Пять требований

В дни, когда Юнги казалось, что весь мир в буквальном смысле настроен против него, Тэхён всегда закупал чипсов и газировки, а потом устраивал просмотр чего-то трешового, с кучей крови, кишок и сюжетных дыр, чтобы, с его слов, «увидеть, что у нас в целом все хорошо». На самом деле это помогало плохо, потому что мир не начинал быть более благосклонным к Юнги, да и сам Тэхён прекрасно об этом знал, поэтому, когда очередной треш завершался положенными ему титрами, он всегда деловито облизывал пальцы от чипсов, поворачивался к Юнги и говорил что-то в стиле: — Видал, как там главный герой за своего друга чуть жизнь не отдал? Я бы отдал. Так что не думай, что ты один. Если что, помрем вместе. Лжец. Тэхён лжец самый настоящий, но не потому, что на деле ничего бы не отдал. Все бы он отдал, просто один. Он изначально не планировал хотя бы что-то говорить Юнги. Хочется завопить, заорать на него, может, даже ударить просто потому, что как он вообще посмел? Посмел скрывать что-то, что едва не стоило Тэхёну жизни. Хотел защитить? Да в гробу такую защиту Юнги видал! Только он не в гробу и даже одной ногой не был, а Тэхён вполне себе успел побывать едва ли не обеими. Он ничего не сказал, и это злит. Ужасно злит, потому что нет способа заставить Юнги чувствовать себя еще более беспомощным и никчемным, чем он чувствует себя сейчас. Тэхён все решил сам. Он и не должен был на деле советоваться с кем-то, возможно, но сама мысль о том, что он даже не подумал поделиться, рассказать. Хоть что-то сделать, чтобы помочь себе. И правда готов был умереть. Кого-то, наверное, восхитит такой смелый поступок, а Юнги злится-злится-злится. Они бы смогли что-то придумать! Они бы сбежали, забаррикадировались, отбивались бы и, если что, умерли вместе, а Тэхён просто решил за всех. И за Юнги в том числе. Бесит. Злит. Обижает. Обида — неприятное чувство, а Юнги давно уже про себя выучил, что человек он действительно обидчивый. Особенно — когда дело доходит до Тэхёна. Хочется все его внимание себе, а если он его не дает, становится практически до слез… Самое сложное — это всегда скрывать. Можно было бы сказать, что это девиз Юнги по жизни. Тэхён, наверное, так удивился бы, если бы однажды Юнги выпалил ему на духу все свои чувства. Дурак. И как можно было не заметить? Иногда хотелось, чтобы он узнал: догадался или чтобы Юнги рассказал сам — неважно. Просто, чтобы вес этой тяжелой тайны уже упал. Упал и больше не давил. Когда началась эпидемия, Юнги пообещал себе, что расскажет просто потому, что знал: потом может не выдаться возможности. Каждый понимал, что любой день может стать последним. Чонгук, как истинный злодей в любой любовной истории, свалился как снег на голову. Пришел высокомерный, нахальный и умный, а потом… потом все и так знают, что случилось. Возможно, тайна умрет вместе с Юнги просто потому, что ни черта Чонгук не оказался злодеем — просто главным героем, и как бы сильно Юнги ни пытался заменить Тэхёну весь мир, как сделал это Тэхён, у него никогда не получалось сделать так, чтобы ему улыбались хотя бы вполовину так, как улыбались Чонгуку. А Чонгук, дурак, не видел. И какой из него злодей, когда он так ошарашенно пялился в стену и все трогал-трогал горящие после поцелуя губы, стоило Тэхёну сбежать? Юнги, наверное, мазохист, раз посмотрел эту запись порядка десяти раз, прежде чем навсегда ее удалить. Это не больно — просто никак. У него внутри уже целое пепелище, и никакие чувства уже не смогут вырасти, а Хосок каждый раз смотрит так, будто все надеется, что вырастут. Юнги всегда странно смотреть на него в ответ. Хочется улыбнуться, а потом становится страшно, что это воспримут за шанс. Шансы никому Юнги давать… не хочет. Страшно. Это в детстве было нестрашно дать шанс, не наученный же опытом. Родителям было просто побоку, что, как и где делает Юнги, оттого и шлялся он в целом много где, кучу раз получал ссадины, когда зачем-то ползал по этажам каких-то заброшек, заносил занозы, когда карабкался на деревья в парке, набивал шишки и все в таком спокойном одиночестве, что каждый раз потом, спустя годы, было странно думать о том, как спокойно он впустил Тэхёна в свою жизнь. Никого же не впускал. Хотя это тоже ложь. Юнги впускал — просто люди предпочитали уходить. Он понимал почему. Это как сравнить с двумя домами: один роскошный, теплый, с электричеством, горячей водой, ухоженным садом и кучей спален с королевскими кроватями, а второй — подобие ханока с продуваемыми стенами, дай бог, парочкой картин, чтобы скрыть слезшую краску с досок, никакой теплой воды и, уж тем более, электричества. Какой идиот выберет второй вариант? Возможно, только Тэхён. А в этом в целом всегда выражалась его небольшая ебанутость: ему нравились такие люди, которые всегда были в стороне от общества. Тянуло его к ним. Вряд ли он сам это осознавал в полной мере, но Юнги давно заметил. Хотя правильнее было бы сказать, что Тэхён просто редко замечал изъяны. У Юнги их было много, и все тянулись с детства: родители не любили его, а он в ответ не любил просто весь мир. Дети в школе казались глупыми и играли в совершенно неинтересные игры, явно не понимали, почему Юнги не видит написанное под рукой, но спокойно видит написанное где-то вдалеке, и еще больше не понимали, отчего он такой белолицый. Забавно то, что в корейском обществе еще испокон веков все стремились быть похожими на европейцев, выливая на кожу тонну белил, но стоило таким родиться действительно, как это превращалось в настоящее клеймо. На себя в зеркало смотреть противно. Будто труп. — Ты круче Эдварда Каллена! Изъянов у Юнги было много, а Тэхён, казалось, не замечал ни один, а те, что замечал, всегда выворачивал так, что будто и не изъян вовсе. Странно было тащить его на любимую заброшку в окрестностях старого дома Юнги и не слышать в ответ «это опасно», или «тебе заняться нечем?», или «я с тобой не пойду, ты страшный». Страшным его и правда считали. Всегда считали. То ли за лицо, то ли за его выражение. С детьми он не ладил, и это тоже было с самого-самого детства. — Ого, найди я такое сокровище в детстве, построил бы тут с тобой целый штаб. Штаб вообще-то в той заброшке был, просто не для Юнги. Место он показал по какому-то импульсу, желанию все-таки занять хоть какую-то социальную ячейку. И он занял. Прослыл «странным», «жутким» и «недружелюбным», а мальчишкам заброшка все-таки понравилась. Просто ходить на нее вместе с Юнги было стремно, он же на призрака похож. Юнги, наверное, и правда похож. Незаметный. Всегда проще сделать вид, что тебя не существует, чем объяснять кому-то, что конкретно и как его задело. Невозможно больно от того, что Тэхён, по сути, поступил так же. И как после этого можно говорить что-то об их дружбе? Как будто и не было вовсе. Раствор снова полимеризируется, и это точно потому, что Тэхён не дает свои советы между делом, пока шарахается по лабораторной в попытках придумать, как создать вакцину. Раньше его шум всегда был приятным дополнением к фону, который напоминал о том, что Юнги не один. Теперь он тонет в тишине. Хочется зажать уши, чтобы ее не слышать. — Юнги, — Хосок вырастает перед лицом большой, вытянутой и жилистой фигурой, тут же заботливо склоняясь к лицу, — ты плохо себя чувствуешь? Ты какой-то бледный. Такой… старательный. Хочется фыркнуть или как-то обидеть его, чтобы перестал пытаться, потому что всегда так душа изворачивается от одного осознания, что Хосок что-то там в Юнги нашел. Это просто потому, что они плохо знакомы. Иначе давно убежал бы. Страшно пускать в жизнь кого-то, кто мог бы потенциально разбить сердце. Тэхён когда-то сказал, что это вторая злодейская черта Юнги. — Тебе легче сразу обрубить и отрезать, чем дать человеку шанс. Ты же от этого потом грустишь. Только грустит Юнги все-таки из-за Тэхёна. И злится. А из-за Хосока… Сложно объяснить, какие чувства вызывает Хосок. По большей мере, наверное, всегда смятение. Он из тех людей, кто не говорит о том, что любит, но показывает это буквально всем: взглядами, жестами, интонациями. Юнги о него всегда обжигается. — Я всегда бледный. — Нет, обычно ты не бледный. Тяжелый вздох. Хосок смотрит прямо, пронизывающе и очень решительно для человека, который влюблен безответно. Который знает, что влюблен безответно. Который… Юнги опускает взгляд к столу, предпочитая просто игнорировать. — Ты опять ночью не спал? Хосок и Тэхён разные. Тэхён всегда был похож на песчаный берег без единого камешка и теплым-теплым морем, с щекочущей ноги пеной и кучей табличек «купаться запрещено». На этом пляже только и можно было, что мочить стопы. Хосок скорее как огромная равнина без конца и края, в какую сторону ни иди — никогда не найдешь выход. Под стопы вряд ли попадет хотя бы сучок, не укусит за пятку никакая живность, но и до горизонта никогда не получится дойти, как бы долго Юнги ни шел. Даже просто до какой-то хижины. Бесконечный. Непостижимый. В Тэхёне можно было просто утонуть, а в Хосоке именно потеряться и блуждать-блуждать-блуждать. Он, вероятно, знал, какие ассоциации вызывает у Юнги одним своим видом, вот и выкрасил волосы зеленкой. Дурак. Тэхён всегда волновался, но редко лез туда, куда не просят, стоило только намекнуть ему, что это не то, о чем хочется разговаривать с кем-либо. Потому что сам был такой же, и в темных водах за табличками «купаться запрещено» можно было наткнуться на что-то пострашнее рыбацких сетей. Хосок волновался и лез, заглядывал своими землистыми глазами в самую душу, выспрашивал всю подноготную и сам был буквально открыт, а то, что было закрыто — далеко за горизонтом. Гуляй по мне, рассматривай и никогда не постигай, потому что мне нет конца и края. Все равно понять его было просто невозможно. Зачем из раза в раз причинять себе боль? Юнги бы сказал, что не понимает, но проблема в том, что он прекрасно понимает. Сам такой же. — Спал, — дергает плечом, поворачиваясь спиной. Со стороны это, должно быть, выглядит как злость или пренебрежение, и пусть, наверное, оно так и выглядит. Всяко лучше, чем показывать свое смятение. Юнги в целом не понимает, как ему вести себя с Хосоком после той слезной ночи. Даже Тэхён ни разу такое не видел, но тут дело, наверное, в самом Тэхёне. Юнги в целом весь исцелялся, когда смотрел на него, что уж говорить о слезах? Хосок не был похож на исцеление и скорее походил на проклятие, которое приходит по ночам во снах на пару с Тэхёном и грустно заглядывает в глаза. В более жутких появлялся еще и Чонгук, а потом все трое счастливо уходили в закат, оставив Юнги далеко позади. Тихо. В голове тихо, в лабораторной тоже, оттого и особенно громкими кажутся собственные мысли. Даже не отключить никак. Пусть уйдут, окаянные, их время только ночью, а в остальное нужно работать. — Держи. Тишина на мгновение рассеивается, разлетается, как будто сгустки тумана, и среди этих сгустков проглядывает улыбающееся лицо Хосока. С этой его дурацкой зеленой челкой. Юнги беспомощно прикрывает глаза, выдохнув. Проблема в том, что как бы ужасно себя Юнги ни вел, Хосок продолжает улыбаться ему все так же одуряюще нежно и тепло. Юнги не сахарный, не растает, но ему всегда щекотно от этой улыбки. Приятно щекотно. В руке он держит свой дурацкий наушник. Единственный с насадкой, второй без нее в ухе у Хосока. О да, великая жертва. — Не нужно. — Ты не вернул плеер, — Хосок пожимает плечами, продолжая глупо протягивать свой наушник, — я сделал вывод, что ты не так уж и против музыки. Не упрямься. Возьми. Ты же не любишь тишину. Отрывистыми фразами как ударами. Под дых, в кадык, под каждое колено, чтобы Юнги весь согнулся, упал в ноги Хосоку и захрипел. Тот вряд ли ждет именно этого и, возможно, даже не осознает, что творит своими словами. Этот его дурацкий плеер так и остался лежать на тумбочке. Юнги нравится убеждать себя в том, что он легально и не обманом конфисковал лишний потребитель электроэнергии точно так же, как и разглядывать его перед сном или впустую тратить зарядку, листая список треков. Музыку он так ни разу и не послушал — страшно. Вдруг Хосок туда какое-то жуткое заклинание записал, и потом совсем никак отвязаться от него не получится? — Возьми, Юнги, — с улыбкой, от которой скручиваются все органы. — Если не хочешь слушать со мной, я тебе оба наушника отдам. Ну? И смотрит из-под этой своей зеленой челки, такой серьезный, но с глупой улыбкой на губах и черным проводом, спускающимся от уха к телефону в кармане. Где-то на уровне груди там плотный узел, и, чтобы развязать его, возможно, придется пожертвовать одним из наушников. У Юнги в груди как будто точно такой же узел. Приходится взять наушник. Не потому, что хочется, а просто. Просто так или потому, что выбора нет. Иногда сложно отказать Хосоку, когда он глядит так прямо и совершенно не стесняясь. В песне слов нет — просто мелодия, тревожная. Скрипка, скрипка, скрипка. Если честно, Юнги даже не знал, что Хосок любит такие мелодии. Становится громко. По-хорошему громко. Никаких мыслей, Хосок рядом стучит колбой о стол, склонившись над реактивом, и слабо улыбается. — Так звучишь для меня ты, — поясняет, как будто бы невзначай, — красиво, правда? Юнги сглатывает, невольно прислушиваясь к мелодии. Умеет заинтересовать, засранец. — Почему она? Мелодия и правда тревожная, грозная, быстрая и тоскливая одновременно. Как будто совсем не о Юнги, разве он может звучать так? Так красиво. Скрипка — это вообще не про него, это про Тэхёна или самого Хосока, может, но никак не про Юнги. Юнги, наверное, звучал бы как какие-нибудь простенькие барабаны со сбитым ритмом на фоне, которые никто даже слушать не станет. Хосок пожимает плечами. — Как будто бежит, — чуть постукивает пальцами в такт по столу, — слышишь, какой ритм? Когда слушаю ее, кажется, что блуждаю в лабиринте и всякий раз отчаянно пытаюсь найти выход, но натыкаюсь на одни тупики, сколько бы ни старался. Но… как будто со смирением и борьбой одновременно. Будто ты уверен в том, что никогда не сможешь найти выход, но все равно продолжаешь его искать, — потом поворачивается к Юнги лицом: — Это образно. Ты так же убегаешь. Ну да… наверное? Ему только и приходится, что убегать от чего-то неизвестного и страшного, блуждать и пытаться найти выход. Только выхода не найти, а убегать просто глупо. От себя же не убежишь. Но Юнги очень пытается. Если не смотреть в зеркало по утрам, можно забыть о том, как выглядит собственное лицо, если не слушать мысли в голове, можно забыть о том, что чувствуешь. Даже убедить себя в том, что не чувствуешь. Только рано или поздно взгляд цепляется за отражение в какой-нибудь кофейной гуще или в покрытом грязными разводами окне, когда-то наступает такая тишина, что не слышать не получается, и он сам себя догоняет. Бесконечный круг. Дышать больно. Юнги сглатывает. Опускает взгляд на руки. — И почему ты не пошел в какую-нибудь консерваторию? — бормочет, не желая давать знать, как сильно… зацепили его слова. — Моя младшая сестра туда пошла. — И что? — Она очень талантливая, — Хосок отставляет колбу в сторону и потирает ладони между собой, чуть съежившись в плечах, — с детства такой была. Сразу было ясно, что это ее призвание. Улыбка у Хосока тревожная, застревает комом в груди. — Это все еще не причина. Хосок отмахивается, отвернувшись: — Хватит с нашей семьи одного музыканта. Работает он всегда медленно и выверено, с поразительно красивой сосредоточенностью, погружаясь весь в процесс и забывая обо всем на свете. Это удивляло в первые дни, потому что Хосок совсем не похож на того, кто будет так отдаваться работе — скорее, наоборот, из тех, кто вечно будет отвлекать. Это восхищало. Юнги не мог так переключаться и всегда тащил весь груз своих переживаний за собой, особенно в моменты оглушительной тишины, отчего спокойно мог в чем-то накосячить, и раньше для этого рядом был Тэхён, который вовремя мог спасти их всех от самоподрыва. Сейчас его нет, но мысли о нем практически не достигают самых глубоких ран в душе — музыка успокаивает. Хосок включает просто мелодии: какие-то тревожные, какие-то просто печальные, ни одной веселой, а что-то и вовсе мрачно-торжественное. Одна скрипка-скрипка-скрипка. Все еще… удивительно. Хосок не похож на того, кто стал бы таким увлекаться. Всегда казалось, что в его наушниках играет что-то очень веселое, чтобы обязательно поднять настроение, не обязательно сильно мелодичное, но точно не тревожное. Юнги хмурится, когда скрипка болезненно стонет и распадается на ноты, побежав быстрым-быстрым ритмом по проводам. Сердце как будто тоже ускоряется. А эта мелодия?.. — А это Чонгук, — будто угадав ход мыслей Юнги, буднично сообщает Хосок, — как будто сражается, что ли? Иногда он звучит, как орган, а иногда… Не нравится думать о том, что эта скрипка звучит так же тревожно, но просто по-другому. Как будто и правда изо всех сил сражается. Тяжело думать, что сражается Чонгук с ними. — …в общем-то, я даже не знаю, как описать. Он просто непредсказуемый. То взрывается, то замолкает, то тихий, то громкий настолько, что хочется заткнуть уши, то бежит, то, наоборот, ранит словами и борется… Главный вопрос, с кем? — …с собой. С тобой. Со мной. Даже с Тэхёном. Вы с ним в этом даже похожи немного. Тоже старается отделить себя от всего мира. Просто Чонгук… скорее острый. Колючий. И как будто возвышает себя. Юнги хмыкает. Хочется едко добавить, что Чонгук не просто возвышает себя, а потом корону на голову напялил и уже давно разрезал ею стратосферу. Возможно, все их беды начались именно из-за этого, кто знает? Хосок, впрочем, не дает вставить и слова: — Я много думал. О нет. — В твоем случае это всегда плохо заканчивается. — Я люблю тебя. …Очень плохо. Хочется ляпнуть что-нибудь грубое, чтобы обидеть и отвратить. Ну куда Хосоку любить Юнги? Юнги в целом весь такой, что его скорее уж ненавидеть, а не любить надо. Хосок просто неправильный по всем фронтам человек: добрый, заботливый, смешливый, нежный — Юнги, на самом деле, таких любит больше всего. С ними всегда особенно тепло. Можно было бы сказать, что Хосок даже похож на Тэхёна, но это тоже не совсем верно. Тэхён просто был другим: в его заботе всегда было что-то шкодливое, с хитростью и немного озорством, будто детство так и не выветрилось из его головы. Тэхён ненавидел, когда люди злы друг с другом, и всегда очень правильно мог подобрать слова, редко когда действительно поддавался эмоциям, и уж тем более редко когда своими словами кого-то обижал. Даже когда отчитывал. Наверное, единственный, кто мог в целом злиться из-за чего-то, что сказал Тэхён, был Чонгук. Хосок — один сплошной импульс. Сдерживать себя ему довольно трудно, и от того так резко бросается в глаза его изменившееся отношение к Чонгуку. Снова он. В каждой бочке затычка. Забирает себе все и совсем даже не ценит то, что имеет. Это Юнги ценит, оттого, наверное, и не говорит гадости — лишь поджимает губы, тихо выдохнув. Сделать вид, что он удивлен признанию? Но он же и не удивлен. Не сразу, конечно, понял, но потом, когда понял, уже было поздно пытаться пресечь появление каких-либо чувств у этого импульса на ножках. Хосок не думал — Хосок говорил, действовал, обнимал, улыбался. Одна сплошная эмоция. Всегда искренний, иногда — обжигающе. Часто — себе во вред. Хосок был рядом каждый чертов день того непрекращающегося ада, таскал еду, кофе, злился на Чонгука, и, пока последний с психами бросал кружки, Юнги молча и с какой-то обреченностью осознавал, что забота Хосока, его слова, жесты, взгляды вовсе не дружеские. Ровно такие же, как и у Юнги, но по отношению не к Хосоку — Тэхёну. Тэхён бы, наверное, посочувствовал Хосоку — всегда расстраивается, когда чьи-то чувства невзаимны. Наверное, отчасти поэтому Юнги никогда не говорил ему о своих. А Хосок говорит, и это абсолютно не имеет никакого смысла, потому что Юнги и так знает. Теперь знает вдвойне, а ведь было легче, когда понимание было, а словесного подтверждения — нет. И что теперь делать? В груди так плотно сжимается сердце, что на мгновение становится тяжело дышать. Впрочем, Юнги старается не показывать: поднимает взгляд, опускает по швам руки. Часто так делает, когда банально не знает, как реагировать, и Тэхён всегда шутил, что Юнги как будто готовится к тому, что его будут ругать. — Я люблю тебя, — какого-то черта повторяется Хосок, склонившись чуть ближе. Возможно, он думает, что так его будет лучше слышно или что-то вроде того, но Юнги и так прекрасно его слышит. Хотелось бы не слышать совсем. И волосы эти его еще зеленые… Юнги отрешенно скользит по вылезшим из-под шапочки зеленым прядкам и хочет привычно сказать ему поправить все, но прикусывает язык. Глаза за защитными очками внимательные и совсем не грустные. Только у Юнги грустные. — Зачем ты это говоришь? «Я знаю» — хочется сказать. «Не надо» — хочется попросить. «Перестань» — хочется умолять. «Ты разочаруешься» — хочется заплакать. В Юнги же нет абсолютно ничего, так отчего Хосок вообще все это?.. Музыка в наушнике теряет абсолютный смысл: звучит где-то на фоне все той же трагичной скрипкой, и Юнги моргает, пытаясь избавиться от ощущения песка в глазах. Уводит взгляд и досадно цепляется им за путаницу в проводах ровно между ними. Какой-то совсем романтичный способ разделения этих наушников: один у Юнги, другой у Хосока. Юнги бы никогда не дал никому послушать свою музыку. Слишком личное. — Ты не поверишь, — Хосок слабо улыбается, — Чимин сказал мне настолько правильную вещь, что я никак не могу выкинуть ее из головы. Чимин?.. — Ты в курсе, я знаю. Не то чтобы я когда-то скрывал свои чувства к тебе, но я хочу, чтобы ты хотя бы раз услышал это лично от меня. Чтобы не сомневался. И чтобы я не жалел, что не сказал тебе эти слова раньше, если однажды у меня больше не будет возможности тебе признаться. Звучит страшно. Юнги цепляется за эти слова, тут же подозрительно прищурившись: — Ты что-то задумал? — Нет, — и снова он так невыносимо нежно улыбается, что в груди что-то свербит и чешется, — просто подумал, что лучше я скажу тебе сейчас, чем однажды буду жалеть, что не сделал этого раньше. Я не требую от тебя никакого ответа, — Хосок выдыхает, отвернувшись, — просто говорю. Я люблю тебя. Люблю-люблю-люблю. — Прекрати. — И теперь буду часто это повторять. Чтобы ты не забыл. Вдруг? Я люблю тебя. Очень люблю. Шутит еще стоит. Наушники свои на пальцы наматывает. Нервничает. Юнги чувствует, как у него впервые в жизни вспыхивает лицо.

***

Самое забавное то, что лаборатория их рассчитана человек на тридцать как минимум, но когда очень хочется спрятаться, места банально не находится. А их всего-то пять. Пять против сотни комнат и комнатушек, а Юнги все равно нет-нет, да наткнется на кого-то, точно так же притаившегося. Чимина то есть. Бедный ребенок. Эта мысль всегда самая яркая и болезненная, но сам Чимин явно пытается казаться взрослее, чем он есть на самом деле: улыбается, иногда во время этих улыбок у него дрожит нижняя губа, а иногда весь он в целом. Сейчас он не дрожит, а лишь вскакивает на ноги, испуганно округлив глаза. Книжка падает с его ног на пол, и Юнги только цепляется взглядом за формулы на страничке. Химию учит? Еще и глупый ребенок. Лучше бы… А что лучше бы? В их ситуации как будто и нет ничего, что могло бы быть «лучше». — Прости, — извиняется Чимин, торопливо поднимая книгу, — я не знал, что это не просто пустая комната, сейчас… — Все в порядке, — Юнги медленно качает головой, выставив перед собой ладонь, — она пустая. Сиди. Шагает к окну, распахивает. Раньше они тут устраивали мозговые штурмы всей лабораторией, и это было в некоторой степени даже весело. Наверное, оттого и все эти рядки пустых стульев выглядят серо, холодно и тоскливо. Чимин и правда остается сидеть на месте, нервно отгибая и загибая уголок странички у своей книжки кончиками выглядывающих из-под слишком длинного рукава чужой кофты пальцев. Волосы после сна забавно взъерошены, а нос красный. Плакал или замерз? Юнги смотрит на улицу через распахнутое окно, вздыхает. Воздух холодный, царапающий изнутри не хуже слов Хосока. Те еще и пульсируют в сердце. Никуда не деться. От себя в первую очередь. — Замерз? — вопрос риторический, и Юнги не ждет ответа, а просто закрывает окно. Мог и не открывать вовсе. — Нет, нормально. Врет. Они тут все врут, каждый о своем, и можно было бы сказать, что Чимин просто копирует поведение взрослых, но он все же тоже уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что делает. А он врет. У вранья этого есть объективная причина, и Юнги морщится так, будто ему на язык попало что-то очень кислое и горькое одновременно. Чимин врет потому, что не хочет волновать других, более взрослых, опытных и прочее-прочее-прочее, а рядом нет ни одного Тэхёна, который настучал бы ему по башке и сказал одну и очень важную вещь: его ложь не сделает лучше ни ему, ни другим. Проблема в том, что самому Тэхёну тоже никто не настучал по башке и не сказал то же самое. Наверное, от этого становится так трудно дышать. Ноги еле плетутся, как будто замерз тут все-таки Юнги, а Чимин вскидывает голову, отчего его челка рассыпается по лбу черными прядками, и подбирается. Хлопает глазами, когда к носу прижимается ладонь. — Не лги, — отрывисто то ли ругает, то ли просит Юнги, — если у тебя что-то болит, ты голоден, замерз, боишься, тебе грустно, одиноко — не важно что, просто скажи об этом, — через силу. Как же страшно, что кто-нибудь так же глупо, как Тэхён, покинет Юнги. Он ненавидит привязываться к людям, но, вот же парадокс, только этим по жизни и занимается. — Своей ложью и бравадой ты никому лучше не сделаешь. Просто будь честен, и мы придумаем, как решить проблему, какой бы она ни была. Чимин, возможно, понимает больше нужного, когда слышит эти слова. Наверное, от этого так печально опускает голову, шмыгнув носом. Насморк у него. Заболеет ведь, а рядом все еще ни одного Тэхёна… Впрочем, ответить он ничего не успевает, потому что дверь снова распахивается и в комнату залетает чей-то скромный чих. Точно не Тэхёна — тот лает, а не чихает. Юнги и Чимин одновременно поворачивают голову к входу. Чонгук. Тоже с красным носом, будто они тут вместо лаборатории решили основать свою собственную фабрику Санта-Клаусов, а за его спиной отчего-то как-то особенно хмурый Тэхён. Сердце рвется ему навстречу. Юнги остается на месте. — Шесть, — голос у Тэхёна тоже недовольный. Даже угрожающий. — Двадцать девять, — невозмутимо парирует Чонгук, — ты просто часть забыл со своей рыбьей памятью, мой дорогой эксперимент. А у Чонгука голос хриплый и очень в нос. Тот, что красный и хлюпает. Юнги глядит на него особенно долго, будто от этого сопли потекут в обратном направлении, и приходит к весьма неутешительному выводу: — Ты заболел. Чонгук косит на него взгляд буквально на долю секунды, но при этом еще успевает закатить глаза и тяжело вздохнуть. Тоже, видать, хотели где-нибудь спрятаться, а теперь не хватает только Хосока. Хотя тот своими зелеными антеннами, как самый настоящий инопланетянин, точно скоро их почувствует и принесет себя и на хвосте за собой ворох ненужных Юнги размышлений. — Во-от, — Тэхён складывает руки на груди, — двадцать девять — это даже хуже шести. Ты себе не помогаешь, — замолкает, пожевывая губы. Взгляд его, растерянный, скользит от Юнги к Чимину, обратно, снова к Чимину. Явно не узнает, и, наверное, от этого снова обращается к Чонгуку: — Ты заболел. — Я в порядке. Да у него такой голос, что даже тупой бы понял, что ни черта он не в порядке. Это, наверное, потому, что купался в сугробах в одной толстовке. Юнги каждый раз чувствует себя отвратительно, когда думает об этом: о том, что Чонгук знал, понял и сделал для Тэхёна такой подарок. Первый снег. Юнги бы побоялся тащить его играть в снежки, как это всегда делал Джин, а Чонгук срать хотел на всех. И на себя тоже, судя по всему. Непонятно, какую эмоцию испытывает Юнги из-за этого. Злость и отчаяние, наверное. — Хён, — Чимин закрывает книгу и теперь нервно теребит ее корешок, — у тебя насморк. — У меня на всех вас аллергия. Че вы тут забыли? Хороший вопрос. Юнги его от этого игнорирует: — Температура есть? Тоже хороший вопрос. А еще, наверное, каверзный, оттого и Чонгук его игнорирует в ответ. Либо от того, что это Юнги спросил. И так, и так плохо. — Чон. — Есть, — отвечает за него Тэхён, — явно высокая. Для этого ему, правда, пришлось подойти к Чонгуку настолько вплотную, что сам Юнги, наверное, задохнулся бы сразу, протянуть ладонь к тут же всему сморщившемуся и скривившемуся лицу и серьезно ощупать лоб. Чонгук всем своим видом выдал явное неудовольствие, но никак не прокомментировал — только зажал запястье Тэхёна в ладони и возмутился: — Ты предатель. Я ему битву снежками организую, а он потом сдает меня с поличным. Нет у меня никакой температуры, тут просто жар… Прерывается на чих. Этот чуть более громкий, чем предыдущий, а еще мокрый, со всеми слюнями и соплями, которые благополучно летят Тэхёну в лицо. Чимин и Юнги одновременно кривятся. — Семь, — Тэхён невозмутимо поднимает свободную руку, чтобы стереть с кожи все его выделения и с едва заметной брезгливостью вытереть их о Чонгука. Тот даже не сопротивляется — снова закатывает глаза: — Тридцать, — парирует. — Тем более. Ты заболел. Наверное, они уже раз пятый в сумме это говорят. — Мой организм бунтует против такого большого количества агрессивно настроенных людей на один квадратный метр. — Чонгук, ты идиот? — Я не агрессивно настроен, — возмущенно вставляет Чимин, — это называется «беспокойство». Вот, Юнги-хён, — и поворачивается лицом к Юнги с такой улыбкой, что сразу становится понятно, что ничего хорошего Чимин не поведает, — сказал, что не надо врать, а надо честно сообщать обо всех своих проблемах, какими бы они ни были, чтобы мы вместе могли их решить. И тебя это тоже касается, хён, — снова поворачивается к Чонгуку. — Я начну слушать советы Мина, когда он сам начнет следовать тому, что советует. То есть никогда. Юнги усмехается. Камень в его огород прилетел большой и тяжелый, но что больше смешит, так это то, что слова эти звучат именно от Чонгука. Того, кому на Юнги срать больше всех в этой лаборатории. Будто бы от того, что Юнги поделился с ним своими проблемами, Чонгук побежал бы их решать. О, Чонгук скорее побежал бы их усугублять. — Совершенно тупая позиция, — недовольно комментирует Тэхён, зачем-то снова потянувшись ладонями ко лбу Чонгука. Тот только с тяжестью моргает, шмыгнув носом, и продолжает гундеть таким голосом, будто вот-вот свалится замертво: — Не тупее, чем твое выражение лица, когда он, — кивок в сторону Юнги, — пихает тебе в руки свою визитку. У тебя в комнате целая коллекция их, а ты все равно ни черта не запомнил. Кто из нас еще тупой? — Явно тот, кто пытается отрицать очевидное. У тебя жар и испарина, — Тэхён стирает ее ладонями. Чонгук широко улыбается: — Просто меня в холодный пот бросает от твоего присутствия. Ты же сейчас как кинешься своего друга защищать, от меня ни кусочка не останется. В прошлый раз чуть не покусал меня буквально, я свою руку прямо из твоей пасти вырывал. — Ага, — безразлично кивает Тэхён, — почаще сравнивай Юнги с собаками, и вообще всех конечностей лишишься. Тудум — Напугал, — а Чонгук до того довольно улыбается, будто выиграл в лотерею. В качестве награды, вероятно, будет разбитое сердце Юнги, но конкретно сейчас оно целое и колотится. — И правильно: бойся. Я не люблю, когда ты начинаешь оскорблять всех и вся. То Чимина цыпленком назовешь, то Хосока — Шреком, то Юнги… «Я люблю тебя» — звоном в ушах. Хосока голосом. Он не особо похож на Шрека, но, да, Чонгук не может упустить шанса пошутить, а Чимин, кажется, под боком так улыбается, что вот-вот лицо треснет. И ничего, что Чонгук с Тэхёном ругаются в этот момент. Магия. Так умеет только Чонгук: заставить Тэхёна вывернуть свою пустую память наизнанку и как из волшебного мешочка достать то, чего в нем нет, но всегда есть, если захотеть. — Прекратите, — но все равно приходится вмешаться. Взять себя в руки, собраться, выкинуть из головы эти три паразита из слов «я», «тебя» и «люблю» голосом Хосока, отвести взгляд от Тэхёна, зачем-то сосредоточиться на Чонгуке. Тот и правда выглядит болезненно и измученно, как бы ни пытался доказать обратное. Только тупой не заметит. — Чон, иди в постель. Это не просьба. — О, неужели приказ? Сколько же иронии в его голосе. — Хён… — Чонгук. — Да что?! — он внезапно психует и внезапно на Тэхёна. Юнги даже удивиться не успевает. — Давайте я сам буду решать, что мне делать со своим здоровьем, окей? И это его «окей» звучит до того напряженно, будто бы, если не «окей», ловить им снова Чонгука в морозильной камере. Тогда он, наверное, точно умрет. Облегчение от этой мысли, увы, не приходит. Легко быть, например, самым старшим в группе. Таким был Джин и еще где-то половина сотрудников когда-то, и каждый из них мог бы в этой ситуации воспользоваться своим беспрекословным правом старшего и заставить Чонгука пойти лечиться. А Юнги так не может, как бы зло ни смотрел. Чонгук пошлет его на четыре стороны, если захочет, и получится разве что начать драку и привязать его к постели ремнями. Этот пристукнутый еще и дрыгаться будет до тех пор, пока совсем силы не кончатся. Чимин грустно поджимает губы, что в первую очередь, вероятно, говорит о его большой обеспокоенности состоянием Чонгука. Этот ребенок всегда был особенно привязан именно к нему и Тэхёну. И если привязанность к Тэхёну не удивляет от слова совсем, то к Чонгуку… Наверное, о чем-то это должно говорить. Например, о том, что сам Юнги абсолютно не удался ни как хён, ни как друг, ни как личность вообще. Тлен. Еще больший тлен наступает, когда Тэхён отводит взгляд, а Чонгук вместо того, чтобы оставить его в покое, давит ему на щеку ладонью, не позволяет разрывать зрительный контакт. Когда они смотрят друг на друга, Юнги всегда невольно вспоминает этот поцелуй, который он никогда в жизни не хотел бы видеть, а в итоге посмотрел столько раз, что запомнил до секунды. Убедиться, наверное, в том, что не спит, хотел. Не спит. А Тэхён заглядывает в глаза, беспомощно хмурясь, и такую же беспомощность ощущает Юнги. Он в целом всегда все эмоции делил пополам с Тэхёном, даже когда сам Тэхён не хотел ими ни с кем делиться. Это не та беспомощность, как когда ревнуешь до красной пелены перед глазами, но ничего не можешь сделать, а как когда просто в один момент, как по щелчку пальцев понимаешь: он лишний. Теперь лишний. Это даже не ревность, а просто опустошение. Никак не ощущается. В кончиках пальцев покалывает, и хочется подойти и просто оторвать силой Тэхёна от Чонгука, развести их по разные стороны. С другой стороны весов всегда в такие моменты укладывается тяжелый груз понимания всего и сразу: Чонгук может ему помочь, Чонгук хочет ему помочь и… И Тэхён Чонгука любит. Любит даже тогда, когда совсем не помнит. Поэтому Юнги лишний. Поэтому его злость и ревность не стоят ровным счетом ничего. Поэтому и злиться не получается. Да и не виноват Чонгук в том, что Тэхён любит его, а не Юнги. Кто-то просто недостаточно хорош. Всегда таким был. Рано или поздно это должно было всплыть на поверхность, как бы усердно Тэхён ни старался утопить в Юнги эти мысли. И правда, что такого Хосок нашел в Юнги? Наверное, всепоглощающую ненависть к самому себе. Это же так увлекательно: наблюдать, как человек рушит сам себя от нелюбви к себе же. Хотя Тэхён называл бы это трагичным. Но он и не видит — его взгляд направлен на Чонгука, пока Юнги рушится. Кто-то после такого разрушения возрождается человеком новым и полным сил, а кто-то Юнги: он просто разрушится и просто перестанет существовать. Однажды. Возможно, либо вместе с Тэхёном, либо когда ему уже не нужна будет ничья помощь. Когда Юнги перестанет быть нужным, его личный смысл жизни тоже исчезнет. Что бы на это сказал Хосок? Внезапная мысль. Наверное, что-то нежное. В стиле: «Почему ты так думаешь?» Юнги бы не смог нормально сформулировать, почему именно он так думает, а Хосок все равно назвал бы его глупым. Да как смеет вообще? Юнги хмурится, встряхнув головой. — Тэхён, — его имя всегда было похоже на молитву: произносишь, и дышать легче становится. Сегодня — впервые, когда произносить его действительно сложно, — посидишь с ним? — кивок в сторону Чонгука. Кажется, даже Чонгук удивляется. Настолько удивляется, что отпускает зажатое в его собственной ладони запястье Тэхёна, и его рука просто ложится Чонгуку на плечо. Чуть сжимает. Юнги щурится, прослеживая этот жест, а потом дергано отворачивается. — Конечно, — соглашается за спиной Тэхён. О, Юнги ни секунды не сомневался. — Чонгук, — а это имя произносить просто странно. Не неприятно, а… как будто с поражением. Страшно бороться с тем, кому точно проиграешь, — ты не сможешь никак помочь, если разболеешься еще сильнее. Просто ляг в кровать и лечись. Чонгук молчит, но его молчание тяжелое и явно несогласное. Юнги смотрит в свое отражение в мутном и замызганном слякотью стекле, не узнавая собственный взгляд. Всегда он был таким отстраненным и холодным? Может, Тэхён его не любит потому, что Юнги никогда не мог выразить нормально весь тот спектр эмоций, что буквально бурлит в душе всякий раз, когда их взгляды пересекаются? Тогда почему любит Хосок?.. Опять он. — Пойдем. В этом грязном отражении все равно противно отчетливо видно, как мягко Тэхён касается ладоней Чонгука. Как улыбается ему. Ни черта не помнит, но все равно улыбается так, как никогда не улыбался Юнги. Ха-ха. Идиотизм. Чонгук, кажется, сдается. Кидает в то же грязное отражение взгляд, будто бы хочет дать понять, что прекрасно видит эту неумелую слежку, толкается языком в щеку, чертыхается, хмурится. Как будто лопнет сейчас от негодования, а потом поворачивается к Тэхёну, и есть что-то бесконечно нежное в том, как пораженно опускаются его плечи и как смиренно звучит его голос: — Ладно, пойдем. Будешь мне подушки поправлять и кормить с ложечки? Я не люблю горячее, придется еще и дуть, предупреждаю сразу. — Лучше помолчи, если не хочешь, чтобы я выдул тебе бульон с ложечки прямо в лицо, — совсем мягко угрожает Тэхён, улыбнувшись. — У нас нет бульона, — Чонгук машет на него ладонью, скривившись. — Я сварю, — обещанием. — О нет, ты даже близко не будешь подходить к плите. Твоя задача — сидеть рядом со мной, томно вздыхать, сетуя, как же меня так угораздило заболеть, и печально подносить лекарство. — "Вздыхать и думать про себя: «Когда же черт возьмет тебя!»»"?.. — Я запомнил. Так и запишу: «желает мне смерти». А говорил, что хочешь, чтобы я… Дверь за ними закрывается. Тишина. Юнги не замечает, как опирается ладонями на подоконник, низко опустив голову. Так будет лучше. Для всех лучше. Для Тэхёна в первую очередь, на самом деле. Кто Юнги такой вообще, чтобы мешать? Просто лучший друг. Просто влюбленный лучший друг. В историях, когда такой лучший друг не отступается и прет до самого конца, всячески пытаясь вставить палки в колеса своему сопернику, подставить, очернить и завоевать сердце возлюбленного, конец всегда плохой. Для лучшего друга плохой. Юнги же все-таки не главный герой, да и не то чтобы он хочет бороться. Разве важно вообще, что он чувствует, когда у Тэхёна так красиво сияют глаза рядом с Чонгуком? Наверное, они сияли бы еще красивее, если бы Тэхён Чонгука помнил. Все бы помнил. Вот тогда он был бы самым счастливым на свете. И поэтому можно потерпеть. Не вмешиваться. Помочь. Так называется смирение, да? Как-то слишком тяжело ощущается это смирение. Хосок бы, наверное, начал злиться и сыпать словами любви, лишь бы добиться. Он же всегда такой, что аж навыворот, это Юнги не в ладах со всеми своими чувствами. Как выразить то, что он ощущает настолько, что каждый раз до боли в сердце? Язык просто каменеет. А Хосок сказал: «Я тебя люблю». Насколько сильно его «люблю»? Вдруг ему так же больно? Противная мысль. От себя тоже противно. Почему он вообще думает обо всем этом, когда любовные интриги — последнее, что вообще должно волновать каждого из них? Но ведь волнует. Хосока особенно. Юнги всегда чувствует его взгляд, часто — лопатками. Они не краснеют от смущения, но всегда согреваются, будто бы Хосок умеет передавать свои чувства не только словами или взглядами, но и так — телепатически, чтобы сразу сгореть. Хотелось бы все-таки сгореть. От любви к Тэхёну всегда ужасно холодно. Очень. Юнги трет между собой заледенелые ладони, а потом буквально подлетает на месте от осторожного прикосновения к локтю. Черт, Чимин. Юнги и забыл о том, что не один в комнате. Становится неловко. — Хён… — он осторожно заглядывает в глаза, и приходится собрать все свои силы, чтобы ни одна из слез, собравшихся на радужке, не скатилась по щекам. — Да? — Можно я тебя обниму? Чего? Юнги непонимающе глядит на Чимина сверху вниз. Сам Чимин смущенным не выглядит от слова совсем, хотя ведь часто вспыхивает от слов и фраз совершенно безобидных. Только в глаза серьезно заглядывает и так бледно поджимает губы, что становится похож на самого Юнги в отражении окна. Разрешения он не дает, как и не отказывает, но больше по причине того, что немного впадает в ступор от самого вопроса. Зачем? Зачем вообще его обнимать, он же холодный и ядовитый? Против людей, а не для. Еще одна причина, почему Хосок не может его любить. Это все, наверное, помутнение рассудка на почве ограниченного пространства. Почти стокгольмский синдром — Юнги его просто запугал. Чимин ответа не дожидается, а просто подходит сам и действительно обнимает. Не так, как обнимал, например, Тэхён. Так, как Тэхён обнимает, наверное, не умеет никто: у Юнги сразу аж сердце согревалось. Так Тэхён обнимал его тогда, когда они вновь встретились спустя два года на этой чертовой базе — Юнги прилетел первым рейсом, спустив в унитаз все свои попытки дистанцироваться и жить своей жизнью. Правда в том, что, вероятно, своей жизни у него просто нет, но Чимину это невдомек, вот он и обнимает, наверное, из каких-то своих соображений. Все равно странно тепло. Особенно когда на плечо ложится его острый подбородок, а на лопатки — прохладные ладони. От этого вообще не должно быть тепло, но Юнги как будто выдыхает. Кладет руку Чимину на затылок, чуть взъерошивает в небрежном жесте. — Все в порядке, — зачем-то говорит. — Я восхищаюсь тобой, — зачем-то отвечает Чимин, — тебе так больно, но ты все равно делаешь все, чтобы помочь остальным. Я бы так не смог. Это неправда. Так только Тэхён делает, а Юнги жертвует всем собой только ему в угоду — не остальным. Чимин не прав-не прав-не прав. Хочется вывернуться из объятий, но Юнги зачем-то продолжает стоять. Вспоминает мысленно, куда он дел таблетки от горла, какие стоит достать противовирусные, как бы заставить Чонгука их выпить. Наверное, стоит всучить Тэхёну, а тот уже разберется. Они с Чонгуком там сами во всем разберутся, и никакое вмешательство Юнги им не потребуется. Но таблетки точно нужно найти. Вряд ли Тэхён помнит, где они, и вряд ли Чонгук полезет за ними сам. Идиот. Юнги усмехается. Так странно это. Тэхён говорит, что умер бы вместе с Юнги, Хосок — «я тебя люблю», Чимин — «я тобой восхищаюсь», Чонгук не говорит ничего, но всегда старается заставить Тэхёна вспомнить Юнги, когда они рядом, а Юнги старается этого не замечать, чтобы не признавать очевидный факт: Чонгуку тоже не все равно. Никому не все равно. Один только Юнги отчего-то всякий раз пытается найти в себе что-то кроме огромной пустой дыры. Черной и беспросветной. Разве есть в нем что-то, чтобы люди говорили так? — Не грусти, пожалуйста, хён. Наверное, разве что слезы. Юнги с дрожащим вздохом их сдерживает и плотнее прижимает лицо Чимина к своему плечу, чтобы, не дай бог, не увидел. Глупый ребенок, нашел кого утешать. Хотя Тэхён, наверное, сказал бы, что утешение требуется каждому. Или Хосок. Да, Хосок точно бы сказал так. И назвал бы глупым. Юнги и правда себя таким чувствует.