Пять требований

В дни, когда настроение было ни к черту, и виноват в этом был точно не Чон Чонгук и его самодовольная рожа, а, например, собственная никчемность, Чон Хосок, чтобы хотя бы немного поднять себе настроение, слушал музыку. Предпочтений у него особых не было: слушал все, но по настроению. Рождественскую музыку он предпочитал слушать на день рождения, а перед самим рождеством какую-нибудь тревожную классическую скрипку, сплетающуюся с пианино. В дождливые дни слушал что-то веселое, в жаркие и солнечные — на разрыв души, чтобы прям в клочья. Тэхён крутил пальцем у виска и говорил, что слушать надо то, что хочется, а Хосок молчал о том, что в дождливые дни ему всегда становилось чуточку веселее, чем обычно, а в солнечные — чуточку грустнее, чем обычно. Не то чтобы он слушал не то, что хотел. Найти идеальный трек — задача всегда сложная, потому что их количество уже давно перевалило за пять, а то и больше, тысяч, поэтому к концу старшей школы Чон Хосок приучил делать себя плейлисты: «Когда солнечно, но не жарко» «Когда жарко, но не солнечно» «Когда холодно и солнечно» «Когда дождливо» «Снегопад» «Для идиотов» «Для идиотов» — это универсальный плейлист, который можно включить на какой-нибудь тусовке и не переживать, что кто-то докопается до музыкального вкуса Хосока и обосрет его с ног до головы. Воистину, таким занимаются только идиоты. К сожалению, жизнь не готовила к тому, что однажды музыку ему придется подбирать не по погоде: та за окном снежная, белая-белая, с ярким солнцем, и Хосок зависает пальцем между двумя плейлистами с названиями «снежно и солнечно» и «первый снег». Оба почему-то не хочется слушать. Хочется чего-то… такого, чтобы сразу стало проще. Не танцевального, но и не грустного, теплого, но в меру, тихого, но не чтобы напрягаться в попытках услышать. Таким, например, был голос Юнги, и Хосок действительно сетует, что не записал на диктофон, как Юнги забавно бормочет под нос, пока работает. У него была привычка озвучивать свои действия, потому что так, как объяснял потом Тэхён, вероятность ошибиться меньше. — Один к ста, один к ста, физраствор, блять, где он вообще? — пропорция, с которой он разбавлял свой растворимый кофе, не иначе. И все-таки обидно, что не записал. Сейчас это точно было бы кстати. У Юнги в целом было волшебное умение поднимать настроение Хосока просто одним своим присутствием, когда сам Юнги при этом, по ощущениям, явно пытался его скорее опустить. Получалось у него плохо. У Хосока тоже плохо получается. Справляться с собой в первую очередь. В руках дрожит стакан с растворимым дешманским кофе, который терпеть не может Юнги, но еще больше он терпеть не может чай, оттого и выбирать приходится между двух зол, где выигрывает всегда этот противный идия. Поносного цвета жидкость идет рябью и норовит вылиться, а Хосок замирает на месте, устало уставившись на нее. Землетрясение, что ли, началось? В душе, наверное. С пальцев еще не сошли остатки зеленки, а по утрам в зеркало на Хосока смотрит настоящий огр. И если Шрек хотя бы был веселым, то у Хосока в последнее время все никак не получается выдавить из себя шутку. Юнги над ними в целом никогда не смеялся, а Тэхён забыл свое чувство юмора. Если Хосок подойдет к Чимину со своим странным юмором, тот скорее кинется утешать и жалеть, а если к Чонгуку, тот скорее плюнет в него серной кислотой. По крайней мере, иногда по его лицу казалось, что он уже давно научился синтезировать ее из слюны просто одной силой мысли. Впрочем, в какой-то мере Хосок хотя бы получит по заслугам. Тошно от себя. Кофе все-таки проливается и обжигает пальцы, но Хосок, стойко не обращая на это внимания, продолжает насвистывать что-то неопределенное, заткнувшись наушниками, и очень хочет отнести уже Юнги его кофе. Авось тот подобреет. В самих наушниках досадная тишина, и Хосок мало кому говорил, что, на самом деле, иногда он больше всего любит слушать не музыку, а вот такую тишину. Легче сказать, что не услышал из-за какой-то громкой бас-гитары, чем признаться, что собственные мысли бывают даже громче этой бас-гитары. Забавно то, что многие стараются от мыслей бежать, а Хосок — вслушивается. Так иногда легче понять себя. Другое дело, что ни черта он не понимает. Тело неприятно легкое и ватное, в голове тоже какой-то кавардак, в лабораторной ждет Мин Юнги, который точно не обрадуется кофе, потому что эту бурду он все-таки терпеть не может, но все равно ведь выпьет. В следующий раз надо попробовать налить ему воды. Не умеет же он превращать ее в кислоту? Не должен. Но с учетом внешнего вида Хосока, в последние дни Юнги явно пытается по-быстрому освоить этот навык: глаза его закатываются чуть ли сразу не за затылок, а рука порой так и норовит тыкнуть в безобразие на голове и попросить перестать маяться фигней. Не тыкает, наверное, только потому, что понимает, что теперь надо просто ждать, когда все вымоется. Можно, пожалуйста, вместе с мозгами? Вдруг мыслить перестанет так громко? Мин Юнги еще мог провести ладонью по теперь зеленым футболкам и очень громко вздохнуть, явно всем своим видом пытаясь молча прокомментировать тупость поступка Хосока. Поступок, наверное, и правда тупой. Не говорить же ему, что дело даже не в цветовосприятии? Скорее только в себявосприятии. Смотреть на свою зеленую башку по утрам теперь что-то вроде ритуала: ха, посмотри, какой ты огр, и смирись. Тэхён назвал бы это бедами. Ну, теми, что с башкой. Хотя беды с башкой есть у каждого человека, и каждый из них просто ищет себе подходящего, чтобы их беды с башкой могли комфортно сосуществовать. Смешно то, что в случае Чон Хосока это был Мин Юнги, но в обратную сторону это, увы, не работало. Возможно, просто у Юнги бед с башкой немного больше. Мама бы еще скривилась и сказала что-то вроде «да что ты в нем нашел?» Да все. Впрочем, Хосок не из тех, кто вступал в жаркие споры с родителями, и в двадцать один просто молча собрал шмотки и умотал на съемную квартиру. Оттуда с родителями всегда легче поддерживать контакт. В целом забавный парадокс: чем дальше ты от родственников, тем лучше ваши отношения. Хосок, например, никогда не был любителем болтать по телефону часами напролет, но что-то поменялось, стоило ему начать жить одному. Мама хорошо умела выслушивать, но все равно никогда не понимала его вкуса в людях. Да и ориентацию в целом. За плечами нет жуткой истории о непринятии, нет-нет. Его родители в целом люди прогрессивные, толерантные, но внуков все-таки хотят. Хосок не уверен в том, что Юнги сможет подарить им внуков, а не пару сердечных приступов. Но это неважно. Что бы мама ни спрашивала и ни говорила о Мин Юнги, вряд ли Хосок ее послушает. Тем более что он в целом не уверен в том, что однажды придется их знакомить. Юнги-то все еще любит Тэхёна. А Хосок все еще любит Юнги. Ха-ха. Вот поэтому по утрам на него смотрит в зеркало огр. В сказках таких огров выбирают принцессы, а в жизни нихуя оно так не работает — огры остаются зелеными и никому не нужными. Хосок сомневается в том, что однажды Юнги тоже вдруг выкрасит себя зеленым и согласится делить одну пару наушников на двоих. Честно говоря, ситуация, в которой Хосок вешается на шнуре своих черных проводных наушников, и то более вероятная. Ну или просто затягивает их вокруг шеи. Так он иногда по ночам ложился спать прямо в них — многие боятся, что ночью придушит, а Хосок не хочет признавать, что иногда на это надеется. Впрочем, всегда отвратительно рано просыпается по утрам не придушенный. Это чтобы потом Юнги взглядами придушил. Но это приятный тип удушения, не как у мазохистов, а просто до спертого дыхания. И сердце всегда колотится в ушах, а кофе еще пуще обжигает пальцы. Мама бы спросила, что он такого нашел в этом Мин Юнги, а Хосок бы, не раздумывая, ответил «все». Все, блять. Юнги был не для всех людей, это правда. Во многом, наверное, сказалось его детство, но о нем Хосок знает мало. Знает, что родители у Юнги были людьми нравов строгих, неласковых и отстраненных, и было бы странно, если бы в такой обстановке ребенок вырос похожим, например, на Тэхёна. Это Тэхён был для людей: пытался к каждому найти подход, глядел в душу и искал в ней что-то свое и прекрасное, а Юнги — нет. Юнги в целом было откровенно похуй чуть ли не на все человечество в целом, а оболочка его была холодная, сухая и мрачная. Внутри что-то гораздо более хрупкое, чем хрусталь. Мягкое и ватное, прям как тело сейчас, но так глубоко запрятанное, что каждый проблеск этого мягкого и ватного Хосок складывает в сундучок как сокровища. Сундучка на деле у него совсем нет, но есть сердце, и оно каждый раз разрывается на части, когда Юнги забывает о том, что ему нужно бороться со всем миром, чтобы, не дай Бог, не ранили. А его ранили — факт. Грустный, прискорбный и обычный. Дети бывают жестокими по своей натуре, особенно когда встречают кого-то, кто не шибко похож на них. Юнги был бледным, недружелюбным и равнодушным, а еще не мог видеть так хорошо, как некоторые. Глупые выпуклые очки носить ему не пришлось, потому что в большей мере родителям было насрать, а на лазерную коррекцию он накопил сам и сделал ее только к выпуску из школы. Приходилось подрабатывать то там, то тут — Тэхён рассказал. Рассказал он об этом шепотом и хмуро, как бы предостерегая, чтобы Хосок ни в коем случае не ранил Юнги. Да он разве мог бы? У Юнги была поразительно тонкая душевная организация, которую он удачно заслонил стенами покрепче тех, что окружают их научную базу, набор острых слов и фраз и недоверие ко всему миру в целом. О любви он знал только то, что можно быть влюбленным в лучшего друга до слез в подушку, чтобы со всхлипами, соплями и тихим тонким скулежом, потому что нет сил это выносить. Сам факт того, что Юнги в целом влюбился в Тэхёна, не удивляет совсем. Это скорее было что-то само собой разумеющееся: в кого ему еще влюбляться, если дома он никогда не встречал ласки, в школе были злые насмехающиеся дети, а в университете встретился теплый Тэхён? Про него Юнги однажды сказал, что никто не смог бы не влюбиться, и Хосок был не согласен в корне, но ничего не ответил, чтобы не обижать. В Тэхёна и правда невозможно не влюбиться в какой-то мере, но влюбленность эта все равно будет разная. Хосок не использует слово «дружеская», потому что Тэхён ему не друг, а скорее как брат, и весь этот любовный треугольник больно тычет своими углами в сердце каждый раз. Мама бы спросила: «Почему именно он?», — а Хосок захлебнулся бы рассказом, потому что таких, как Мин Юнги, больше нет. Тэхён был для всех, и со всеми теплый, как летний вечерний ветерок, а Юнги — ледяной вихрь, но с этими вихрями поднималась стая белых-белых снежинок и всегда укрывала от взоров других людей. Юнги был не для всех, а просто, по ощущениям, для Хосока, со всем своим холодным арсеналом и такой же остужающей заботой. Самое великое заблуждение каждого, кто знаком с Мин Юнги, это считать, что тому плевать абсолютно на всех. Первым, кто в этом заблуждении разобрался, был Тэхён. Юнги считает, что Тэхён единственный, а Хосок кусает губы и не спорит. Наверное, вот это уже мазохизм. Юнги был заботлив так, чтобы никто не увидел: в невероятной манере скрывает малейший намек на обеспокоенность, лишь бы не показать собственную душу, чтобы никто живой не понял, как ему на самом деле не все равно. Чон Чонгук — идиот, если этого не видит, но Хосок не злится. Пусть не видит. Пусть никто не видит, он у себя спрячет и ни с кем не поделится. Юнги был трогательным в каких-то мелочах, внимательным и слишком вдумчивым для человека, который пытается отстранить от себя весь мир. Кроме Тэхёна. В какой-то мере, Тэхён, наверное, и заменял ему весь мир, и Хосок все еще понимает. Тяжело не любить того, кто был первым, кто протянул руку и вытащил из собственной ямы, в которую Юнги сам себя закапывал много-много лет. С самого рождения. Проблема в том, что Юнги на самом деле ни черта не все равно на человечество. Он любит всех, но кого-то чуть больше, кого-то чуть меньше, а кто-то — Тэхён. Себя Юнги не любил вообще. Скорее ненавидел. Общий порок. Наверное, поэтому и не получается злиться. Ни на Юнги, ни на Тэхёна. Ревновать разве что, но Хосок давно к этому привык. Он всегда был тем, кто маячит на заднем плане. Второстепенный герой. С детства. Тоже травма, наверное. Ерунда. Мама спросит, что же он такого нашел в Мин Юнги, а Хосок, наверное, просто скажет, что себя. Того, кого можно слушать вместо музыки. Тяжело вообще говорить о причинах, потому что Хосок, возможно, сам ни черта не знает и не понимает. Люди действительно влюбляются из-за чего-то? Всегда казалось, что просто так. Воля случая. Божественная. Амуры, Купидоны, бла-бла-бла. Тэхён бы, наверное, прекрасно Хосока понял, сам же… Хочется удивиться, как удивилась бы мама из-за Мин Юнги, мол, почему Чон Чонгук? Почему не Юнги, почему не любой другой человек? Тэхён ведь Чонгука поцеловал. А потом все забыл и этим подкосил сразу всех. Юнги роняет слезы по Тэхёну по ночам, Чонгук запирает себя в морозильной камере, и Хосоку страшно думать о том, что он его понимает. Когда по утрам просыпается с незатянувшимся вокруг своей шеи шнуром, всегда ужасается, что снова это сделал. Иногда умереть и правда легче, чем пытаться бороться. В целом все, что освободит от ответственности, — легче. Им, например, было легче так снять с себя ответственность и обвинить во всех грехах Чонгука. Хосок иногда задумывается о том, как бы между ними могли сложиться отношения, выслушай они его сразу и полностью? Не суди его предвзято. Увы, рассуждать в таком ключе не имеет смысла, потому что отношения между ними уже хуже некуда, и Хосок чувствует себя идиотом каждый раз, когда пытается это исправить. В какой-то мере ему хочется загладить вину, наверное. Неприятное это все-таки чувство. Только Чонгуку на хрен они все не сдались. И его можно понять. Хосок понимает. И это тоже неприятное чувство. С этого всегда начинаются самые большие проблемы. Кофе, кажется, начинает остывать и больше не жжет пальцы через стакан, а Хосок только сейчас обращает на это внимание. Отмирает. В коридоре никого нет, и хорошо, что никто не увидел, как он просто крипово завис, уставившись в одну точку. Надо уже дойти до лабораторной и отдать Юнги его кофе. Иначе с ума сойдет с этими мыслями. За поворотом другой такой же длинный коридор, Хосок почти заворачивает к лестнице, чтобы спуститься пониже, уйти в другое крыло и забыть о своих мыслях, а потом поднимает взгляд с пола и замирает на месте. Чонгук его, кажется, совсем не замечает: сидит на корточках у двери в комнату Тэхёна, прижавшись ладонями к коленям, и пялится в стену напротив совсем уж страшным взглядом. От ботинок его натекла целая грязная лужа, кажется, талого снега, а нос краснее, чем у Санта-Клауса. Можно подумать, что он снова запер себя в морозильной камере и как-то выбрался, но Хосок не обманывается. Хмурится. Ступает ближе. — Чонгук? На имя его не реагируют никак. Вообще. Ни привычного раздражения, мол, охренел неформально обращаться, ни просто банального «чего тебе?» Тишина. — Чонгук, ты в порядке? Когда Хосок касается рукой его плеча, все тело прошибает мурашками от того, насколько оно ледяное. Он на улицу в таком виде пошел? — Чонгук, — приходится потрясти. Кофе снова проливается на пальцы. Липкими будут. Чонгук отмирает. Взгляд, который он переводит на Хосока, отстраненный и какой-то… неприятный. Неприятный не в том смысле, что злит, а как… как у Юнги той ночью, когда он впервые плакал на глазах Хосока. Тогда особенно сильно хотелось придушить себя наушниками. — Что? — сипло спрашивает. — Ты в порядке? — Да. Это такая очевидная ложь, что Хосок неверяще смеется и качает головой. Присаживается рядом на корточки: — Ты ледяной. — Играли с Тэхёном в снежки… — отстраненно бормочет Чонгук. Даже не огрызается. Второй звоночек. Этот, правда, звенит так, что в ушах закладывает, и Хосок прикрывает глаза на мгновение, чтобы сосредоточиться. — И ты решил, что самое время начать закаляться? — тычет его пальцем в плечо, но Чонгук снова совсем не реагирует. — Вставай. Надо переодеться, согреться. Чай тебе налить? — Я Тэхёна жду. — А где сам Тэхён? Его в коридоре не предвидится, и Хосок точно знает, что раньше это вызвало бы жуткий приступ паники. У Юнги, наверное, и сейчас бы вызвало. Только вот Чонгук никогда на самом деле не делал ничего просто так — это понимание приходило довольно долго. Хорошо, что Хосок не придушил себя наушниками до того, как оно дошло. — Отправил греться в душе. — Я могу его подождать, а ты иди… Чонгук переводит на него взгляд, и слова застывают в горле. Становится страшно. Непонятно, почему Чонгук вообще такой… такой, и почему смотрит так, будто на его глазах вырезали всю его семью. Хосок хмурится, сглотнув: — Чонгук, что случилось? Молчит. Становится слишком заметно то, что Чонгук именно… расстроен? О, это то, чего Хосок вообще не ожидал когда-либо увидеть. Чонгук как будто вообще не умел расстраиваться. В какой-то мере это был плюс, а в какой-то мере именно из-за этого они так долго воевали. Тяжело начать лучше относиться к человеку, когда он каждым словом и жестом пытается выразить свое презрение ко всему роду человеческому. В другой манере — не как у Юнги. Это еще называется двойные стандарты, наверное: Чонгуку такое прощать не хотелось, как бы сам Тэхён ни кричал о том, что это его способ защиты. Наверное, проблема в том, что Тэхёну всегда было легче смотреть в суть любого человека, а Хосок просто идиот. Влюбленный. — Мы играли в снежки. Это Хосок уже понял. Хочется спросить у него, что такого именно сделал Тэхён или, может, Чонгук, что эти снежки так сильно отразились на психике последнего. Может, Тэхён ему льдиной в лоб зарядил? — Ты, блять, как газон, — бормочет Чонгук, как будто насильно отвлекая себя от мыслей. Фокусирует взгляд на Хосоке, морщится. — Побрейся налысо. — Не съезжай с темы, — беззлобно отмахивается Хосок. Чонгук поджимает губы. В этот момент в конце коридора начинает маячить еще и фигура Юнги, и это, наверное, не очень хорошо, потому что вот он точно начнет переживать из-за отсутствия Тэхёна. Чонгук, наверное, думает примерно в том же направлении, когда переводит взгляд на медленно, но верно приближающегося Юнги и безразлично усмехается. Подбирается. Хосок сказал бы «ощетинивается». Юнги, когда замирает напротив обоих с заметной залегшей складкой меж бровей, ничего не говорит. В какой-нибудь пьесе это, наверное, назвали бы «немой сценой», и даже пошутить об этом не с кем. Хосок сам весь замирает в напряжении, боясь думать о том, куда выльется то, что Чонгук был замечен в субботу без Ким Тэхёна. — Че сел? — тихо и спокойно интересуется Юнги. — Встал и пошел в душ греться. Взгляд его проходится по всему Чонгуку и, кажется, рассматривает достаточно подробно, чтобы заметить легкую дрожь, его белую от мороза кожу и контрастно этому покрасневшие нос и щеки. Заметил ли взгляд? — Юнги… — Хосок осторожно вклинивается. Его, впрочем, затыкают одним взглядом из-под бровей. Этот же взгляд на мгновение магнитится к кружке с кофе, и, наверное, от этого Юнги так тяжело вздыхает. Снова переводит взгляд на Чонгука: — Чон, тебе дважды повторять нужно? Встал и пошел греться. На улице не май месяц, чтобы в толстовке гонять. — Куртка была у Тэхёна. — А еще куртки есть у каждого из нас, и при большом желании можно было у кого-нибудь одолжить. О, Чонгук, наверное, отмажется, сказав, что не влез бы. Они же по этой причине вечно наряжают Тэхёна исключительно в шмотки Чонгука. Только он молчит. Уводит взгляд куда-то к стене, хмурится. — Хосок, — Юнги, кажется, улавливает эту странную атмосферу, отчего сам хмурится даже сильнее. Лучше бы улыбался, — наведешь ему чай? Этого, — потом кивает на Чонгука, — кажется, пинками в душ придется загонять, — замолкает ненадолго, задумавшись. — А Тэхён где? Ну, он не мог не спросить. Возможно, в этот момент мысли Хосока и Чонгука даже совпадают, раз последний так громко хмыкает: — В душе. Греется. — А тебе сколько раз надо повторить, чтобы ты тоже туда пошел? — Я жду Тэхёна. — Ну, значит, мы подождем. — Нет. И все. И больше ничего не говорит. Юнги щурится, когда сам присаживается на корточки, и у Хосока щемит сердце, потому что потом Юнги скажет, что ему было плевать, как никому другому. — Что случилось? — сухо спрашивает. Чонгук усмехается так же сухо. — Как Тэхён реагировал, когда ты рассказывал ему о Джине? Тудум — Забывал тут же, — после короткой паузы спокойно отвечает Юнги. — До того, как забывал. Плакал? — Нет, — Юнги не меняется в лице, — слишком быстро забывал, чтобы дать такую реакцию. Чаще всего закрывал уши руками и жмурился. — Ясно. Честно говоря, Хосоку ни черта не ясно. — Чон. Игнорирует. — Чон, в чем дело? Поджимает губы. — Чонгук. Чонгук переводит взгляд на Юнги и до того страшно улыбается, что по коже бегут мурашки. Хосок ставит кружку с кофе на пол и кладет ладонь на ледяное плечо. Ну а вдруг кинется? — И ты туда же? Юнги вздыхает. — Я сам сделаю ему чай, — косит взгляд на Хосока, — проследи за тем, чтобы он пошел греть свою жопу куда-нибудь. Хоть в печку засунь. — У нас нет печки, — с улыбкой шепчет Хосок. — А жаль. Ни черта ему не жаль. Взглядом или словом Юнги вряд ли это когда-то покажет, но по его отрывистым и быстрым шагам становится понятно — спешит. Хосок знает, что позже ему, возможно, пихнут что-нибудь укрепляющее иммунитет в руки и заставят споить Чонгуку. В какой-то мере это можно назвать доверием от Мин Юнги, и если он и дальше будет показывать эту свою сторону Хосоку, он согласен помогать ему и дальше делать вид, что верит в то, что Юнги насрать на всех, кроме Тэхёна. Чонгук провожает Юнги задумчивым взглядом: — Скажи ему, что если он еще раз назовет меня по имени, я ему язык вырву, — бормочет. Задумывается на мгновение. — И тебе вырву. Звучит не как угроза. Хосок тихо посмеивается, покачав головой: — Пойдем, — приходится начать в буквальном смысле его тормошить. Тормошится он плохо, но дело даже не в том, что Чонгук заледенел или что-то в этом роде. Он просто… как будто увидел что-то ужасное. Страшно предполагать и еще страшнее не знать, но только Чонгук всегда был из тех типов людей, кто не рассказывал то, что не хочет, даже под дулом пистолета. Иногда это бесило, иногда пугало. Сейчас — вызывает жалость. Такие люди даже болью своей ни с кем не поделятся, и Хосок не хочет ждать дня, когда придется вытаскивать Чонгука из морозильной камеры снова. — Он вспомнил Джина. Внезапно откровение. Хосок замирает, резко остановив все попытки самостоятельно поднять Чонгука на ноги. — Он вспомнил Джина, — тот приглушенно повторяет, — а я не смог узнать, почему его убили. Чонгук… просто занимается самобичеванием? Что это за эмоция вообще? — Забыл все?.. — Нет, — еще более тихо, — я позволил ему забыть. Хосок удивленно пытается заглянуть в глаза Чонгуку, чтобы хотя бы уже просто прочитать его мысли. Говорит он пока совершенно непонятно. И тихо, аж прислушиваться приходится. — Что?.. — Он плакал. И был ужасно напуган. И задыхался. Так сильно, что я не… не смог на это смотреть. Я просто не мог заставить его все рассказывать, понимаешь? — поднимает взгляд, нервно усмехнувшись. — Я бы мог разозлить его еще больше, выдать какой-то бред, чтобы он начал спорить и рассказал мне все, что вспомнил. Там было что-то, я знаю. Не просто про смерть Джина, а что-то другое. Он был в ужасе, понимаешь? В таком ужасе, что его трясло. И он плакал. И задыхался. Он всегда просто злился, никогда не было панических атак… — голос его становится все тише и тише с каждым словом. — Это моя вина. Я и правда его просто… калечу. У меня не получается. Я не смог заставить его все рассказать. Просто не смог. Чонгук жмурится. — Я просто не мог смотреть на то, как ему больно. Из его уст это звучит испуганно. Как будто он изо всех сил не хочет чувствовать именно так и именно это. Хосок устало присаживается рядом. Упирается спиной в стену. — Поздравляю, — нервно улыбается, — теперь у нас любовный не треугольник, а квадрат. Хорошо, что Юнги ушел. За прошедшие четыре месяца это впервые, когда кто-то искренне смеется над его шуткой. Страшно, что это Чонгук. Страшно, что это вовсе не шутка.

***

Чонгук собирается с мыслями долго, Хосок по взгляду видит. Шепотом просит не караулить Тэхёна, говорит, что разберется со всем сам и, кажется, стучит зубами от холода. Юнги оставляет чай на столе в его комнате. Кофе свой тоже забирает молча, но, перед тем как вернуться в лабораторную, зачем-то задерживается и скользит по Хосоку прищуренным взглядом: — Твое лицо сегодня подозрительно зеленое, — потом будто понимает, что ляпнул, и неспешно отпивает из кружки кофе. Удивительно то, как он может пить это и не морщиться, — и дело даже не в твоих зеленых волосах. Это… приятно. Хосок чувствует, как что-то теплое затапливает сердце и разливается сладким липким сиропом по конечностям. Не сдерживает улыбку. Она у него, наверное, тоже мягкой получается. Было бы странно, будь она иной, наверное. — Не переживай. Все нормально. Еще странно вспоминать времена полугодичной давности и совсем внезапно осознавать, что Тэхён… Тэхён тоже так улыбался. Не Хосоку, не Юнги, не Чимину, не Намджуну — Чонгуку. Чонгуку, который его ни во что не ставил. Сейчас кажется очевидным то, что тогда просто в упор не замечалось, и взгляд становится чуть более тревожным, когда приходит еще одно простое понимание: Юнги замечал. Возможно, от этого так сильно Чонгука и ненавидел. Это же ревность — чувство мерзкое и неконтролируемое. Будто пелена на глазах и в упор не хочется видеть хорошие качества человека, когда он посягает на то, что дорого сердцу. Хочется рвать и метать, хочется драться, кусаться, брызгать слюной, лишь бы не отдавать. Много чего хочется, и Хосок поджимает губы, хочет многое сказать, но не говорит ничего. Юнги не нужна его поддержка, по глазам видно, они у Хосока, к сожалению, не зеленые, а вот лицо… оно, наверное, и правда зеленое. Тяжело осознавать то, что как бы он ни старался, все равно будет на втором плане. Всегда. Младшая сестра бы с этого посмеялась, сказав, что Хосок выдумывает, но ей и не понять. Она маленькая, только в университет поступила, когда началась эпидемия, и ей точно невдомек, что Хосок бежал сверкая пятками из родительского дома, чтобы не ощущать эту тотальную ненужность. И не видеть то, как всякий раз он уходит на второй план, когда Херон появляется в поле зрения обоих его родителей. Впрочем, всегда так было. Просто по жизни, и Херон уж точно в этом не виновата. Надо бы снова попытаться поймать связь и попробовать дозвониться до родных. Все ли с ними в порядке? Должно быть все. Они должны быть в безопасности, Хосок сразу отправил их туда, где семьи работающих в госструктурах людей защищать будут с особым вниманием. Возможно, если выбор будет стоять между семьей Хосока и чьей-то еще, он снова отойдет на второй план. Думать об этом страшно. Еще страшно думать о том, что все его мысли занимают на деле вещи несущественные. Чувства Юнги, Чонгука, Тэхёна, Чимина — никак не катастрофа, разразившаяся над их головами. От этого кажется, что он еще и безответственный. О, Тэхён бы точно поспорил. Но Тэхён не спорит, он вообще спорил прям спорил разве что с Джином или Чонгуком, но с последним — совсем по-другому. Все еще сложно укладывать в голове тот факт, что Тэхён, видимо, был в Чонгука влюблен. Тэхён. В Чонгука. Тэхён вообще, казалось, выше любви к кому-то одному прям одному, потому что все прекрасны и любить нужно всех. Он не разделял людей на плохих и злых и ко всем относился одинаково хорошо, и даже к Чонгуку так относился. Как бы Чонгук по-скотски себя ни вел. Любил потому что. Тэхён. Чонгука. С ума сойти. Становятся совсем очевидными все эти странные уловки Тэхёна, мол, еду мне приготовь, я не умею, сжег яичницу, посмотри, его улыбки и безграничное терпение к яду самого Чонгука. Он вообще на него смотрел только мягко и со смирением. Кажется, в полной мере осознавал, что чувствует. И Юнги осознавал. А сейчас осознает Хосок, и становится страшно от того, как чувствовали себя два его самых близких человека в тот период, когда Хосок беззаботно себе жил и думал, что один такой страдалец из-за невзаимных чувств. Один Чонгук не страдал, оказывается, блаженный. Удивительно. Даже Чимин — на него Хосок смотрит задумчиво, медленно заходя в коворкинг, — и тот страдал. До сих пор мучается. Страшно думать о том, что его привычная жизнь рухнула в одночасье и выстроилась заново, чтобы снова рухнуть. К Тэхёну он был очень… очень привязан. Удивляет ли это Хосока? Это у него, наоборот, жизнь стала ярче и красочнее, когда начался вирус: новая работа, новое место, новые люди, страшно, но… как будто свободнее. Тяжело быть одиноким еще с детства просто потому, что всякий раз, когда он находил себе друга или компанию, оказывался третьим колесом. Рано или поздно всегда отваливался, чтобы потом случайно встречаться в проходе в магазине или в метро и безумно радоваться встрече, договариваться сходить в кафе и больше никогда не списываться. Наверное, в первый раз Хосок захотел плакать в осознанном возрасте, когда на двадцатилетие внезапно понял, что ему даже… позвать на день рождения некого. Тогда еще так злился: нашел из-за чего расстраиваться. Какой-то день рождения. Не маленький же, чтобы отмечать. Ему и так нормально. Нормально не было, и к двадцати шести годам друзей не прибавилось, окончился университет, была пройдена крутая стажировка, и только она, наверное, стала тем самым ключом, который открыл ему дверь на эту научную базу. Это грело душу. Хоть в чем-то он оказался полезным. Возможно, музыку он любил потому, что, слушая ее, можно было представить, что поют именно ему и больше никому другому. Что нет никого третьего, которого выберут безо всяких сомнений. Тэхён не стал бы выбирать, а Юнги выбрал бы Тэхёна. Хосок какого-то черта страдает из-за обоих просто потому что любит. Одного так, что сердце хочется вырвать и выкинуть, другого — щемяще и с яростным желанием отплатить ему тем же. Хотя бы просто за поддержку. Хосок никогда не чувствовал себя рядом с Тэхёном лишним просто потому, что у него, наверное, талант быть таким, чтобы его внимания хватало каждому. Хосок не чувствовал себя рядом с ним лишним, а потом пришло простое понимание: рядом не было Чонгука. То вина Чонгука — он не был любителем посидеть в большой компании. И все. Потому что у каждого человека есть тот, кто завладеет всем его вниманием, как бы он ни старался поделить его поровну на каждого. Это не грех, просто Хосок никому так никогда не западал в душу. И все. Грустная точка. — Чем занимаешься? — голос чуть сипит от долгого молчания. Диван проминается под весом тела, Чимин чуть двигается, чтобы сидеть просторнее, и пожимает плечами. Вопрос потому что глупый, вот и пожимает. — Оригами, — отвечает все же. Хотя это и так было очевидно. На столике лежит куча журавликов, и он часто их собирает. Кто-то говорил, что, собрав тысячу, можно исполнить свое желание, и в духе Чимина их собрать, чтобы загадать. Он бы мог. Это взрослые уже не верят в такой бред, а дети — еще как. Тем более когда желания кажутся совсем несбыточными. Иногда Хосоку бесконечно жаль, что Чимину вообще пришлось через это все пройти. Он же… ребенок. Пятнадцать лет всего. Хосок в пятнадцать лет предпочитал рубиться в баскетбол с детьми во дворе. Хотя его чаще брали запасным — не очень хорошо играл. Ха-ха. — Что будешь загадывать? Хосок помнит как сейчас, как Тэхён разбирал все бумаги, чтобы понять, какие из них ценные, какие нет, чтобы потом всю эту макулатуру отнести Чимину. На некоторых журавликах отчетливо видны формулы, тезисы и гипотезы, а в куче это просто одно большое черно-белое пятно из бумаги на столе. Глаза как будто слезятся. — Я не знаю, — Чимин вздыхает, — у меня много желаний, а бумаги не много, — говорит с сожалением. — Я думал, ты там уже штук пятьсот их собрал. — Нет, только четыреста шестьдесят восемь. — За четыре месяца? Чимин склоняется над своим очередным журавликом и щурится, проглаживая линию сгиба кончиком указательного пальца, чтобы сложить будущее крыло. — Если соберу тысячу, — спокойно поясняет, — а оно не исполнится, будет обидно. Поэтому медлит? Хосок подпирает щеку ладонью, уперевшись локтем в колено, и лениво следит за тем, как пополняется армия журавликов. Вот бы взлетели и забрали их отсюда. — Сколько осталось бумаги? — На тысячу хватает. — Значит, одно желание? Осталось потереть лампу и дождаться, когда вылетит джин. Только Джин не вылетит, и его, сколько бы Чимин ни собирал журавлики, не воскресить. Хосок сглатывает ком в горле. — Чтобы мы выбрались. — Почему не загадаешь, чтобы все были живы? И родители в том числе. Чимин пожимает плечами. Откладывает в сторону готового журавлика, потом глядит на Хосока. Такой… юный. Растрепанный весь, кажется, встал недавно, вечно в одежде на вырост, худой и с грустными глазами. Дети не должны так грустить, и страшно то, что они никак не могут ему помочь. Только биться и биться над вакциной, чтобы потом закончить так же, как и Тэхён с Джином. — Если загадаю общее, боюсь, что на кого-то оно просто не распространится. Потом он тянется к пакету конфет, который бросается в глаза ровно в то же мгновение. Среди кучи журавликов потерялся. Конфеты там намешаны разные, но больше удивляет факт его наличия. Откуда вообще? — Будешь? — предлагает Чимин, протянув одну конфету. Хосок со вздохом забирает. Карамелька обычная. Вертит недолго в руках, а потом тянет за края фантика, разворачивает. Обертка шуршит. Кажется, он не ел сладкое уже тысячу лет. — Откуда у тебя конфеты? Чимин заминается, смущенно поводив глазами по столу и крепче сжав пакет с конфетами в руках. Шуршит. — Это секрет. Ого. Нет, правда ого. Это с каких пор у него секреты? От Хосока? Как по только зажившей ране ногтем ковырнуть. — Чонгук, небось, дал? — это, впрочем, очевидно. Он единственный, у кого они вообще могут быть. Редкостный сладкоежка, а еще хомяк, который додумался сделать запасы из того, что не так уж необходимо в условиях полной изоляции. Только вот своими конфетами он вообще ни с кем не делился, а сейчас что?.. — Да… но он попросил не говорить никому. Ну еще бы. Наверняка думает, что на него и его запасы сладкого накинутся лишние рты. — Не похоже на Чонгука. С чего это он вдруг? — как бы невзначай интересуется Хосок, спрятав карамельку за щеку и складывая из фантика квадратик. Чимин улыбается, покачав головой. Потом поднимает взгляд и молчит. Как будто сомневается, говорить дальше или нет. — Это подарок на день рождения. Хосок давится карамелькой. — У тебя сегодня день рождения?.. — сипит. — …Был тринадцатого октября. Конфета становится горькой. Хочется ее выплюнуть. Хосок с трудом сглатывает слюну, карамель прилипает к зубам, и он с досадой вспоминает, почему она никогда ему не нравилась. Ну и насрать. Глупо, наверное, спрашивать, почему Чимин никому не сказал. Небось, подумал, что это не к месту. Какой день рождения, когда они в такой ситуации? Так Хосок никогда не напоминал, что у него тоже день рождения, а не только у Херон. Маленькая же все-таки, для нее праздник важнее, а Хосок уже взрослый. Взрослый-взрослый-взрослый, чтобы расстраиваться из-за того, что они родились в один день с разницей в несколько лет. Какая-то слишком жестокая насмешка от Бога получилась. Руки тянутся к наушникам, как это всегда происходит, когда он особенно нервничает. Можно наматывать провод на палец и разматывать или жамкать силиконовую накладку. Хосок поэтому их всегда теряет. Поэтому никогда не покупает беспроводные. Наматывать будет нечего. Ни на шею, ни на пальцы. — Держи, — один наушник протягивается Чимину, и тот улыбается, забирая его. Радует, что он улыбается. Хосок всегда был не очень хорош во взаимодействиях с детьми. Они казались ему слишком взрослыми, и обязательно приходилось делать вид, что он еще взрослее. В плейлисте, слава богу, затерялась старая классическая «С днем рождения», Хосок даже подпевает, потому что слова засели на подкорке, наверное, у каждого корейца. В детстве она ужасно бесила. Ему ее пели только до десяти лет, а потом родилась Херон. Пришлось петь со всеми. Чимин смеется. Тоже подпевает, на самом деле, на что Хосок просто затыкает ему рот ладонью и яростно шепчет: — Не порть мне мое поздравление, а просто принимай, понял? С днем рожденья тебя-я, с днем рожденья… Чего ты смеешься? Слушай, а не смейся! С днем рожденья-я… Чимин смеется еще громче. — Спасибо, хён. Грустно от того, сколько благодарности в его голосе. Точно ведь было самое худшее поздравление на свете. Чонгук хотя бы конфеты из своих запасов достал, а Хосок… Тэхён бы еще и торт, наверное, умудрился бы приготовить. Точно бы что-то придумал. — Не хватает только свечей, — Хосок вздыхает, когда песня заканчивается и начинается по второму кругу. Звучит уже как будто тоскливее. — Все нормально. — Что бы ты загадал, если бы были? Не из тех желаний, что оставил на журавликов. Чимин опускает взгляд на колени, понурив плечи: — Сказать родителям, что люблю их. В сердце что-то больно хрустит. — Ты еще скажешь, — Хосок старается вложить в голос всю свою уверенность. — Нет, в плане… — торопливо поясняет Чимин, — я не думаю, что больше их не увижу. Но… просто понял, что вообще никогда этого не говорил, понимаешь, хён? Они знали, что я их люблю, они же родители, но я осознал, что вообще ни разу им не сказал этого, как будто это само собой разумеющееся. А теперь я вспоминаю, как злился на маму, когда она ругалась, и мог нагрубить ей. То есть я спокойно мог сказать какую-то гадость, но о том, что я люблю их — никогда. Даже если они об этом знали… все равно. Приходится стискивать зубы, чтобы позорно не заплакать. — Конечно они знали, что ты их любишь. — Но я все равно им не говорил. Хосок прикрывает глаза. Всего на мгновение прикрывает. Песня заканчивается и начинается по второму кругу, а перед глазами почти вспышкой возникает идея. Наверное, безумная. — Жди здесь. Я сейчас. Вскакивает с дивана, отчего Чимин невольно вздрагивает, округлив глаза: — Хён? Вылетает из коворкинга. Чуть не налетает на Чонгука. Тот только отшатывается ошарашенно, врезается в Тэхёна, а Хосок уже пролетает дальше. — Чон, блять… Топ-топ-топ по коридорам. На хрена он вообще так мчится? Никто же не умрет. Ай, да насрать. Юнги в лабораторной сам аж подпрыгивает от того, как Хосок резко распахивает дверь. — Ты чег… — У нас есть свечи? Юнги хмурится: — Не уверен. Фонари же есть, зачем свечи? Что-то со светом?.. — А парафин? — Есть, — с опаской косится на то, как Хосок начинает шариться по полкам, — тебе зачем? — У Чимина был день рождения, — Хосок едва ли не давится слюной, быстро объясняя, — где-то месяца два назад, а этот паразит ни черта не сказал. Где, блять, фитили? — В левом шкафу, — Юнги даже немного остужает своим ледяным спокойствием, — парафин сейчас принесу. Неторопливо снимает перчатки, по дороге еще цепляет подставку с пустыми чистыми колбочками. — Шестнадцать исполнилось? — уточняет. Хосок просто обожает то, как быстро Юнги понял и влился в дело. А потом скажет, что ему плевать на всех. — Должно быть, да, — задумывается. — Да. В сумме на то, чтобы растопить парафин и залить его в шестнадцать колбочек, а потом запихнуть в каждый толстые белые фитили, уходит где-то полчаса. Юнги даже не ругается на то, что они попросту тратят материалы. — Чона надо позвать, — вот, что говорит, — он живой там вообще? — Шел в коворкинг с Тэхёном, когда я уходил. Вроде очухался. — Хорошо. Импровизированные свечи они зажигают уже у входа в коворкинг. Хосок молится, чтобы не сработала пожарная тревога. А то как-то совсем получится тоскливо, если все их старания зальет водой. У Юнги красиво пляшет пламя на щеках, а сами свечи он пихает в руки Хосоку, кинув перед этим на него взгляд. Привычный взгляд. Они у Юнги не теплые, но что-то около того. По крайней мере теплее ему стало точно не от пламени, а именно от Юнги. — Готов? — шепотом. — Открывай, — тоже шепотом. Юнги жмет на кнопку. Дверь отодвигается. Чимин ошарашенно распахивает глаза. Так же ошарашенно их, впрочем, распахивает Тэхён, и непонятно от чего: от зеленой шевелюры Хосока или шестнадцати горящих колбочек в его руках. — С днем рожденья тебя-я!.. Чонгук ориентируется быстрее всех: хлопает, тоже начав голосить, даже Тэхёна локтем в бок пихает, чтобы присоединился. Юнги не поет, а шелестит, но Хосок все равно почему-то слышит. Чимин… кажется, плачет. Что ж, остается надеяться, что это от радости. Становится громко. Так громко в их лаборатории никогда не было, а сейчас… гул голосов, пока за окном падает первый в этом году снег, день рождения давно прошел, каждый следующий день обещает быть сложнее предыдущего, и каждому больно по-своему, и у каждого болит о своем. Хосок совсем не ощущает себя ненужным. Возможно, только в это мгновение. Хотя бы в это мгновение. — Надо было хоть заснять, — бормочет Юнги. — У нас камеры есть, — Хосок улыбчиво машет ладонью мигающему красному огоньку в углу под потолком. Чимин жмется к спинке дивана и все еще глядит на эти шестнадцать горящих колбочек в слезном шоке. Кажется, даже слов не находит: только рот открыл, и все. — Я не обещаю, что ты задуешь их прям с первого раза, — Хосок улыбается, — но ты все равно постарайся. С днем рождения. — Желание не забудь загадать, — подсказывает Юнги. — Чтобы у Хосока все волосы обвалились, — Чонгук хмыкает. — Хён, — Чимин оборачивается на него и закатывает глаза, — я пожелаю, чтобы вы перестали ругаться. — Мы не ругаемся, — все втроем. В унисон. Поразительно командная работа. — Посмотри какие дружные, — Тэхён тоже посмеивается, — Чимин, тебе придется менять желание. Хорошенько подумай. Хосок по взгляду видит — думает очень хорошо. Улыбается, заблестев глазами. Потом закрывает их. Набирает полную грудь воздуха. И дует.