Пять требований

В дни, когда с самого утра холодный воздух ознобом крадется по коже, стоит только высунуть ногу из-под одеяла, вставать всегда хочется меньше всего. Хочется укутаться плотнее, согреться, зарыться носом в подушку, ни о чем не думать и не переживать о том, что нужно успеть сделать за весь день. Впасть в спячку, как медведи. По крайней мере, Тэхён пытается: морщится, жмурится в наволочку, пытаясь поймать ускользающий сон, а потом в голове звучит чей-то слишком далекий и совсем незнакомый голос, как будто сквозь плотную вату, что забили валиками в уши, что-то о том, что с памятью у него совсем сильные проблемы, что он все забывает, что забывает снова, и снова, и снова, и снова, и снова, эхом. Становится жутко. Такой тип ужаса, когда по коже пробегает колючий холод и морозится где-то в голове, в мозгах, которые Тэхён изо всех сил пытается напрячь, чтобы… хоть что-нибудь вспомнить после тех страшных, едва сохранившихся в памяти слов. Или до. Сколько прошло времени? Дней? Лет? Когда это случилось? Тэхён переворачивается на спину и ведет взглядом по белому потолку над головой, и он кажется таким облегчающе знакомым, прямо как в его комнате в лаборатории. Он… в ней? А сколько он уже в ней? Страшнее думать о том, что было до нее. Что? Где Джин? Где… хоть кто-нибудь знакомый? Рядом не оказывается никого, кто мог бы дать ответы на его вопросы, и Тэхён не знает, легче ему от этого или хуже. Наверное, было бы совсем плохо, если у него еще и личная сиделка была. Хотя в его состоянии как будто по-другому совсем никак. Пустой стол кажется чужим и незнакомым, от холодного воздуха покалывает нос, и надо бы закрыть свистящую приоткрытую форточку. Мурашки обнимают его с ног до головы, когда он ступает босыми ногами на ледяной паркет. А за окном все белым-бело. Вокруг базы какая-то железная стена, чей тонкий край сверху припорошен снегом, и таким же засыпана земля за и внутри этих стен. Куча мусорных специализированных белых пакетов сливается с сугробами, рядочками выстроившись вдоль стены, ни одной расчищенной дорожки, и только пара оголившихся пихт чуть покачивается явно от ветра, тревожно размахивая тонкими иголочками. С каких пор их база вообще так замурована? Это из-за инфицированных? Какое сегодня число? Тэхён заставляет себя оторваться от созерцания не самого живописного пейзажа за окном и подойти к шкафу. Часть одежды внутри тоже будто чужая, больше по размеру и какого-то странно мрачного стиля. Он всегда предпочитал светлые тона, бежевые оттенки, что-то классическое и не угрюмое, а тут сплошные толстовки, пара свитеров. Он не помнит, чтобы привозил с собой на базу такое. Тепло же внутри, зачем? В зеркале в ванной совершенно незнакомый человек. Не Тэхён. Кто-то явно другой. Глаза темные, что привычно, легкая щетина, что обычно, губы, нос, рот — все его, но совсем все выглядит иначе. Будто его взяли и пересобрали заново. На плече отвратительный шрам неизвестного происхождения. Тэхён бросает на крышку унитаза спальную футболку вместе со своей старой белой футболкой и той незнакомой толстовкой, поежившись от обнявшей тело прохлады, а потом склоняется ближе к зеркалу. Ведет пальцами по неровным линиям, уже немного сгладившимся, будто его кто-то просто разорвал в этом месте и потом заново криво сшил. Жуть. Мурашки бегут по коже с новой силой. Еще пара похожих, но гораздо более мелких шрамов находится и на другом плече, один на предплечье, а на спине… Черт его знает, что на спине. Страшно. Под водой они как будто все разом начинают болеть. Он, наверное, от этого спешит помыться быстрее, чем делал это, например, раньше. Мылит голову и принюхивается к шампуню. Так сладко пахнет, как будто женский. Ватой сахарной, что ли? Вчитывается в название на бутылочке. И правда женский. Три в одном! И гель, и шампунь, и пена для ванны — сплошная выгода. С губ рвется истеричный смешок. Какого черта у него тут только женские гели и шампуни? Бритва старая и плохо убирает щетину. Кассет новых нет?.. Тэхён шипит, когда по неосторожности царапает щеку, а потом с психами ставит бритву в стаканчик со щетками. Старой щетки на месте тоже нет. Сколько прошло времени? После душа воздух в комнате кажется еще более прохладным, отчего вновь одолевает дикое желание завернуться в одеяло и погреться, но Тэхён не успевает даже подумать о том, чем ему все же следует заняться, как дверь в его комнату распахивается и тут же оглушительно громко бьется о стенку. Какого черта? Парень, оказавшийся за дверью, кажется одновременно совершенно незнакомым и очень знакомым. Глаза у него темные, какие-то бешеные и ужасно красивые: черные, будто залитые смолой, отчего взгляд кажется вязким и тягучим, прилипающим к коже. На губах играет совершенно бессовестная улыбочка, и колечко пирсинга в нижней губе приковывает внимание сильнее, чем, наверное, оно того действительно стоит. Он весь выглядит, на самом деле, как какой-то неформал… Увешан металлом: помимо губы, из-под челки видно штангу в брови, а в мочках ушей такое собрание колец, что Тэхён не уверен в том, что этот парень не пробивает своим весом землю, когда ступает по ней. На ногах черные карго, на туловище — безразмерная тоже черная толстовка, отчего он весь кажется каким-то даже чересчур массивным, но все это ощущение нивелируют вихры непослушно рассыпавшихся темных волос, создающие на голове подобие взрыва на макаронной фабрике. Макароны явно получились разварившимися, но оттого и более милыми. Парень, все еще совсем незнакомый, торопливо заправляет их за уши пальцами, и Тэхён только моргает, успев заприметить на костяшках темные рисунки татуировок, а потом морщится на громкий возглас поразительно знакомого голоса: — О, ты уже проснулся! — Зачем так орать? — невольно возмущается, зажмурившись, Тэхён. Незнакомец не оскорбляется, но и, кажется, даже не воспринимает слова Тэхёна всерьез. Поддевает колечко пирсинга языком, прокручивает. Потом все-таки шагает в комнату и так шандарахает дверью за своей спиной, что в ушах звенит. Тэхён снова морщится. — Ты кто? — Ты так долго спал, что я чуть с ума не сошел тебя дожидаться, — молвит это шумное подобие человека. — Как спалось? Что снилось? Еще и вторгается в личное пространство до того бесцеремонно, что Тэхён натурально впадает в ступор, тупо уставившись на этого парня перед собой. Что ему вообще надо? Кто это, черт возьми? Какого черта он тычется своим лицом в лицо Тэхёна? — Утренний поцелуй? — еще и бровями поигрывает совершенно пошло и до того нелепо, что с губ срывается истеричный смешок. Нет, Чонгук всегда был изобретательным в своих методах вывести из себя, но сейчас он как будто прям особенно старается. — Ты идиот? — приходится отпихнуть его от себя ладонью. — Какой еще утренний поцелуй? Отвали от меня. — А-а, — Чонгук притворно расстраивается, надув губы, — то есть тебе меня с нихуя целовать можно, а мне тебя нельзя? Ловко ты это придумал. Впрочем, он, спасибо ему за это, все же отстраняется и принимается вертеть башкой по сторонам. Ищет, как еще пошуметь, что ли? — Ну так что? Что снилось? Да что ему, блять, вообще может сниться, если он ни хрена не запоминает? Тэхён злобно хмурится, отвернувшись, и натыкается взглядом на книгу на прикроватной тумбе. Это его книга? — Эй, нет, — давится воздухом, когда его совершенно бесцеремонно, нагло и по-скотски разворачивают буквально за щеки обратно, — так не пойдет. Я тут не для красоты стою! И вообще, у меня есть четыре требования, которые тебе, хочешь ты или нет, придется соблюдать. Какие еще требования? — Отвали, Чонгук, — глухо. Обиженно, наверное, даже, потому что ну почему он просто не может понять, что Тэхён не настроен вести беседы? Тем более что он просто банально не помнит чуть ли не половину своей жизни. Сколько вообще времени прошло? Взгляд Чонгука становится чуть более серьезным: — Первое требование: смотри только на меня, — глаза у него в это мгновение совсем смолистые и цепкие, хуже болота. Так утонешь и даже не заметишь. Тэхён смотрит в них скорее обессиленно, — второе: слушай только меня. Третье: говори только со мной, не молчи. Отвечай на все мои вопросы. Даже самые тупые, понял? — Не хо… — Четвертое: думай только обо мне, — бесцеремонно перебивает. И замолкает. Странно замолкает, чуть нахмурившись. Тэхён тоже хмурится в ответ, обхватив запястья Чонгука ладонями. То ли убрать хочется, то ли прижать ближе. Откуда вообще взялось последнее желание? — Порезался? — любопытствует Чонгук, подушечкой большого пальца проводя рядом с царапиной от бритвы. Нет, блин, сам себе ногтями расковырял… Тэхён кривит губы, сдерживая порыв пожаловаться на бритву, и просто игнорирует вопрос, зачем-то уставившись в глаза Чонгука. Просто невероятно красивые. Знакомая мысль. В голове пусто, темно, оттого и так громко слышны эти взрывные мысли — и все о глазах Чонгука. Запретно красивые. — Ну все, — впрочем, больше Чонгук и не пытается докопаться до царапины и лишь кидает на нее какой-то свой загадочно темный взгляд напоследок, а потом опять начинает шуметь. Отходит на пару шагов назад с такими громкими топами, что страшно становится за пол. Ботинки он, наверное, как раз для этой цели особо тяжелые надевает. После — хлопает дверцами шкафчиков в поисках чего-то неопределенного, — раз инструктаж закончен, пошли. — Куда? — Тэхён непонимающе выгибает брови. — Как куда? — Чонгук, кажется, найдя то, ради чего весь этот шум создавался, лезет поглубже в шкаф, отчего его голос звучит немного приглушенно. — Видал, сколько снега навалило? — достает он, впрочем, обычную зимнюю куртку и тут же оборачивается с ней к Тэхёну. — Дорожки будем расчищать. А у них тут типа никого другого нет, что ли, чтобы дорожки расчистить? С каких пор этим должны заниматься непосредственно химики? Есть стойкое ощущение, что сам Чонгук это затеял лишь для того, чтобы поиздеваться. Он в это время вполне себе беззаботно и все еще совершенно бесцеремонно накидывает Тэхёну куртку на плечи и, видимо, от нечего делать еще и пытается самостоятельно засунуть его руки в рукава. — Ты обалдел? — получается только удивиться. Нет, ну правда что-то новенькое. — Ну а че ты встал? — Чонгук отвечает как будто даже не раздумывая. И все пялится-пялится. — Одевайся сам, если не нравится. Тэхён недовольно отходит на пару шагов назад и нормально надевает куртку. Застегивает. Тоже она странная: вроде по размеру, но как будто совсем не его. Он вообще никогда куртки не носил, тем более такие плотные. Где его пальто зимнее? — Где мои теплые вещи? — последний вопрос он решает все-таки озвучить. — Раздал нуждающимся, — Чонгук тащит его за собой по коридорам, все еще продолжая пялиться ровно в самый-самый зрачок, будто помрет, если отведет взгляд. Он, черт возьми, даже идет для этого спиной назад и пару раз болезненно морщится, когда задевает плечами пару углов по неосторожности. Тэхён довольно улыбается каждый раз. — Чем тебе куртка не угодила? И главное действительно так искренне интересуется, что Тэхён сам теряется. Да не то чтобы она ему не нравится… Просто странно. Как будто совсем не его. — Не моя. — Твоя, — возмущенно протестует Чонгук. — Ты сам ее попросил у Намджуна пару недель назад. Теплее во всей Корее не найдешь. А вот зимних ботинок у них не находится, и приходится влезать в собственные кроссовки. Тоже незнакомые, но хотя бы… вот такое Тэхён точно мог купить. Он даже не хмурится, пока обувается, но хмурится просто от того бреда, что сморозил Чонгук. Не, ну правда, каким раком Намджун вообще мог им что-то привезти с учетом того, что не выходит на связь уже сколько?.. Сколько вообще прошло вр… — Алло, — пальцы Чонгука щелкают прямо перед глазами, — с кем я разговариваю? Че ты до куртки докопался, спрашиваю? Тэхён закатывает глаза: — Каким образом Намджун вообще мог мне ее привезти, если он вообще никаких вещей нам не довез? Не неси бред. Это не моя куртка. У кого ты ее украл? Я никогда не носил такое. — Носил еще как. — Не носил. Чонгук толкает плечом дверь на улицу, и он какого-то черта в одной толстовке. Буквально. Этот факт и заставляет затормозить на пятках. Какого черта он поперся в таком виде на улицу? — Где твоя куртка? Нет… стоп. — Какого черта ты отдал мне свою куртку? — исправляется Тэхён, гневно нахмурив брови. — У меня фетиш на холод, — а Чонгуку хоть бы хны: ступает в сугроб ногой и даже не морщится — только лишь запрятанные в рукава толстовки кончики пальцев намекают на то, что он просто нагло врет. — Обожаю купаться в сугробах нагишом, но закон не позволяет делать это в общественных местах, так что пришлось надеть штаны и толстовку. Че встал? — снова чуть ли не тычется своим носом в лицо Тэхёну. — Пошли. Или ты снега боишься? Да ничего он не боится. Но снег и правда холодный. Было бы, конечно, странно, не будь он таковым, но Тэхён все равно не может не посетовать, когда его пронизывает холодом, начиная от пятки, плотно и глубоко погрузившейся в снег. — Сегодня первый снежный день в году, — жужжит над ухом громкий и восторженный голос Чонгука, — как ты любишь. И мы по традиции с тобой расчищаем снег, — правда от «расчищать» во всем этом действе только одно название, потому что на деле Чонгук лишь сгребает его стопой в сторону и передергивает плечами явно от холода. — Мы никогда не расчищали с тобой снег, — Тэхён тихо фыркает, встревоженно наблюдая за тем, как Чонгук с невероятным усердием распинывает небольшие сугробы и ворчит под нос о том, что снег не должен быть таким холодным, это преступление. Его нос покраснел буквально в мгновение ока, как и кончики выглядывающих из-под волнистых прядей ушей, а взгляд все такой же бешеный, черный, внимательный. Гипнотизирующий. Что он там сказал? Смотреть на него? Страшно на него смотреть. Тэхён чувствует, как по всему телу пробегают мурашки, но не как от холода, а просто какие-то странные. Чонгук-Чонгук-Чонгук. Он вообще везде, в каждой из этих мурашек, и зачем он просит думать только о нем, если все мысли Тэхёна и так только на нем и сосредоточены? Кажется, всегда были. Красивый. Дурацкое слово. Завораживающий. Бабах Мозг натурально замораживается, холод бьет в голову вместе с тем мягким комком снега, что прилетел буквально в лицо и разлетелся искрящимися снежинками по залитому солнцем воздуху. Тэхён отшатывается назад и едва не валится задницей в снег. — А нехуй считать ворон, — ехидный голос Чонгука заставляет начать отплевываться от снега быстрее и агрессивнее. Да Тэхён его сейчас живьем тут в каком-нибудь сугробе прикопает. Талая вода противно стекает по щекам, подбородку и струится по шее, но на это вообще становится наплевать, когда ладони начинают хаотично сгребать снег и пытаются слепить из него снежок. Получается плохо, потому что на улице сухой мороз и все снежинки просто рассыпаются и кусают холодом кожу, но это мало волнует в тот момент, когда Чонгук хохочет где-то вдали и примеряется, куда кинуть второй снаряд. Не попадает. В общей сумме за четыре минуты он не попадает около пяти раз, а Тэхён вот попадает около семи, где один из них ровно в самодовольное лицо Чонгука. Но его неопытность можно понять: Тэхён-то с детства с Джином настоящие войны устраивал, аж до сломанного носа довоевались, опыта много, меткость на высоте, а Чонгук… Пф. Джин, правда, еще более меткий, и, наверное, если бы Чонгук с ним боролся, уже давно ходил бы с ног до головы облепленный снегом. Тэхён фыркает от смеха, когда представляет эту картину. — Во-от, — запыхается издалека Чонгук и явно прилагает все силы, чтобы его было слышно так, будто он орет прямо на ухо, — сейчас мы м-мигом тут все расчистим. — У тебя зуб на зуб не попадает! — Тэхён смеется громче. — Я просто клацаю ими и готовлюсь тебя сожрать! — Да ты скорее подавишься! — В т-твоем случае и косточки не останется, можешь не сомневаться! Куртка и правда теплая. Даже жаркая, но жарко Тэхёну, наверное, больше от того, что он носится, как дитя малое, вокруг базы, обстреливая Чонгука. О, тот явно проигрывает. Как будто в детство попал. Кончики пальцев заледенели, совсем даже не чувствуются, и кожу обжигает кусачий мороз, ни согнуть, ни разогнуть, а Чонгук еще явно выдумал что-то нехорошее — по взгляду видно. Этот чокнутый и помешанный на зрительном контакте не прерывал его даже тогда, когда просто делал снежки, и, если вдруг его прерывал Тэхён, в лоб или куда-то в плечо тут же прилетал снежок с хлестким: — В глаза мне смотри! Тэхён и смотрит. Еще много смеется, много мерзнет, запыхается и стаптывает все крошечные сугробы, нападавшие за ночь. В какой-то момент Чонгук оказывается совсем близко, без единого снежка в ладонях, явно дрожащий от холода, но, кажется, тоже совершенно не обращающий на это внимания. Еще секунда — и Тэхён лежит всем телом в этой кучке снега, а Чонгук злобно хохочет над его головой: — Говорил же, что с-сожру, — а потом еще наваливается сверху и клацает своими зубами прямо над ухом. Тэхён хохочет еще громче. — Придурок, — сквозь смех, — ты заболеешь. Вылезай. — Я с детства з-закаляюсь, мне не х-холодно, — а вот кончик носа в противовес его словам буквально ледяной. Ну правда же заболеет. Возможно, оба. — Надо внутрь, — Тэхён упирается руками в плечи Чонгука, пытаясь поднять его с себя, — ты же в одной толстовке. — Мы с тобой так каждый год выходим, д-дурак! — а тому хоть бы хны: улыбается во весь рот и все еще орет в ухо. — Мы никогда так с тобой не выходим, — порыв закатить глаза Тэхён не сдерживает, — не сочиняй. — Выходим, — упрямится Чонгук, с усилием придавливая собой к земле, — каждый год, когда выпадает первый снег. Я всегда закапываю тебя в с-сугробе в надежде, что ты впадешь в спяч… — Я с Джином так хожу, — Тэхён фыркает. Каждый год — маленькая традиция. Раньше и мама ходила, но потом ей уже здоровье не позволяло бегать с ними и играть в снежки, и приходилось вдвоем. Веселья от этого не убавлялось, потому что Джин всегда находил способ сделать все возможное, чтобы Тэхён не грустил от того, что маме совсем не становится лучше. Однажды они даже умудрились построить небольшое иглу, больше игрушечное, но тогда им просто повезло со снегом: был липкий и мокрый. Это сейчас рассыпчатый, но зато красиво искрится в полете. — Ну, а я третьим, — Чонгук и бровью не ведет. Близко-близко. Так, что становится трудно выполнять это его дурацкое требование про глаза. Красивые потому что. Смотреть в них тяжело, потому что неловко, когда настолько рядом, и сбивается дыхание. Странная реакция. А Чонгук замолкает, то ли ожидая ответа от Тэхёна, то ли тоже рассматривая что-то в его глазах. От этого становится еще более неловко. Веки же у Тэхёна разные, а это всегда выглядит странно, особенно если обратить внимание. Потом уже не получается не замечать. Заметил ли Чонгук? Даже если заметил, не говорит. Всматривается и всматривается, серьезно замолчав. Дыхание у него теплое и оседает на щеке, распуская мурашки, вокруг осыпается и осыпается снег, затекает за ворот куртки, морозит. Почему-то не холодно. Возможно, Тэхён просто настолько заморозился, что перестал чувствовать что-либо. Взгляд сам уводится в сторону. Невозможно смотреть. — В глаза мне смотри. Ну кто бы сомневался? — Слезь с меня… Чонгук хмыкает. И чего он хмыкает? Кряхтит, когда сползает наконец с Тэхёна, переставая вдавливать собой в снег. Потом подает руку. Она у него белая-белая от холода и, наверное, такая же заледенелая. Тэхён хватается за нее и рывком поднимается на ноги. Беспомощно хмурится, когда Чонгук молча начинает сбивать с него снег. — Ты заболеешь, Чонгук. Дурацкое замечание. Нашел когда начинать беспокоиться. Как будто Чонгук сам не понимает, на что пошел, когда вышел без куртки в такой мороз. И все-таки не получается не беспокоиться. И зачем он Тэхёну свою одежду отдает? Как будто бы что-то изменилось от того, что они не вышли поиграть в снежки. Джина-то все равно… — В глаза мне смотри, — подбородок обжигает ледяным прикосновением пальцев. Тэхён вздрагивает, переводя взгляд на Чонгука, — давай л-ладони. И зачем ему ладони Тэхёна? Сам же ведь замерз настолько, что трясется весь. Можно сказать, что это жалкое зрелище, но Чонгук все-таки совсем не выглядит жалко. В его волосах местами застрял подтаявший снег, отчего они распрямились и обвисли, красные щеки и нос выглядят скорее мило, особенно когда он морщится от блеснувшего луча солнца и ежится от порывов ветра. И растирает руками заледеневшие ладони Тэхёна. — Не нужно… Лучше пойти внутрь и погреться. Чай попить. Он у Чонгука всегда получается безумно вкусным, и Тэхён, честное слово, понятия не имеет, почему. Возможно, все дело в том, что его делает Чонгук? Непонятно. Все непонятно и странно. Зачем они вообще вышли играть в эти снежки? Чонгук же соврал, когда сказал, что будут расчищать дорожки. Они скорее все только стоптали и усугубили своей бойней, замерзли с головы до ног, и теперь кончики пальцев горят и совсем не согреваются, как бы Чонгук ни старался их растереть. А Джин всегда выносил чуть ли не десять пар перчаток и заставлял Тэхёна менять их каждые пять минут, чтобы ходил только в сухих. Сам он всегда пользовался только одной парой, и по возвращении домой эта пара всегда была мокрая насквозь. Тэхён шмыгает носом. — А где Джин? Чонгук замирает на долю секунды. Даже ладони перестает растирать, и от этого… неприятно. Не от самого факта, что Чонгук перестал греть ему руки, а потому что как будто испугался. Почему испугался? В груди что-то больно сжимается то ли от страха, то ли просто от волнения. — Отказался идти, представляешь? Он же заболел, — отвечает, впрочем, совершенно невозмутимо, будто и не было этой заминки, — забыл, что ли? Лежит с жуткой температурой, потому что вчера полдня мотался по улице в легкой курточке. Джин-то? Да он же ненавидит холод. И единственное, что его действительно могло вытащить в такой мороз на улицу, это первый снег и Тэхён. Их традиция. Он никогда их не пропускал. Никогда. И одевался всегда… — Тэхён. …в десять фуфаек, лишь бы не чувствовать холод. — Тэхён, смотри на меня. И еще всегда с таким ужасом смотрел на все пальто Тэхёна, искренне недоумевая, как он может носить «эти подобия зимней одежды, ты бы еще просто листиком прикрылся, Тэ». — Тэхён! Тэхён вздрагивает. Медленно переводит взгляд на Чонгука. — Ты врешь. Чонгук, какого-то черта снова оказавшийся слишком близко, заглядывает в глаза хмуро и как будто с тревогой. Молчит, только разве что колечко свое несчастное покручивает, как будто слова подбирает. А зачем ему их подбирать? Снова придумывает как солгать? Не надо Тэхёну лгать. Он, может, и забывает все, но самое главное-то помнит. Помнит брата, помнит, что он всегда был рядом, про их дурацкую традицию и снежки, что у Джина настоящая вражда с зимой, отчего он вечно сокрушался, потому что оба, что Джин, что Тэхён, умудрились родиться зимой… — Не вру. …помнит, что на рождество они всегда отправлялись поесть тех самых крылышек в кафе неподалеку от их старого дома, со вкусом дешевого жареного масла и детства. Отвратительные были крылышки, но на Рождество почему-то самые вкусные. — Тэхён, посмотри на меня. …помнит, что Джин очень скептично относится ко всем, кто делает тату или проколы, но при этом никогда не запрещал делать их Тэхёну. Даже отвел его в нормальный салон и сидел рядом, когда Тэхён делал свои первые и единственные проколы в ухе. Они уже, наверное, заросли, давно же серьги не носит. — Тэ. …помнит, что Джин первым делом хотел отправить Тэхёна куда подальше, где точно будет безопасно, когда начался вирус, и между ними разразилась настоящая война, но не за место под солнцем, а за возможность работать вместе. Джин ужасно злился и пытался убедить Тэхёна свалить с базы, а Тэхён ужасно злился и пытался убедить Джина, что они смогут вместе создать вакцину. — Тэхён! …помнит, что Джин погиб. Тэхён судорожно втягивает воздух ртом, пошатнувшись. Жмурится. Это не помогает избавиться от страшных картинок, наверное, навсегда отпечатавшихся в памяти: мутные глаза, черные точки зрачков, совсем невменяемый взгляд, окровавленные зубы и ниточка слюны, капающая с посиневших губ. И все это его брат. — Тэ, — Чонгук заглядывает в глаза с какой-то непривычной тревогой, а его ледяные пальцы с силой сжимают все такие же ледяные ладони Тэхёна, — смотри на… Замолкает, удивленно округлив глаза. — Зачем ты… — разбито шепчет Тэхён, — все это говоришь, если он погиб? — Тэхён… Тэхён мотает головой, тихо всхлипнув. Вырывает ладони, отшатнувшись. Закрывает уши. Оседает на землю. — Тэхён, посмотри на меня, — пальцы Чонгука почти не ощущаются замерзшей кожей — только какое-то неприятное давление на щеки, чтобы снова зрачком к зрачку, — что ты вспомнил? Расскажи. — Я не хочу. — Тэхён, пожалуйста, — заглядывает в глаза, тревожно нахмурившись, — что тебя пугает? Почему ты так… — Я не хочу помнить. И снова все как по старой заевшей пленке: зрачок, слюна, кровь, зубы, шипение, ужас-ужас-ужас. Тэхён, кажется, задыхается. — Не хочу помнить, — как мантра, — как все забыть? Как я это делаю? Я хочу забыть, — крепко жмурится, — пожалуйста, я не хочу это помнить. — Что помнить? Что Джин погиб? Зачем он так наседает? Тэхён качает головой. — Нет. Нет, нет, — тревожный шепот, — я хочу забыть все. — Что «все»? В груди такой большой ком, будто он вот-вот проломит кости и вывалится наружу вместе с болезненно пульсирующим сердцем. Слезы скатываются горячими дорожками и тут же замерзают. Еще холоднее. И еще-еще-еще. Слюна, кровь, зубы, точка-зрачок, дождь-дождь-дождь. Крики. Как же хочется закричать. — Я хочу все забыть, — даже говорить тяжело. Горло будто сдавливают, сжимают, ни слова не вымолвить. Тэхён распахивает глаза, чтобы снова впиться взглядом в напряженные, будто дрожащие зрачки Чонгука. Не точкой, но все равно страшно. — Пожалуйста, Чонгук, я так хочу все забыть. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Чонгук вытирает ему слезы. Кажется, он делает это не в первый раз. Или в первый? Мысли в голове путаются. Сколько прошло времени? Чонгук говорил смотреть на него, но почему так… тяжело? Как думать о нем, если все так… плохо? Больно. Как все забыть? У него взгляд красивый и тревожный. По-красивому тревожный, хмурый. Привычно хмурый. Губы белые, от мороза, наверное, и все шевелятся, говорят что-то. Что говорят. Чего он хочет? Как все забыть? Как сделать так, чтобы никто больше не пострадал? Тэхён не должен их помнить. Никого помнить. Не должен знать. Как-как-как забыть? — Закрой глаза, — почему в его голосе столько смирения? Тэхён шумно выдыхает, когда плотно смыкает веки. Мысли шумят и нападают с новой силой, и становится в два раза страшнее. Зачем ему закрывать глаза? Хочется распахнуть. — Закрой, — шепотом на ухо, — вот так, да. Сейчас станет легче. Чуть-чуть потерпи. Как все забыть? Как вообще можно это пережить? В темноте особенно ясно видится это серое, совсем нечеловеческое выражение лица Джина, его зрачки, распахнувшиеся губы, смятое мычание, непонятное, невнятное и устрашающее. Тэхён дергается. Когда все закончится? Он хочет все забыть. И больше никогда не вспоминать. — Тш-ш. Все будет хорошо, еще немного потерпи, ладно? И ты… все забудешь. И станет легче. Только не плачь. Чей это голос?..