голос. — А сейчас-то мои наушники где? Тэхён, ты больше никакие не выкидывал? — Да отвали ты от него, — Чонгук снова раздражается, — а ты, — обращается к Тэхёну, — мой дорогой эксперимент, в следующий раз сразу ему в нос бей. Чон просто сломается, и никакие наушники ему уже не будут нужны. Я разрешаю. — Почему ты зовешь меня экспериментом?.. О, сейчас Чонгук снова начнет рассказывать любимую байку про экскремент, и Хосок взбесится еще и из-за этого, и они снова поругаются, и… — Да блин, наушники-то где? — Потому что ты мой эксперимент. Пытаюсь проверить, можно ли очистить душу просто от одного общения с чистокровным святошей. — Эй, алло! Чонгук! Чимин удивленно округляет глаза. — Чимин, если увидишь, принесешь мне, ладно? Да сдались ему эти наушники, когда тут такое!.. — Да, хён… конечно, — выходит скорее слабым бормотанием. Дверь за Хосоком задвигается уже секунд через тридцать. Сам он до этого точно так же зависает, как и Чимин, молча и немигающе уставившись на Тэхёна и Чонгука, будто пытается что-то высмотреть в том, как они пялятся друг на друга, но ни слова не говорят. Странные. Правда странные. Тэхён хмурится, но не возражает. Он, черт, даже не пытается начать ругаться — скорее только непонимающе хмурится, вглядываясь в лицо Чонгука, пока последний как-то особенно расслабленно улыбается. Чимин никогда не видел, чтобы Чонгук так вообще улыбался. Настроение у него, что ли, хорошее? — Чего?.. — переспрашивает Тэхён, тыкнув пальцем себе в грудь: — «Святоша» это ты про меня, что ли? — Ну а про кого еще? Благородства тебе точно не занимать, — Чонгук кивает в сторону Чимина. — Тебя Чимин раздел? — потом уже поворачивается к самому Чимину: — А ты чего жмешься? Замерз? Скорее трясет от ужаса, но в этом особенно стыдно признаваться. Чимин же все-таки не маленький. Точнее маленький, но не настолько. Точнее… — Нет, просто… — Просто-просто, — передразнивает Чонгук, закатив глаза. — Идите хоть чай на кухне попейте. Только Тэхёну не давай наливать, он полное говно заваривает. — Сам ты говно завариваешь, — недовольно вклинивается Тэхён. — Неправда, ты любишь мой чай, — Чонгук глядит на него со снисходительной улыбкой, пригладив Тэхёну волосы на макушке. Тот фыркает, дернув головой. Перебирает пальцами обивку дивана, будто смущается. — Вот еще. Мне просто лень самому наливать. — Так уж лень, — Чонгук хмыкает, а потом зачем-то протягивает ладонь, тут же поиграв пальцами, — то-то ты так резво побежал мне делать чай неделю назад. — Ты был как кусок льда, это другое. Тэхён?.. Чай?.. Кусок льда?.. Чимин еще более непонимающе хмурится. Что-то он совсем теряет суть диалога. Что происходит? О чем они вообще говорят? Тэхён протягивает ладонь в ответ. Чонгук сразу переплетает пальцы и накрывает их сверху свободной рукой. — Опять холодные. Кто из нас тут еще кусок льда? — Они всегда у меня холодные, — тихо отзывается Тэхён, наблюдая за своей со всех сторон спрятанной ладонью, — что ты прикопался? Ты кто вообще? — Ну вот, — Чимин еще больше округляет глаза, когда Чонгук намеренно надувает губы, обиженно выпятив нижнюю, — просыпаешься с ним по утрам, а он потом тебе говорит: «ты кто?». Нет, правда, а что происходит? С каких пор Чонгук?.. Что он вообще делает? Заигрывает? Или это новый метод выведения Тэхёна из себя? Или просто настроение такое? Чимин не помнит, чтобы Чонгук хотя бы раз был таким. Вот прям просто таким… довольным, наверное? Выспался, что ли? И даже с Хосоком не поругался! — Не было такого. — Еще как было! Но зато громкий он как обычно. Чимин чуть морщится. Тэхён — не чуть: — Не ори. — А ты не делай вид, что между нами ничего не было. Больше не буду давать тебе с утра поспать подольше, неблагодарный. — Да не было такого! — Тэхён, кажется, психует. — Тебя вообще никогда рядом нет, когда я просыпаюсь. Я всегда встаю, а в комнате Хосок, Юнги… или иногда Чимин. А ты — никогда! Это… как будто звучит даже обиженно. Или даже обвиняюще. Даже Чонгук на мгновение хмурится, стерев с губ эту его странную, необычную улыбку. Ведет ладонью Тэхёну по плечу, выпустив из плена его ладонь. Так обычно делают, когда пытаются согреть, но Чимину в целом сложно представить ситуацию, в которой Чонгук будет греть Тэхёна. Они просто… как будто слишком другие для такого. Ну, или их отношения. Хотя сложно разбираться и рассуждать об их отношениях, когда Тэхёну при каждой встрече приходится вспоминать Чонгука заново. — Конец света, да, — Чонгук цокает языком, отстранившись. — Так все, — встает с дивана, отчего сам Тэхён только вскидывает голову, чуть сощурившись, — идите реально чего-нибудь горячего попейте. А я пойду попробую выбить у Мина пару градусов температуры повыше. Ну или, — шагает к Чимину, отчего последний подбирается на месте. Не в страхе — в предвкушении. Редко когда у Чонгука бывает настолько хорошее настроение, — сделаю это тайком, и потом мне будет пиздец, — страшно округляет глаза, параллельно накидывая капюшон толстовки Чимину на голову и мельком трогая кончик его носа. Он у него, наверное, холодный. — Но вы все равно никому не говорите. Точнее ты, окей? А этот, — тычет большим пальцем за спину в сторону Тэхёна, — все равно ни хрена не вспомнит. Да, Тэхён? — повышает голос. — Иди в задницу. — Вот так заботишься, чтобы они были в тепле и комфорте, а получаешь в ответ «иди в задницу»… Чимин смеется. Становится теплее, хотя в комнате все равно просто отвратительно холодно. Это потому что и на улице похолодало, конец декабря все-таки. Это будет первое рождество, которое Чимин тоже встретит не с семьей, но… В какой-то мере такие моменты, когда Тэхён хоть и ворчит, но все равно улыбается, а Чонгук ерошит по макушке и бормочет что-то язвительное, но все равно теплое под нос, кажется, что это не так уж и плохо. Тепло и уютно, как бы холодно ни было.

***

В пятнадцать лет мамы уже перестают читать сказки на ночь, и, если честно, если бы Чимину попыталась, он бы точно взбрыкнул и сказал, что он, конечно же, уже не маленький, чтобы заниматься такими глупостями. Вырос он из сказок. Не то чтобы сейчас он остро нуждался в сказках вообще. Скорее просто в каком-то внимании, наверное? В пятнадцать лет мама не читала сказки, но часто заходила как раз перед вечером, чтобы просто поболтать. Иногда эти вечера были в тягость, потому что хотелось подольше початиться с друзьями в телефоне или доиграть последнюю, ну честно последнюю! катку, или… Да много дел находилось, лишь бы не делиться тем, как прошел день. Впрочем, то ли совесть, то ли воспитание, то ли просто любовь к родителям, какими бы иногда они ни были злыми, как всегда кажется в минуты самой яростной обиды, никогда не позволяли действительно взять и выгнать за дверь. И Чимин делился: и тем, как прошел день, и какие несправедливые учителя, и как достал его этот Юно из параллельного класса. Реже мама рассказывала свои истории, всегда с каким-то налетом поучительности, мол, так никогда не делай, будь добрее, умнее. Когда присоединялся папа, это превращалось в «перетяни одеяло» и «ой, да ты сама в юности!», «ой, да кто бы говорил!..» Тогда было хорошо. Жестокая правда в том, что редко кто действительно ценит то хорошее, что имеет, и, более того, понимает, насколько ценными были упущенное время и люди, только тогда, когда они уходят. Вынужденно или нет. Такие вечера прекратились сразу же с началом ДЕФа: приходилось сидеть как мышка и прислушиваться к каждому шороху за стеной. Чимин слишком отчетливо помнит, какими молчаливыми стали их дни, как мама медленно переставляла посуду, чтобы не создать ни единого лишнего звука, как порой жутко косилась на дверь — держалась на добром слове после последнего нашествия инфицированных. Еще один такой набег, и слетит с петель — надо было совсем не шуметь, но шумными были соседи. Инфицированные совсем не умели отличать двери, но соседей это в любом случае не спасло. Чимин слышал, что их не спасло, как слышали и его мама, и папа. Возможно, если бы не слышали, все было бы хорошо. Возможно, если бы продолжали пытаться сохранить тишину, все было бы хорошо. Возможно… Отчетливо помнит, как папа искал по шкафам все, что может сойти за оружие, как шепотом сетовал, что так и не получил лицензию хотя бы на пневматическое — оно было бы очень кстати. И совсем не помнит ничего другого. Тэхён сказал, что это последствия травмы, и потом пострадал от точно такой же. Но Чимин-то не забыл все: он помнит, как дрожало собственное дыхание, как размазывались стены перед глазами и замирало в груди сердце. Ледяные ладони хватались за перила, скользили, подкашивались колени. Как обратились родители? Пустота. Белый шум. Чимин помнит, что они пытались добраться до машины и уехать за город — по телевизору посоветовали, а дверь все еще держалась на добром слове. Не помнит, в какой момент все пошло не по плану: когда отказался работать лифт? Когда отец все-таки не сдержал дверь на лестничную площадку? Когда мама выбежала с Чимином на улицу и трясущимися ладонями всучила ему ключи от машины? Он помнит их вес и холод в ладони, не помнит, когда их стало двое. Что стало с папой? Когда он остался один? Кто вцепился маме в шею? Или не в шею? Каждый раз, когда Чимин пытается вспомнить, голова раскалывается и ноги сводит от ужаса. Тэхён сказал, что и не нужно вспоминать, а Чимин… не знает. Какими были лица родителей перед тем, как они заразились? Что они говорили? Что чувствовали? Чимин ничего не помнит. Помнит только, что долго-долго бежал, пиликнула открытая дверь, выпал ключ из ослабевшей ладони: машину водить он не умел, даже не попытался — забился в салон и накрыл голову руками — отчетливо помнит. Волосы у него тогда были дурацкие совсем, желтые. Уснул. Сколько он проспал? Недалеко от дома был пустырь — как там оказался? Сколько он дней был в машине? Или шатался по улицам? Или все-таки прятался? Сплошная пелена слез перед глазами и зашкаливающий пульс в груди — вот, что помнит. Помнит, что живот скручивало от голода. Иногда хотелось вспомнить остальное, иногда было банально страшно, что все-таки вспомнит. А вдруг он тогда умер, и ему просто снится? Чимин был уверен, что умрет. У него не было шансов, а потом он выбежал из машины, сойдя с ума до ужаса, добежал лишь до пустыря и почти попал под колеса автомобиля Намджуна. Повезло? Как будто да. Чимину иногда кажется, что он просто лежит уже давно под землей окоченевшим трупом, оттого и так холодно. По ночам — особенно. И одиноко. Вот такие ночи ему запоминать тоже совсем не хотелось. Раньше Тэхён, как будто чувствовавший эту острую необходимость Чимина именно в это время суток побыть с кем-то, лишь бы не один, приходил поболтать. Чимин всегда пропускал момент, когда Тэхён уходил, потому что просто отрубался, а на утро уже вставал всегда один, но выспавшийся и без кошмаров, укрытый и с зашторенными окнами. Это было… хорошо. Это ценилось. Этого нет сейчас. Все, чему Чимин когда-либо радовался, рано или поздно заканчивалось. Теперь было страшно радоваться чему-то другому. Вряд ли Тэхёну, на самом деле, было интересно слушать все эти дурацкие истории о школьниках, их войнах, кто кого сильнее бесит, кто кому нравится, и как задолбал учитель истории любить больше девочек, а не мальчиков. Реже он мог поделиться какими-то личными историями совсем из детства, того же, что и у Чимина: полного школьных перемен, уроков и домашних заданий, иногда — из университета. Всегда было удивительно то, каким, например, выглядит в глазах Тэхёна Юнги. Юнги был не особо общительным, закрытым и очень холодным, что на взгляд, что на ощупь, но в рассказах Тэхёна теплее человека на свете не было. Сложный, да, но добрый и отзывчивый. Тэхён часто шутливо называл его снежинкой и однажды пояснил почему: они холодные, но тают от одного прикосновения. А потом со смехом попросил никогда не рассказывать об этом Юнги. О Джине Тэхён говорил всегда с большой теплотой и грустью, но никогда — со слезами. Человек, который был ближе всех и заменил отца, оставаясь братом. В какой-то мере, наверное, Тэхён просто понимал Чимина и его боль от потери родителей, вот и пытался помочь всеми силами. Точно так же ведь потерял брата. Родного. Сложно представить, каким сильным надо быть человеком, чтобы рассказывать о нем и не проронить ни слезинки. Самого Джина Чимин не знал совсем, но слышал многое и разное ото всех. Хосок отзывался о нем, как о сущем кошмаре, но, впрочем, без ненависти, а скорее с налетом восхищения. Джин был строг и, может, немного вреден, но это та степень вредности, которая прощается человеку, когда у него полно других достоинств. Тэхён сказал, что всегда брал пример с него, и Чимину просто сложно представить, каким должен быть сам Джин, если Тэхён, беря с него пример, вырос таким человеком. Наверное, очень добрым? Джин в рассказах Тэхёна скорее всегда был той самой фигурой, которая могла решить любой конфликт одним только взглядом или, если человек совсем упрямится, взмахом руки. Один раз он увел Хосока за ухо в угол буквально, и Хосок, когда Чимин спросил об этом, долго краснел и отнекивался, а Чонгук кивал за его спиной, пока краснеющий не видит. Выходит, и правда отвел. Чимину бесконечно жаль, что он не успел познакомиться с Джином лично. Бесконечно жаль, что у Тэхёна не осталось совсем никого. Прямо как у Чимина. Наверное, он еще и от этого чувствовал эту странную связь, будто все тело буквально тянулось к Тэхёну, какими бы холодными на деле ни были его ладони. Всегда. Будто и правда мерзнет. Он от этого часто потирал их друг о друга, но это редко действительно помогало. А у них, наверное, даже перчаток нет, если вдруг станет совсем холодно. Чимин точно так же мерзнет. Будто вот-вот — и насмерть. Глупые мысли. В комнатах становится и правда немного теплее, и Чимин с грустной улыбкой думает, что Чонгук либо отвоевал им градусы, либо получит пиздюлей позже. За окном выпадает первый снег, а еще у Тэхёна через полтора месяца день рождения. И скоро рождество. У них ни елки, ни подарков друг другу нет, и праздновать настроения, кажется, тоже совсем нет. Какой праздник, когда весь мир постепенно вымирает? Глупости. Особенно холодно становится, когда стрелка часов переваливает за полночь. Сна все еще нет, и очень-очень страшно. Не от темноты или кошмаров, а просто. Чимин кутается в одеяло, натянув на косточки рукава черной кофты из шкафа комнаты через три двери от его, прижимается к изголовью кровати спиной и немигающе смотрит в окно. Там метет пурга, белая-белая и тревожная, посвистывает ветер, хотя окна плотно закрыты, и как будто мерещится далекий рев инфицированных. Мурашки по коже. Хочется не быть одному. Хочется… к маме. Глупое желание, не маленький же. Точнее маленький, но… До слез хочется. Чимин сухо шмыгает носом. Хочется, чтобы как раньше пришел Тэхён и заболтал до такой степени, когда даже уже не замечаешь, как проваливаешься в сон. Очень хочется. Что угодно, на самом деле, хочется, лишь бы не быть одному. А что если… просто пойти к нему? Идея кажется совсем идиотской, потому что он точно спит в такое-то время, а даже если и не спит, все равно ни черта Чимина не вспомнит. Возможно, тогда Чимин точно не выдержит и разрыдается. Опять. Ветер ударяется о стекло с новой силой и будто скребет инеем, вот-вот прорвется. Ноги сами опускаются на прохладный пол. Чимина несет на них по коридорам, темным и гораздо прохладнее комнат, свет проникает разве что через щели личных комнат, а так темно-темно. Оттого и более жутко. Чимин жмурится. Идти все равно недолго, а потом он десять раз пожалеет, но это все равно лучше, чем оставаться одному. Забавно то, что раньше первый снег всегда вызывал самые приятные эмоции, восторг и предвкушение праздника, а сейчас от него только жутко. Будто пепел спускается с неба крупными хлопьями. Дойти Чимин не успевает: стоит только заприметить взглядом, на самом деле, давно уже выученную дверь, как она распахивается и являет за собой Чонгука. Тот, как-то особенно громко вздохнув, поворачивается лицом к Чимину и сам замирает. Потом, кажется, выгибает бровь. Его лицо едва ли видно в темноте, и Чимин, немного замявшись, все равно делает пару шагов навстречу. Почему он был в комнате у Тэхёна? — Хён? — И куда ты намылился на ночь глядя? — Чонгук, впрочем, довольно быстро отмирает. Осторожно прикрывает дверь, один шаг, второй, на третий он уже равняется с Чимином и как-то дергано поправляет у него на плечах свисающее одеяло. Чимин стыдливо опускает взгляд в пол. — Я хотел пойти к Тэхён-хёну. Теперь собственная идея кажется еще более глупой. Тревожить его на ночь глядя, вот это он придумал, конечно. Как будто Тэхён сам не стрессует, когда видит Чимина, его юное лицо и из раза в раз узнает, что у него погибли родители. Да и спит он, наверное. Свет-то в комнате не горит. — Ну и зачем тебе к нему? Щеки обжигает жаром. Теплее от этого не становится, а сказать самую простую правду внезапно даже более стыдно, чем признать, что ему страшно. Ужасно страшно. И он хочет к маме. К папе. К кому угодно, с кем можно почувствовать себя просто подростком, которого выслушают, которому дадут совет и скажут, что у него еще вся жизнь впереди. Что он молодец, что он справляется и вовсе не обязан быть взрослым в своем возрасте. Что все будет хорошо. Он многое хотел бы услышать, и от этого ему точно стало бы гораздо теплее, чем от дурацкого одеяла на плечах. Правду сказать не получается. Губа больно прикусывается, и, кажется, Чимин отдирает от нее сухую корочку, но это не так страшно, как стоять под внимательным взглядом Чонгука и ждать, когда он просто скажет возвращаться в комнату и не мешать Тэхёну спать. Тот просто вздыхает. — Тэхён спит, — так и знал. Чимин поднимает взгляд на Чонгука и просто кивает. Наверное, он выглядит жалко? Скорее всего, да. Так и есть — выперся куда-то в ночь, чтобы вломиться в комнату к человеку, который его даже не узнает, доставляет проблемы, и вообще… Чонгук глядит и правда тяжело, а еще как будто сомневается. Открывает рот, закрывает. Хмурится. Потом вымученно трет лоб ладонью, понурив плечи, и становится стыдно втройне. — Пошли, — звучит очень странно. Со вздохом. Что значит конкретно этот вздох, Чимин не понимает. И куда идти, тоже не понимает. Но идет. Вряд ли Чонгук сейчас просто выбросит его за стены, как нашкодившего котенка, потому что, что бы ни говорили Хосок и Юнги, Чимин просто не верит, что Чонгук мог так поступить с Тэхёном, еще и намеренно. Чонгук приводит его в свою комнату. Распахивает дверь, пропуская первым, потом гасит свет, оставляя только приглушенный — ночника, выразительно выгибает бровь, когда Чимин заминается, перетаптываясь на одном месте. — Чего встал? Ложись давай. Правда можно? Дважды повторять ему не надо — шаг, шаг, последний, а потом холодят остывшие простыни, но этот холод не сравнится с тем, что в одиночестве в комнате, которую отдали Чимину просто потому, что ее владелец уже давно погиб. Чонгук еще шатается по комнате: поправляет какие-то записи на столе, недолго залипает у полки с парой книжек. Косится на Чимина на кровати и еще несколько раз вздыхает. Снова смотрит на книги. Почитать хочет? Да хоть сказку, лишь бы не одному. Книгу он, впрочем, не берет — только в сотый раз отчего-то вздыхает, а потом с нечитаемым выражением лица бредет к постели и долго пялится на нее в каком-то мучительном раздумье прежде, чем жмурится и буквально плюхается на оставшуюся часть, отчего Чимин пружинит и едва не валится на пол, вскрикнув. — Если на твой крик прибежит Мин и начнет обвинять меня в растлении несовершеннолетних, я сдам тебя с потрохами, — тут же бормочет в подушку Чонгук, — и он сожрет тебя за то, что ты покушался на покой его драгоценного Тэхёна. Чимин нервно смеется. Немного возится, устраиваясь удобнее. Чуть более смело кладет голову на подушку и пялится в потолок. Хо-ро-шо. — Юнги-хён так не сделает, — протестует тихо, потому что будить Юнги все-таки не стоит. — Справедливо, — Чонгук полусонно мычит, — он только меня сожрет. Это… уже больше похоже на правду. — Ты на него обижаешься? — Мне похуй, — Чонгук переворачивается на спину, потерев глаза ладонью, — не переживай о таких глупостях. Да как можно не переживать, когда они так ругаются? Тем более что просто страшно в такой атмосфере жить. Никогда не знаешь, когда снова рванет и какой из этих разов станет последним. — Мы больше не будем ругаться. Так сильно не будем. Расслабься. — Почему? — Так спрашиваешь, будто хочешь, чтобы все-таки ругались. — Нет, — Чимин хмурится, покачав головой, — просто я заметил, что Хосок-хён тоже на тебя не ругался сегодня. А раньше бы точно начал. Чонгук постукивает кончиком указательного пальца по губам в легкой задумчивости. — Можно сказать, что у нас перемирие. — Они поверили в то, что ты не виноват? — искренне удивляется Чимин. Тишина. Долгая тишина и неприятная. Чимин привстает на локте, чтобы заглянуть в глаза Чонгуку, а тот их прикрывает ровно в тот же момент и слабо улыбается: — А ты веришь в то, что я не виноват? — Конечно, — не сомневаясь. Потому что… ну Чонгук не такой. Он просто не мог. Очень… добрый. Не так «добрый», как Тэхён или Хосок, но тоже добрый, просто по-своему. Чтобы доброту Чонгука увидеть, надо молчать и смотреть, иначе можно спугнуть. Юнги точно так же «добрый», но в его случае надо еще и затаиться совсем и не слушать. — Почему? Чимин покусывает губы, опустившись обратно на подушку. — Ты готовил хёну еду, — странный, наверное, аргумент. Даже Чонгук хмыкает: — Он меня вынудил. — Нет, просто, — торопливо исправляется Чимин, замотав головой, — нет, не вынудил. В смысле, ну ты же все равно мог просто не делать этого, и хён бы с этим смирился. Он бы точно смирился, но ты все равно готовил. Вы же постоянно завтракали вместе. — Он бы в противном случае придумал что-то пострашнее приклеенных к полу кроссовок. Так себе оправдание, если честно. — Ты выгонял его спать по ночам, если он засиживался. — Это потому, что он становился особенно бесячим, если не высыпался. Такими темпами Чонгук вообще на все оправдание найдет. — И не злился так же сильно, как на Юнги-хёна и Хосок-хёна, когда Тэхён-хён что-то делал. Даже когда он тебе витаминку в чай кинул, ты не стал ругаться. — Потому что с ним бесполезно ругаться. Ну кто бы сомневался? — Ты показывал ему мемы и мультики, чтобы отвлечь и заставить отдохнуть. — Потому что он, когда уставший, в состоянии подорвать всю лабораторию нахуй. Это были меры предосторожности. И кто из них вообще ребенок? — Ты очень переживал, когда с ним… это случилось. Даже кружку разбил. — Вообще-то это просто стремно, — Чонгук возмущенно привстает на локте, резко повернув голову к Чимину. — Думаешь, я не понимал, на кого бы свалили всю вину, если бы он помер? Чимин шутливо пихает Чонгука в плечо, отчего последний, поддавшись слабому напору, плюхается обратно на подушки. — Ты просто добрый. — Я-то? Да я б их тут всех перестрелял, если бы закон не запрещал. Глупости все это. — Ты специально так говоришь, — качает головой Чимин, — не знаю почему, но знаю, что специально. И с Тэхёном ты специально так разговариваешь, но я знаю, что ты тоже за него волнуешься. Ты вообще за всех волнуешься. Чонгук так фыркает, будто вот-вот лопнет. Его рука ложится на лоб до того внезапно, что Чимин почти подпрыгивает от испуга, тут же сжавшись, но в итоге просто замирает, дожидаясь, когда его ощупают. — А я уже подумал, что у тебя жар. Бред какой-то несешь, — бормочет под нос Чонгук, — ты че, замерз? Холодный пиздец. Дать еще одно одеяло? Я могу спиздить из свободной комнаты, все равно всем насрать. А говорит, что не добрый… Чимин как-то совсем по-идиотски улыбается, натягивая свое одеяло до самого носа, и мотает головой из стороны в сторону. Рука со лба пропадает. — Если ты заболеешь, мне, во-первых, Тэхён весь мозг выест, а я в качестве мести потом выем его тебе, во-вторых, нихуя я не буду сидеть у твоей постели денно и нощно, чтобы кормить с ложечки. Так что еще раз подумай. Одеяло дать? Становится смешно. — Ты как моя мама. Чонгук замолкает. Ненадолго замолкает. — Соболезную. Чимин смеется еще громче. — Нет, в плане, — садится на кровати, укутавшись в одеяло, и нависает сверху, — она тоже такая, как ты. Особенно с папой. В хорошем смысле. Знаешь, типа постоянно ворчит на него, но все равно любит. Они ругаются, но никогда прямо… ну по-настоящему. Когда именно с обидой. И всегда тоже заботится, прям как ты. «Если ты вывалишься из окна, я не буду соскребать тебя с асфальта, отвяжись от кондиционера и оставь это профессионалам», — чуть кривляется, чтобы спародировать голос, — или «вот отмерзнут у тебя уши, и будешь в два раза больше люлей получать за то, что что-то не услышал или не понял, не думай, что я дам тебе поблажку, но подумай о том, чтобы взять шапку». Со мной она была не такой, но с папой… Бабушка говорила, что они всю жизнь так. Мама на него ворчит, но всегда по-доброму, а папа просто смеется и никогда не обижается. На вас с хёном похоже. Ну… когда еще до того… до того, как с хёном это произошло. Сейчас вы скорее оба как моя мама. Чонгук… слушает. Именно просто слушает, чуть нахмурившись в той манере, когда он не злится, а именно сосредоточен. От этого… приятно. Как бывало с Тэхёном, когда он тоже выслушивал все эти глупые рассказы о людях, которые ему совершенно незнакомы. — Скучаешь? Ударом под дых. Чимин шумно втягивает воздух носом, медленно улегшись обратно и спрятав лицо в подушке. — Все нормально. Он же должен стать хотя бы немного взрослее. Мужчина все-таки. Как минимум должен быть более стойким, сильным. Много чего должен, и плевать в этом случае на возраст. Он вон вообще себя взрослым раньше считал… Чонгук улыбается, прикрыв глаза. — Врешь же, — протягивает руку, и она магическим образом начинает перебирать волосы. Точнее просто гладить. Отрывисто, не как, например, мама делает, но у Чонгука-то и не было детей, чтобы он точно знал, как нужно это делать, чтобы прям совсем правильно. Впрочем, все равно приятно. — Нет, я правда… — Тш-ш, все, — каким-то даже умиротворенным голосом перебивает Чонгук, — вижу я твое «нормально». Мне потом соль с постели еще вытряхивать придется. Чимин мокро смеется. Нос хлюпает, и слезы дурацкие. Вроде хотел сделать все, чтобы их избежать, и все равно не избежал, но от этого совсем не грустно. Хорошо. Хорошо, когда плачешь все-таки не в одиночестве, вот почему. — Я сейчас… — на всхлипе, — успокоюсь, прости. — Да плачь сколько твоей душе угодно, — беззаботно отвечает Чонгук, — думаешь, ты один такой? Вон Мин наверное, каждую ночь втихомолку рыдает, но никто же его этим не попрекает. Потом, помолчав, добавляет: — Нет ничего страшного в том, что тебе страшно. И в том, что ты скучаешь. Чимин не просто скучает. И ему не просто страшно. Он скорее в ужасе. От всего и сразу в ужасе. — Тебе всего пятнадцать, не пытайся быть взрослее, чем ты есть на самом деле, — и почему Чонгук всегда знает, какие слова сказать именно тогда, когда они больше всего нужны? А потом скажет, что ему все равно. — Я боюсь, что больше никогда их не увижу. Возможно, что Чонгук даже и не поймет, что там вообще промямлил Чимин, но это и неважно. Просто вырвался самый главный страх. Тот самый, который особенно крепко обнимает по ночам и не дает уснуть. И столько всего еще не сказано, и столько сказано из того, что хотелось бы никогда не произносить. Оно, наверное, всегда так бывает, что начинаешь жалеть обо всех обидных и горьких словах и малейших ссорах, когда уже не можешь просто сказать «прости» и «я люблю тебя». А если он уже никогда не сможет сказать просто о том, как же чертовски сильно он скучает? — Увидишь, — становится легче от того, как уверенно об этом говорит Чонгук, — мы что, тут, по-твоему, для красоты? Я вообще-то работаю без продыху, чтобы эту вакцину создать, а ты говоришь «не увижу»? Вот еще, — фыркает, — увидишь. Чимин снова мокро смеется, повернув лицо к Чонгуку. — Спасибо, — снова всхлипывает. Торопливо вытирает слезы в бесполезной попытке их остановить, — только мне уже шестнадцать. Чонгук долго молчит, тоже перевернувшись набок. Очень долго. Смотрит внимательно на, вероятно, ужасно красное и зареванное лицо Чимина, отчего последний кусает губы и все еще старается вытереть слезы. Их становится меньше. И становится легче. Просто неуловимо легче, как будто вместе со слезами уходят страхи. Они потом обязательно вернутся, в этом нет сомнений, но пока хорошо. Даже тепло. Согрелся наконец-то. Всего лишь надо было поплакать. — Когда исполнилось? — Чонгук спрашивает тогда, когда последняя слеза вытерта, и ни одна не упала на подушку. — Тринадцатого октября. Рука снова как-то внезапно оказывается на макушке. Теперь уже притягивает ближе к плечу. Гладит. Аж сон накатывает. — Глупый ребенок, — сетует, — и почему не сказал? Снова молчит. Чимин тихо смеется. Потому и не сказал, что день рождения — далеко не праздник, когда всем остальным не до радости. Чонгуку тоже не до радости, Чимин прекрасно это знает. — С днем рождения, что ли, — как-то даже сконфуженно поздравляет Чонгук, — прошедшим. Подарка у меня сейчас нет, но утром получишь конфет. Только остальным не говори, а то скажут, что я жадный, — пауза. — А я вообще-то и есть жадный, но ты все равно не говори. Чимин смеется громче. — Спасибо, хён. — Да боже. Проси, что хочешь, все пообещаю, — глухо отшучивается Чонгук. Мог бы, еще и отмахнулся бы, но руки у него заняты. Все еще тепло и хорошо. Чимин даже почти засыпает. Жалко Тэхёна нет. Он бы точно придумал, что бы такое сказать Чонгуку в ответ. Они, как бы сильно ни ругались, все равно всегда делали это совсем не так, как, например, Хосок и Юнги, когда ругались на Чонгука. Хосок и Юнги тоже между собой так ругаются, когда совсем не злобно и даже не мягко. Скорее не с целью обидеть, а просто защититься. Юнги так всегда защищается, а Хосок нет. Просто открыт. Он в целом со всеми открыт, и тоже бы, наверное, заплакал, если бы Чимин вдруг пришел к нему. Даже смешно от этого становится. И странно от того, как сильно могут ругаться люди, когда никто из них не является плохим. Они просто все разные. Юнги очень холодный, но забавно то, каким теплым может быть этот холод, когда он садится рядом и просто молча гладит по спине, потому что, возможно, совсем не знает, что сказать в утешение. Хосок очень тактильный и обязательно найдет тысячу и один трек, который точно сможет отвлечь от плохих мыслей, а если не найдет, то просто придумает и тут же споет. Хуже — если он попытается уболтать, потому что в таком случае точно придет Юнги и вставит ему люлей за то, что тот болтается без дела. И потом всегда тихо поинтересуется, все ли нормально с Чимином. И поужинал ли он. Или позавтракал. Или пообедал. Всегда спрашивает. Возможно, просто боится, что унесет ветром. Чонгук непредсказуемый в своей заботе, а Тэхён просто заботлив в меру, но с каждым по-теплому и с той своей особенной чертой, которая кого-то заставит влюбиться, а кого-то просто вот как Чимин. Любить по-другому. Как семью. Иногда она бывает больше, чем только мама и папа. Хочется их всех познакомить. Когда-нибудь познакомит. Чонгук же сказал, что сделает вакцину. Чимин очень хочет в это верить. Так будет спокойнее. И по ночам однажды перестанут сниться кошмары. А если будут сниться, у него есть целых четыре комнаты, где он может от этих кошмаров спрятаться. Или пока три. Но скоро точно станет четыре, в этом Чимин тоже уверен. — Хён… — с зевком. — М? — Почему ты ходил к Тэхён-хёну? Чонгук хмыкает. Потом переворачивается на спину, чтобы привстать на локте и потянуться к ночнику. Щелк. Становится совсем темно. Пурга за окном не кажется страшной. Такое приятное ощущение, прям как перед рождеством. Праздник скоро все-таки. Елки у них нет, но они, может, что-нибудь придумают. Обязательно придумают, да? — Надо же проверить, чтобы наша рыбка спокойно заснула и не убилась ночью, чтобы потом Мин не терроризировал мне мозги упреками за то, что я покалечил неосторожными словами его хрупкую психику, — расслабленно звучит в ответ. Чимин тихо смеется. — Но ты, — задумчиво продолжает Чонгук, — наверное, сказал бы, что я просто волновался.