Пять требований

В дни, когда Чонгук заболевал достаточно сильно, чтобы лежать в постели и совсем ничего не делать, кроме как температурить и видеть самые бредовые на свете сны, мама всегда брала отгул на работе, чтобы сидеть рядом у кровати и лечить-лечить-лечить: носить чай или молоко с медом, менять тряпочки на лбу, прям как в фильмах, поить таблетками и просто гладить по макушке, и последнее всегда казалось самым действенным болеутоляющим: сразу становилось хорошо. Наверное, именно поэтому болеть Чонгук не любит. Не потому, что ему не нравилась забота мамы, вовсе нет. Наоборот, слишком нравилась. Оттого и, когда сам Чонгук стал уже достаточно взрослым, чтобы около него не надо было сидеть днями и ночами в страхе, что он угорит или захлебнется в соплях, отгулы мама брать перестала. Ну а Чонгуку разонравилось болеть — стало противно, оттого он и начал просто игнорировать симптомы любой болезни, закидываясь таблетками, но никогда не соблюдая постельный режим. В таких случаях простуда, грипп или что-то другое, схватившее болью за горло, просто расступались перед его непроходимым упрямством, собирали вирусы в чемоданчик и, грустно вздохнув, сваливали. Постельный режим соблюдать все-таки приходится. Утренняя порция таблеток не помогла от слова совсем, к обеду стало колотить, а потом нарисовался Мин со своим «Тэхён, посидишь с ним?» Чонгук не хочет, чтобы Тэхён с ним сидел. А Тэхён сидит. Он сидит всякий раз, когда Чонгук, очухиваясь от очередного бредового сна, поднимает свои тяжеленные веки. Приятное чувство. На самого Тэхёна смотреть скорее неприятно — сразу вспышками перед глазами его бледное лицо и дрожащие слезы в глазах. Когда они покатились по щекам, мир на мгновение замер. Чонгук даже не думал, что ему однажды будет так больно смотреть на то, как кто-то плачет. Тем более Тэхён. Кошмар какой-то. Кошмары теперь в целом захаживают как к себе домой, особенно когда температура снова поднимается, и Чонгук не замечает, как ворочается на постели, тревожно рассматривая вереницу из смешанных воспоминаний: то Тэхён в крови, то его бледные губы и плотно сомкнутые веки, то его же глаза за мгновение до чертового поцелуя. Потом глаза сомкнулись, а Чонгук зачем-то запомнил, как дрожали ресницы Тэхёна и прерывалось дыхание. Смущался или боялся. Или и то, и то? В тех же кошмарах слезы Тэхёна вмиг могли обернуться кровавыми или хрустальными — неважно, и то, и то ужасно страшно. В последнем случае Тэхён каменел сам, а потом рассыпался в руках Чонгука хрустальной стружкой, тут же смешиваясь со снегом, как бы тот ни кричал и ни умолял не исчезать. В иных бредовых снах Тэхён шептал ему с этой дурацкой койки, на которую его уложили, чтобы попытаться спасти жизнь, что это Чонгук во всем виноват, в других — кричал, в последних — громко и осуждающе смотрел ровно перед тем, как отправиться за стены и не вернуться. — Тэхён! — Все хорошо, тише-тише. Я здесь. Тш-ш. Спокойнее от его слов не становилось, но становилось противно от самого себя, когда, с трудом отогнав от себя кошмар, Чонгук осознавал себя лежащим во влажной от пота постели и сжимающим ладонь Тэхёна с такой силой, что последний морщился и кидал явно непонимающие взгляды. И все равно ведь сидел. И руку не отнимал. Кажется тупостью то, что Юнги все-таки заставил Тэхёна следить за Чонгуком. Какой в этом толк, если сам Тэхён ничего не помнит? В общем-то, бредовых снов было много, и все они заканчивались одинаково плохо — Тэхён растворялся, погибал, рассыпался, просто исчезал и всегда с жутким разочарованием в глазах. Чонгук всегда просыпался с шумным вздохом, смутно осознавая себя в пространстве, а Тэхён стирал ему с лица пот ладонью, в которую-то Чонгук потом и вцеплялся. Он был рядом, даже когда Чонгук просыпался по ночам, и, если вдруг температура позволяла мыслить трезво, всегда хотелось задать вопрос: «Какого черта?» Какого черта ты тут сидишь и спишь у моей кровати? Вали к себе и не мешай мне вариться в своих кошмарах! Стул же все-таки очень неудобный. Одной из ночей Чонгук сдуру пытается перетащить Тэхёна на кровать, и тот сам пугается не хуже Чонгука от его кошмаров, когда просыпается и видит над собой бледное лицо с красными глазами и очень хмурыми бровями. — Ты кто такой?! Больно. Даже не то, что Тэхён отпихнул его в диком ужасе и отшатнулся, а просто отчего-то неясного, чему Чонгук то ли в силу болезни, то ли в силу собственного упрямства не хочет давать названия. А вдруг приживется, если назовет? Пришлось нашептывать что-то еще более бредовое, чем все кошмары, которые он успел посмотреть бесплатно, без смс и регистрации. — Тихо-тихо, — горло сжалось от боли, отчего голос вышел натуженным и жутко хриплым, — на кровать ложись, зачем ты на стуле спишь, глупый? Не понравилось то, с какой интонацией прозвучало это «глупый». Смотри мне в глаза. Кажется, Чонгук шептал вслух, раз Тэхён так мягко смеялся. — Сначала открой их. Мама всегда говорила, что Чонгук становится особенно вредным и капризным, когда заболевает, и это ощущается в полной мере только сейчас. Хочется, чтобы Тэхён свалил нахуй отсюда и не видел Чонгука в таком состоянии; хочется, чтобы сидел рядом и не убирал прохладную ладонь со лба; хочется, чтобы он заткнулся и перестал шептать абсолютно бессмысленные и абсурдно успокаивающие слова; хочется, чтобы назвал по имени и сказал, что Чонгук ни в чем не виноват, попросил жить и больше не плакал и не задыхался. Хочется не болеть больше и хочется лежать так вечность и никогда не вставать. Наверное, Чимин чувствовал себя совершенно иначе: благодарно, счастливо, радостно. Чонгуку не радостно — Чонгуку хочется вцепиться зубами в Мин Юнги и спросить, какого черта они посадили рядом с ним Тэхёна? Какого черта от этого так, блять, хорошо? — Ты ел? Утром очередного дня горло все еще хрипит, но в целом становится уже значительно лучше. Чонгук греет постель лопатками и смутно глядит на заволоченное тучами небо за окном: снега нет. Только серо, сыро и очень промозгло, даже в комнате. Пакостливые остатки дождя стекают по стеклу грязными разводами, тучи клубятся и как будто вот-вот загремят, а в голове впервые действительно что-то проясняется, и мысли уже не скачут, окаянные, так хаотично. Воспоминания о самых тяжелых днях температуры мутные, приятные и выбешивающие до трясучки: то лицо Юнги во всей этой пелене хмуро склоняется над изголовьем и что-то рассматривает в лице Чонгука, то Хосок гремит тарелками под боком, то Чимин взволнованно ходит глазами по постели, но, благо, не топает, а просто волнуется. Холодная ладонь Тэхёна в собственной ладони, на лбу, щеках, пальцы в волосах, невнятный шепот — самое приятное воспоминание. От него становится тихо и спокойно. Тэхён ему и правда дул на ложку, а потом еще ругался, когда пытался затолкать ее в Чонгука, кажется, приговаривая, что-то в стиле: «Я, блять, даже не знаю, кто ты, так что открой рот, пока я не психанул и не вылил это все на тебя, мне же не будет жалко. Чонгук!» Или это был один из бредовых снов? Ни черта не понятно. Сколько дней он бредил, даже представлять страшно, и, наверное, примерно то же самое чувствует Тэхён, когда из раза в раз понимает, что все забыл. Сколько прошло времени? Сколько тут сидит Тэхён? Какого черта он не уходит? — Не помню, — спокойно звучит в ответ, — но раз не голоден, то, полагаю, ел. Ты как себя чувствуешь? В глаза Тэхён не смотрит, и Чонгук не понимает, что чувствует из-за этого: то ли досаду, то ли облегчение. Кажется, если все-таки взглянет, Чонгук сам развалится, потому что страшно, что там опять будут слезы, а Чонгук ничего не сможет с этим сделать. Какого черта так больно? На тумбочке оказывается листок с весьма интересным содержанием. Посланием. Пожеланием. Жаль, что не пойти куда подальше. Тэхён его сам протягивает Чонгуку, когда замечает его взгляд, и пожимает плечами при этом. Тэхён, если ты ничего не помнишь, не пугайся, пожалуйста. И никуда не уходи. Посиди с Чонгуком. На тумбочке лекарства, и там прописано, в какое время нужно принимать таблетки. Просто сверься с часами (на стене) и дай ему, если нужно. Если спит, растолкай. Чонгук, если ты наконец-то очухался, не смей вставать. И все забавным, идеально ровным почерком Юнги. Тупость какая-то. Чонгук отбрасывает листок на тумбочку, трет ладонями лицо, вытирая противный пот. Температуры как будто больше нет, но горло все еще дерет, а нос вообще заложен. Приходится дышать ртом. Жаль, ему его не заткнули, так хоть бы задохнулся. Футболка мокрая насквозь и липнет к спине, по ней же ползет холодный воздух комнаты, стоит только выпрямиться и откинуть одеяло в сторону. В этот же момент в грудь упирается ладонь Тэхёна и давит-давит. — Лежи, — голос его спокоен, как чертова морская гладь, — сам же только что прочитал написанное. Ты выглядишь как труп. Лежи, — повторяет с нажимом, когда Чонгук продолжает сопротивляться. — Не хочу я лежать. — Чонгук, — Тэхён настойчиво заглядывает в глаза, — я ни черта не понимаю и не помню, поэтому очень тебя прошу: не нервируй меня еще больше и ляг обратно. Скоро придет тот парень, который написал записку. Он заходил минут пять назад и сказал, что вернется. Тогда тем более надо валить. Или прятаться в одеялах и подушках. Тэхён, наверное, на крыльях своей широкой души еще и поправлял их. Сейчас — только одеяло, когда Чонгук, недовольно цокнув языком, все-таки укладывается обратно. Тут же закашливается. Ауч. Это больно. Впрочем, не более, чем видеть, как Тэхён… Тэхён гладит его по груди ладонью. Легче от этого ни черта не становится, потому что Тэхён все еще не панацея, а Чонгук едва ли не прощается со своими легкими, когда явно пытается выкашлять их вместе и с чем-то ядовитым, острым и презрительным ко всему миру. Так, может, подобреет. Слабо в это верится. — Тебе что-нибудь нужно? Воды? Чай? Не холодно? Ему хочется перестать болеть, чтобы Тэхён все вспомнил, люди перестали жрать друг друга, Мин Юнги взглядами — лично Чонгука, чтобы Чимин нашел своих родителей, а Хосок побрился налысо. Но это, наверное, слишком сложные запросы для вселенной, поэтому Чонгук, так и не выкашляв легкие, хрипло выдыхает, вдыхает, проверяя, не умрет ли он от того, что просто заговорит, а потом слишком вымученно признается: — Кукурузных палочек. Очень хочется. Дома у него, наверное, все его запасы уже растащили инфицированные. Хотя они, конечно, палочки не жрут. Ну и славно, Чонгуку больше достанется, когда вернется. Если вернется. — У вас есть кукурузные палочки? — Тэхён, кажется, удивляется. Чонгук вымученно улыбается: — Нет конечно. Потом поворачивает голову на подушке в сторону Тэхёна: сидит в хмурой и как будто немного печальной задумчивости. Волосы собраны в слабый хвостик на затылке — до того отрасли, глаза усталые и привычно темные, а ладони… Ладонь Тэхёна Чонгук с такой же хмурой задумчивостью подцепляет своей. Холодная. — Иди сюда, — просит, крепко зажмурившись. Заразить его, что ли? Чтобы было неповадно сидеть около больных. Тэхён пересаживается со стула на кровать, потом склоняется ниже, а Чонгук перекладывает ладонь ему на плечо и сжимает. Шрам ощущается под тканью толстовки бугристыми неровными линиями. Чонгук прослеживает его большим пальцем, нахмурившись. И что он вообще творит? — Мое первое требование, — говорить все еще больно, — смотри только на меня, — Чонгук поднимает взгляд с плеча Тэхёна и всматривается в его настороженные глаза. Родинка в межресничье все еще кажется абсолютно нелогичной и неправильной. Под подушечкой большого пальца ее не видно, но зато кожей можно почувствовать, какой теплый Тэхён. Весь, кроме ладоней. — Второе: слушай только меня. Третье: говори только со мной. Четвертое: думай только обо мне. Снова хочется закашляться. — Ты же болеешь, — Тэхён прикрывает глаза, вздохнув, и предпочитает игнорировать все эти глупые требования, — лежи и не болтай много. Твой голос звучит так, будто ты скончаешься с секунды на секунду. Чонгук хмыкает. Пальцы собирают родинки на лице Тэхёна, соединяя их в импровизированные линии, и становится как-то особенно хорошо. Редко так бывает. Кажется, когда-то Чонгук обещал себе, что не будет больше трогать Тэхёна без разрешения, а потом только и делал, что трогал-трогал-трогал. Странно это: никогда не относился к тому типу людей, что сначала делают, а потом думают. Сейчас — только и делает, что совсем не думает. Тэхён никогда не отталкивает. Он даже не хмурится и не морщится, как, например, может сделать, если Хосок внезапно потреплет по волосам или Юнги потянется своими пальцами к лицу. Тэхён никогда не отталкивает. Ужасно. Лучше бы дрался и кусался. — Почему ты не задаешь вопросов? — Потому что не уверен в том, что хочу знать на них ответ, — Тэхён отводит взгляд. Потом спохватывается, кажется, снова в глаза Чонгука заглядывает. — Я не знаю, сколько ты болеешь, но… от того, что я тут, возникает ощущение, что все нормально. Что я ничего не забываю. Что не… бесполезен. Не хочу ничего знать. Замолкает на долю секунды. — …Мне и так хорошо. Чонгук морщится, как от боли, и притягивает Тэхёна к себе. Его лоб тоже горячий, но не как от температуры, ложится на грудь, а руки, упершиеся в кровать по бокам, дрожат пару секунд прежде, чем расслабиться. Юнги придет и начнет ругаться, что Чонгук перетащил Тэхёна в кровать к заразному, но Тэхён… не выглядит недовольным. Скорее умиротворенным. Дышит и сжимает простыню пальцами. Не отстраняется. Пальцы перебирают его чуть влажные, видимо, после душа волосы, нагло распустив хвостик. Потолок перед глазами белый, за окном серо, в душе что-то непонятное и черное. Прям как глаза Тэхёна, его волосы и, возможно, раны, позабытые и оттого сгнившие. Чонгук не понимает, что конкретно пытается вылечить. Не понимает, нужно ли лечить, когда все так… спокойно. Если Тэхёну, чтобы всегда быть таким умиротворенным, надо ничего не вспоминать, Чонгук не уверен, что сможет заставить. Не уверен, что хочет. Не уверен, что так правильно. Наверное, поэтому и так горько.

***

Чонгук не уверен в том, что собирается сделать, на двести процентов. Даже, возможно, на все пятьсот, с учетом того, что обычно имеется только сто. Быть неуверенным в собственных идеях — состояние неприятное, непривычное и раздражающее. Он вообще никогда в себе не сомневался, а потом появился Тэхён. Конец. Ха. Вот так рождаются комплексы и неуверенность в себе. В полной мере беспомощным Чонгук себя ощущал пока что только три раза в жизни, и все три из-за гребаного Ким Тэхёна. Впервые, когда Тэхён завалился в крови в лабораторию, повиснув на Юнги; второй раз, когда Тэхён вспомнил Джина и так горько плакал, что у Чонгука у самого в глазах от бессилия повело; третий, когда Тэхён настойчиво просил Юнги поискать кукурузных палочек. Болел Чонгук все-таки долго, палочки ему никто не нашел, а у Юнги еще и глаз из-за них начал дергаться. Хоть что-то хорошее. Первая полноценная суббота с момента, как он наконец-то выздоровел, омрачается собственным ощущением чего-то нехорошего. Вроде здоров, а как будто все еще болен. Болит где-то внутри, не сильно, но глухо и настойчиво. Так, что не скрючиваешься, но и не можешь не обращать внимания. Тэхён идет так близко, что касается своими пальцами пальцев Чонгука, и молчит. Надо с ним разговаривать, а хочется просто сесть рядом и молча напитаться от него чем-то. Хорошим чем-то, Тэхён — редкостная находка для таких, как Чонгук, в ком ничего хорошего нет, но кто с удовольствием выкачивает это хорошее из других. — Куда мы идем? — Рушить твою психику, — мрачно отвечает Чонгук, — или мою, — еще более мрачно. Взгляд у Тэхёна настороженный, но не напуганный. За это утро он уже успел вспомнить имя Чонгука, что Чонгук однажды чуть не заморозил себя в камере, как он где-то полгода назад бесился с того, что Тэхён не позволял ему облить Хосока кислотой для профилактики, и еще с полсотни ненужных мелочей вроде того, что Чонгук терпеть не может, когда его перебивают, обожает дурацкие кукурузные палочки и вообще уже давненько не бегал и не орал вокруг лаборатории. А он и правда давно не бегал и не орал. Сейчас уже точно не поможет. — И ты думаешь, что я после твоего ответа безропотно пойду за тобой? Чонгук слабо улыбается. Поворачивается лицом к Тэхёну, недолго всматривается в его насмешливо прищуренные глаза. Настроение у него с утра какое-то поразительно хорошее. Такие дни обычно всегда получаются чуть краше, чем обычно. Ладони привычно холодные и привычно не отталкивают. Чонгук когда-нибудь снова поклянется себе не трогать Тэхёна без повода и без разрешения, а пока цепляет его руку и переплетает пальцы, сжав в кулак. Теперь не отцепится. — Не то чтобы ты сможешь теперь куда-то сбежать. — Это слабо похоже на угрозу, — Тэхён тоже улыбается. Он часто стал так улыбаться вместо привычной хмурости, и это главный звоночек о том, что Чонгук расслабился. А он, возможно, и правда расслабился. Сцепленные в кулак ладони прижимаются к горячим губам. Шумно заталкивается воздух в грудь. Сердце неприятно бьется в ушах, пульсирует, а Тэхён глядит таким темным и внимательным взглядом на то, как Чонгук целует их руки, что становится щекотно в груди. — Что ты делаешь? Если бы только Чонгук знал. Дверь в лабораторную открывается внезапно, с присущим ей шорохом, а сам Юнги выглядывает из-за этой двери шумно. Тэхён вздрагивает от неожиданности. Приходится опустить их руки. Взгляд у Юнги ожидаемо прищуренный и недовольный в то мгновение, когда опускается к их сцепленным рукам, но после… он как будто сдерживает себя и смиряется. Не в первый раз так делает, но каждый раз, если честно, удивляет. Чонгук вопросительно выгибает бровь. — О, ты тут, — Юнги, впрочем, говорит без энтузиазма, — мне нужна помощь… — пауза. — sgRNA гидролизируются в липидных наночастицах. Тяжело ему, видимо, признаваться в том, что он не справляется один: каменеет весь, опустив руки по швам, будто Чонгук его сейчас на смех поднимет. Но Чонгук только лишь недовольно выгибает брови. Ну, то есть намекает на то, что он занят. Очень занят. Тэхён рядом переминается с ноги на ногу, явно заинтересованно рассматривая Юнги. Не узнает, наверное. Точно не узнает. — Я занят. Опять эти его уловки, чтобы не дать ему общаться с Тэхёном? Вроде обо всем же договорились. Юнги поджимает губы, опустив взгляд в пол: — Я знаю, — покусывает губы, — это ненадолго. Возьми Тэхёна с собой, если нужно. Я не специально, — потом добавляет, помолчав: — Не могу стабилизировать. Так уж ли не специально? Слабо верится. Чонгук закатывает глаза прежде, чем все-таки сдаться и шагнуть в лабораторную. Тэхён, конечно же, тут же идет за ним, и хочется оставить его за дверью так же сильно, как и не хочется оставлять вообще. Приходится делать выбор. Плечи устало опускаются. Вероятность того, что Тэхён забудет их, небольшая, потому что прошло недостаточно много времени, так что… вдруг прокатит? — Тэ, — Чонгук торопливо поворачивается к нему лицом, — не трогай ничего и просто постой на месте. Я постараюсь быстро. Думай обо мне, помнишь? Ни о чем больше не думай, только обо мне. И смотри на меня. — Хорошо, — не спорит. Вероятно, понимает, насколько опасно вообще вот так запускать его в лабораторную. Не сопротивляется, когда Чонгук протягивает ему шапочку, очки и халат, перчатки, безропотно надевает все, а потом еще любопытно оглядывается, рассматривая комнату изнутри. Чонгук подталкивает его к шкафу с записями, подальше от столов с образцами, а сам поворачивается к Юнги: тот уставился в планшет, водя по экрану пальцем. — Показывай. Юнги молча переключил данные на графики гидролиза. — Это кинетика за семьдесят два часа. В физрастворе потеря сорок процентов липидной массы. В сыворотке уже семьдесят. Чонгук хмуро уставился на кривые графики, сложив руки на груди. Чуть склонился над планшетом: — Покажи хроматограмму. Вот бы Юнги всегда был таким же послушным — глупые мечты. Возможно, Юнги просто понимает, что в лаборатории не стоит перечить Чонгуку. Вдруг тот и правда начнет синтезировать кислоту из слюны? В детстве он мечтал научиться, а сейчас мрачно сетует, что так и не смог, и приближает участок масс-спектра с пиками продуктов распада, растянув пальцы по экрану: — Разрушаются в первую очередь эфирные связи в катионных липидах. Что добавлял для стабилизации? Юнги поджимает губы, будто все-таки больше недовольный ситуацией, и открывает протокол формулировок: — Пробовал PEG-липид — два процента, холестерин до тридцати пяти процентов. Не помогло. Взгляд покосился на Тэхёна: тот перекатывался с носка на пятку и обратно, крутя головой по сторонам. Точно не о Чонгуке думает. Чонгук тоже думает не о том — аж болью отдает от не тех мыслей. Ладонь прижимается к виску, но к очагу боли не проникает, и дело даже не в гидролизе и наночастицах — Чонгука в целом уже никакая вакцина не спасет, он знает, но продолжает барахтаться и пытаться спастись. — Замени катионный липид на структуру с простой эфирной связью и увеличь долю PEG-липида до пяти процентов. И бери его с длинной цепью — это создаст плотный стерический барьер. Он отметил на схеме молекулы ключевые изменения. Юнги дернулся к столу за блокнотом — зашебуршал карандаш по бумаге. Чонгук ненадолго замолчал, лениво разглядывая свои руки, чтобы дать время записать все его гениальные мысли. Когда Юнги, закончив, поднял взгляд, молча намекая на продолжение, Чонгук прикрыл глаза с тяжелым вздохом и отвернулся. Тэхён бы точно раздал свои советы с гораздо большей охотой — ему нравилось помогать. — Попробуй добавить в буфер один мМ ЭДТА и переходи на цитратный буфер вместо фосфатного, у него стабильнее рН. И не то чтобы все, над чем он сейчас так трясется, это большая проблема, с которой Юнги совсем не справился бы один, но, вероятно, он просто чувствует себя неуверенным, когда рядом нет Тэхёна, который подхватил бы его на любом сложном моменте. Есть за Юнги такой грешок, и Чонгуку иногда жаль этот грешок. Тяжело, наверное, настолько не любить себя и быть неуверенным в своих способностях. Потому что Мин Юнги — кто угодно, но не тупой. Как бы ни тяжело было это признавать. — И начни с ускоренного теста при сорока градусах, — Чонгук, справедливо рассудив, что больше от него и не требуется, принимается стягивать с головы шапочку — мог и не надевать. — Если за сутки в агрессивных условиях потери будут меньше пятнадцати процентов, значит, движешься в верном направлении. Хотя они и так уже по сотню раз начинали с начала, а ведь каждый раз думали, что точно верное направление. Его, возможно, и вовсе нет. Противная мысль. Чонгук скривился и, не сдержавшись, все же добавляет: — Ерунда полная. — Спасибо, что напомнил о моей никчемности, — тут же пресно реагирует Юнги. Ого. Что-то новенькое. Чонгук удивленно к нему оборачивается: — Дело не в твоей никчемности, — стянув с себя перчатки, тут же откладывает их в сторону. Приподнимает очки: — Дело в твоей неуверенности. Ты мог бы додуматься до этого сам, но не стал париться. Теперь удивляется Юнги: — Ты меня опять унизить попытался или подбодрить? — голос его, впрочем, все еще звучит совершенно сухо и пресно. — Да можешь как хочешь думать, — Чонгук отходит от стола. — Все? Или мне надо проследить еще за тем, как у тебя все получится? Не, ну мало ли. Вдруг Юнги хочет на самом деле показать, какой он умный и умелый? Похвастаться способностями, так сказать. Хосок отвлекается от бесцельного залипания в экран смартфона, чтобы хмуро посмотреть на обоих через смешные защитные очки, а потом закатывает глаза: — Могли бы уже перестать сраться. Спасибо, Чонгук. Да господи. Чонгук отмахивается. — Спасибо, — Юнги говорит гораздо тише. Что началось вообще? Надо сваливать, однозначно. Что там Тэхён делает? В этот момент раздается грохот. Ладно, не грохот, а скорее глухой стук чего-то не особо твердого, упавшего на пол. Впрочем, этот грохот все равно заставляет сердце уйти в пятки. Чонгук резко оборачивается. Точно так же оборачиваются в целом все, кто есть в лабораторной, и, кажется, у Юнги замирает дыхание на испуганном полувздохе. Тэхён стоит. В плане прям просто стоит. Целый, невредимый, напротив того же самого шкафа, у которого Чонгук попросил его остаться. От сердца отлегает. Дверцы шкафа распахнуты, и это немного удивляет: Тэхён вряд ли стал бы просто так шариться по записям об экспериментах, разработках и прочем. Один из таких бесчисленных научных трудов в твердом переплете валяется прямо у его ног, а сам Тэхён… поднимает голову и глядит на Чонгука до того растерянно, что к сердцу снова прилегает. Все-таки забыл. Чонгук поджимает губы. Да будь проклят Мин Юнги с этими его просьбами о помощи! — Ну и че встал? — недовольно шагает ближе. Присаживается на корточки, коротко скользнув взглядом по упавшей… диссертации? Или что это вообще? Это из-за нее он все забыл? — Это что? — поворачивается к Юнги Чонгук, махнув сомнительным научным достоянием. Юнги щурится, ступая ближе. Берет в руки, немного полистывает. — Похоже на описание разработок Джина и Тэхёна, которыми они занимались до того, как началась эпидемия. Сердце пропускает удар. Тэхён все еще молчит и все еще растерянно всматривается в толстоватый сборник скупых описаний опытов и гипотез, бледный и как будто напуганный. Чонгук встает на ноги. Осторожно касается костяшками пальцев его щеки. Холодная. Он весь какой-то холодный, взъерошенный, с остатками ужаса в неузнавающе хлопающих глазах. — Ну ты чего так перепугался? — голос невольно проседает. — Давай, — поворачивает Тэхёна за плечи к выходу, — пошли отсюда. Здешние стены явно плохо на тебя влияют. — Как тебя зовут? — Мин, положи это, — Чонгук стреляет взглядом в книжку в руках Юнги, — на мой стол. Пойдем, Тэ. Давай-давай. Сердце очень неприятно колотится, а лопатки холодит еще более неприятными взглядами. Наверное, Юнги захлебнулся ревностью или чем-то вроде того. Отчего Тэхён так испугался собственных разработок? Его и Джина разработок. Какое же чертовски неприятное предчувствие. Тэхён больше не задает вопросов и молча шагает за Чонгуком по коридорам, не переставая озираться. Явно пытается подметить изменения, но их в целом не то чтобы было очень много: где-то стало пыльнее и грязнее, какие-то комнаты закрыты и больше просто не используются, разве что пейзаж за окном немного меняется, но сегодня он вновь отвратительно серый, унылый и сморщенный, будто вот-вот харкнет дождем. Как и четыре с половиной месяца назад. Наверное, поэтому так неспокойно. Чонгук сам тревожно всматривается в тучи на небе, ненадолго прикипев взглядом к грязному стеклу. В ладони наконец-то согревается ладонь Тэхёна, пока он сам с молчаливым недоумением рассматривает их сцепленные руки. Впрочем, не пытается расцепить — просто поднимает взгляд на Чонгука: — Так как тебя зовут? Тяжелый вздох. Чонгук сглатывает ком в горле, невольно приосанившись на короткое мгновение, но быстро спохватывается и выпрямляется. Воистину, в такую погоду совсем не хочется ничего делать. Лечь бы и просто молча страдать в потолок. Хотя страдания — это больше по части Юнги, а Чонгук таким никогда не занимался и не будет. — Мое первое требование, — внимательно всматривается в глаза Тэхёна, чуть придвинувшись, — смотри только на меня. Второе: слушай только меня. Третье: говори только со мной. Четвертое: думай только обо мне. Наверное, однажды Чонгук сойдет с ума повторять одно и то же, а пока каким-то чудесным образом держится. В прямом смысле: за Тэхёна. Или Тэхён держит: его ладонь и правда цепляется за плечо, как будто он прекрасно чувствует то, как сильно устал Чонгук. От всего и разом. Хочется обратно в постель и никогда не вставать. Хочется, чтобы Тэхён никогда не смотрел так напуганно и грустно, как в тот чертов снежный день. Чонгук вспоминает его и каждый раз идет мелкой дрожью от ужаса. Не хочется думать о том, что его благие намерения оборачиваются страданиями других, но иначе не получается. Он же всегда от этого считался эгоистом, потому что не особо заботился о чужих чувствах. Тогда отчего за Тэхёна так больно? Пусть не болит. Не боли-не боли-не боли. У кого угодно боли: у собачки, у кошечки, у чертового Мин Юнги, он с болью на «ты», а у Чонгука — не надо. Не надо-не надо-не надо… — Ты так и не ответил, как тебя зовут. — И не отвечу. — Почему? — Потому что я мудак, каких поискать надо, и сейчас буду издеваться над твоим жутким недугом. Помнишь, как мы неделю назад подрались? Сейчас опять подеремся. Надо переставать думать и вытаскивать уже Тэхёна за собой в настоящее со всем его багажом прошлого. Чтобы он вспомнил хотя бы какую-то мелочь, а не оставался таким белым и чистым листом. — Я ни с кем не дерусь. — Ой ли, — Чонгук морщится, — ты еще скажи, что в детстве не устраивал бойни с мальчишками. Тэхён машет ладонью, нахмурившись: — Это было в детстве, поэтому не считается. Сейчас я предпочитаю решать конфликты словами. — Ври больше. Все, что ты предпочитаешь делать, мой дорогой эксперимент, это молчать в тряпочку, а потом пугать до усрачки. Честное слово, лучше бы ты устроил драку. Дверь рубки нависает, тревожно белая, и Чонгук не помнит, когда в последний раз туда заходил. Кажется, четыре с половиной месяца назад: Мин Юнги тогда разбил ему нос, а Хосок оттаскивал его потом, яростно пытаясь успокоить. Чонгук не помнит, как сам сдержался, чтобы не ударить в ответ. Отрезвило только то, что он бы и правда Юнги что-нибудь сломал. И усугубил бы ситуацию пуще прежнего. В рубке все остается неизменным: какие-то бумажки на столе, которые Чонгук сотню раз перебрал в поисках какой-то зацепки до того, как ему смачно зарядили в нос; экраны с камер, много-много, и два из них с помехами и навсегда вышедшие из строя. Чонгук не понимает, на черта им до сих пор камеры, а Хосок упирается и говорит, что по ним можно будет найти Тэхёна, если потеряется. Тэхён не теряется, а камеры все еще жрут электроэнергию. Чонгук даже невольно всматривается в один из небольших экранчиков, где прекрасно видно, как Чимин развалился на диване, вчитываясь в какую-то из книжек, явно стащенную с полки Чонгука. Не химия — уже хорошо. Окна задернуты шторами и тускло светит лампочка. На полу уже давно засохшая капля крови, тоже из носа Чонгука, и лежит опрокинутый на пол стул. Тэхён его поднимает, удивленно выгнув брови: — У меня есть подозрение, что тут кого-то поколотили. Меня — застревает комом в горле. — Чего тут только не было, — Чонгук закрывает дверь, заглушая мысли хлопком. Подходит к окну, распахивает. Холодный воздух размывает спертость и затхлость в помещении, Тэхён ежится от промозглого ветра и, кажется, оборачивается в поисках чего-то теплого. Чонгук снова прикипает взглядом к двум неработающим экранам на компьютере. В день Х они работали, но ни черта это не помогло, потому что пустое поле никак не вяжется с машиной Намджуна или кем угодно, кто мог приехать вместо него. Страшно думать о том, что их вывели из строя, чтобы на камеру не попали кадры того, что именно сделали с Тэхёном. Чонгук даже не уверен в том, что действительно хочет это увидеть. А с другой стороны, если бы Тэхён увидел сам, вспомнил бы? Плакал бы, наверное. Чонгук сглатывает. Оборачивается к Тэхёну. Собственные мысли собирать трудно, потому что они никак не хотят течь в верном направлении. Предчувствие чего-то нехорошего холодит затылок, идут неприятной рябью помехи на экранах сломанных камер. Что же все-таки произошло в тот день? Чего так боится Тэхён? Почему так отреагировал на смерть Джина? Что он тогда вспомнил? Как ему… помочь? Иногда Чонгуку кажется, что все, что он делает, это провоцирует, но не добивается никакого результата. Отыгрывается на Тэхёне за его невыносимое поведение в первые месяцы, потом с ним же реализует свои странные, не к месту желания. Зачем он сейчас привел его сюда? Тэхёну явно не по себе: оглядывается по сторонам, становясь все более и более хмурым. Не нервный и дерганный, как четыре с половиной месяца назад, а просто напряженный. Чонгук бы хотел вернуться назад во времени и сделать все иначе: остановить, схватить за руку, спросить, докопаться. Не пустить. Господи, почему нельзя было просто никуда его не отпускать? Почему-почему-почему? Почему он вообще все это испытывает? Дурацкий Ким Тэхён. — Зачем мы здесь? — Хочу напомнить тебе о том, как ты поматросил меня и бросил, — выходит с какой-то сожалеющей усмешкой. Тэхён недоуменно выгибает бровь: — Че ты несешь? — Правду несу, — легко пожимает плечами Чонгук, — воспользовался моей безотказностью. Я тебе завтраки, обеды, ужины готовил, заботился о твоем здоровье, чтобы ты не уставал, не перерабатывал, отправлял по ночам спать, выслушивал все твои бредовые идеи, смешил, утешал, а ты, неблагодарный, просто воспользовался мной и свалил. — Я так не делал, — тихо отрицает Тэхён, нахмурив брови. — Да что ты? Прям как сейчас помню, как ты нагло и бесцеремонно… — Чонгук, хватит, — вдруг как-то слишком серьезно перебивает Тэхён. Чонгук аж теряется. Не этого он ожидал. Тэхён всегда злился и начинал активно спорить, доказывать все всплывающими воспоминаниями, ругаться, а сделал так только один раз, и Чонгук больше всего на свете не хочет, чтобы все, что произошло в первый снежный день, повторилось. Как будто ему не просто неприятно слышать все это, а… больно. По лицу видно: оно у него особенно бледное в свете желтых ламп, с тенями, мрачно подчеркивающими усталость на коже, и бледной сухостью поджатых губ. Взгляд черный, как клякса, идет рябью обиды и слез. Неприятно. Надо остановиться. А если он опять начнет задыхаться? Что, если Чонгук все это время делал ему только хуже?.. — Что хватит? Говорить правду? — Чонгук заставляет себя продолжить. Шаг один, второй. Смешно то, что Тэхён от него пятится, хотя раньше он бы скорее врос ногами в землю, чем позволил бы кому-то себя напугать. Ноги его запинаются о стул, и он с тихим испуганным вздохом плюхается прямо на сидушку и вскидывает напряженный взгляд. Ощетинивается. — Я бы так никогда не сделал, — слышно, как он сдерживается, чтобы говорить спокойно. Оттого и особенно слышно, как он напряжен и даже не зол — просто обижен. — Никогда, — повторяет тише, — не с тобой, — еще тише. Почему? Почему, блять? Да после того, как по-скотски Чонгук себя с ним вел просто потому, что ему не нравилось то, какой Тэхён хороший и замечательный, Тэхён должен был ему разве что вмазать перед тем, как уйти! Точно не целовать! Почему, блять, он полез целоваться? Всегда кажется, что ответ плавает на поверхности, слишком простой и очевидный, чтобы о нем думать, и Чонгук намеренно отгоняет от себя непрошеные мысли. Не может же быть, что Тэхён был влюблен в Чонгука? В Чонгука. В человека, который старался всем своим видом выражать неудовольствие просто от присутствия Тэхёна. Он просто не мог. Тэхён слишком умный для того, чтобы любить тех, кто не ценит других. Слишком умный, чтобы поступать так глупо, отчаянно и банально. Слишком… — Пожалуйста, Чонгук, перестань, — жмурится Тэхён, обхватив свои плечи руками, — ненавижу ругаться с тобой. Да они же только и делали, что цапались. Точнее Чонгук цапался. Что Тэхён вообще несет? Почему он это несет? Как Чонгуку его, блять, понять? Тэхён когда-то говорил, что в такие дни ему всегда хочется спрятаться от всего мира и читать часами напролет под одеялом, лишь бы не выходить в реальность. Чонгук всегда не понимал, от какой реальности надо убегать Тэхёну, если его все любят? Буквально каждый, кто встречается ему на пути. Тэхён — тот самый человек, который умеет запасть в душу любому, а сам, выходит, тоже болеет и тоже душой. Что болит у него? Зачем Чонгук вообще этим интересуется? Ноги подгибаются. Чонгук грузно оседает на пол, спрятав коленом кровавую кляксу, и переводит дух. Тэхён опускает взгляд, тут же растерянно заморгав. Наклоняется. — Что ты?.. — Хочешь… почитать? — ладони намертво цепляются за колени Тэхёна, голос хрипит. Из груди выходит что-то страшное и неправильное: — Или чего ты хочешь? Скажи. Что угодно. Я все сделаю. — Чонгук?.. — Или просто расскажи что-нибудь. Что помнишь, без разницы. Просто говори. Я с ума сойду, если ты снова замолчишь и все забудешь. Я, блять, привел тебя сюда, чтобы снова сделать тебе очень больно, а ты не злишься. Глупая правда в том, что Тэхён вообще никогда на Чонгука не злился. — Помню, как в детстве прочитал книгу, — после недолгого молчания, монотонно и тихо говорит Тэхён, — вообще не помню, как она называлась, но помню, что главные герои в конце попали в параллельный мир, где все любят, любимы и счастливы, из мира, где им запрещали даже думать, не то что чувствовать и любить. Я тогда так… не знаю, позавидовал?.. Хочу, чтобы в нашем мире тоже было такое место, где все будут любить, никогда не ругаться, не причинять друг другу боль, не болеть и просто жить. В хорошем смысле слова «жить». Не просто «проживать». Не обязательно другой мир или планету, даже просто города влюбленных было бы достаточно. Песня такая есть, знаешь? «Люди не ссорятся, люди не спорят — люди друг другу поют», — не пропевает, а шепчет, понурив плечи. Он поэтому увлекался пением? Чонгук даже улыбается этой мысли, вскинув взгляд. — Я бы уехал туда и никогда не возвращался, — продолжает Тэхён. — Ненавижу ругаться, ненавижу, когда люди причиняют друг другу боль, ненавижу, когда обстоятельства оказываются сильнее человека и его воли, ненавижу, что кто-то страдает, а кто-то на этих страданиях наживается, ненавижу несправедливость. И парадоксально люблю этот мир. Не просто мир — скорее всех людей в этом мире. Чонгук никогда не понимал таких, потому что разве можно любить всех? Все то грязное и мерзкое, что есть в этом мире, а потом мама на его детское и недовольное возмущение просто ответила: «Люди — это не все живущие на земле. Есть человек, Чонгук, и есть Человек. И это разные понятия». Тогда понятнее не стало, а с возрастом и вовсе забылось. Сейчас вспоминается, и становится тяжело дышать от внезапного осознания того, о чем же тогда все-таки говорила мама. — Только проблема в том, что это просто мечты, а «город влюбленных» — самая банальная утопия. Я всегда это знал, но не переставал надеяться. Знаешь, почему я люблю книги? Потому что так легче представить, что такое место все-таки существует. Джин не понимает, как я умудряюсь сочетать в себе любовь к химии и литературе одновременно, он… более прагматик и совсем не мечтатель. Он смотрит на мир через призму материй, веществ, атомов, а я — эмоций и чувств. Хочу, чтобы люди не любили не взаимно, не скучали и не тосковали. И знаю, что этому никогда не бывать. Меня называли гением, а мне всегда было смешно с этого, потому что все, чем я занимаюсь, это пытаюсь создать несоздаваемое, достичь недостижимое. Попросту трачу время, а его никогда не бывает достаточно. Это совсем не звучит парадоксально и странно. Возможно, Тэхён сам этого не осознавал, но все его мысли и мечты легко угадывались в нем же, если узнать его немного лучше. Как бы он ни пытался это скрывать, прячась за легкой язвительностью и юмором, он всегда был… наверное, излишне заботлив и чуток. Со всеми. Без исключений. Даже с Чонгуком. Говорит, что город влюбленных — просто утопия, даже не понимая, что его присутствие всегда заставляло людей быть мягче, чем они, может, есть на самом деле. Даже Чонгука. Возможно, потому что для того, чтобы создать такой город — не нужно место. Нужны люди. Правильнее было бы сказать, что таких мест по всей планете полно, и их не нужно искать, а нужно создавать самим. Собой. Каждый человек мог бы, если бы захотел, и Тэхён хотел. И у него это получалось. Всегда получалось. Чонгук думает, что он настоящий идиот, который не понял самого очевидного. Тэхён никогда не хотел ни с кем воевать — Чонгук с ним воевал. Всегда воевал. Идиот. — Почему ты меня поцеловал? — вопрос вырывается против воли, стоит только Тэхёну замолчать. Тот озадаченно хмурится: — Я сделал что?.. — Поцеловал, — Чонгук выпрямляется и склоняется над стулом, чтобы заглянуть в глаза, как требует его самое первое требование, которое все чаще и чаще нарушается в последние дни. Возможно, Тэхёну и не нужны требования, чтобы смотреть на Чонгука, думать о нем и говорить с ним. Это Чонгуку они были нужны, чтобы хоть как-то оправдать себя и свое стремление завладеть всем вниманием Тэхёна. Возможно, оно было так всегда. Как же бесило то, что он распалял его сразу на всех. Возможно, самому Чонгуку никогда не будет места в этой утопии, о которой мечтает Тэхён. Дурное предчувствие все еще холодит затылок, сомнения противно подгрызают мысли, а в руках покалывает. Это даже не предвкушение — просто неуместная взбудораженность. Будто Чонгуку просто очень хочется сделать уже хоть что-нибудь, чтобы он не один нес это тягостное воспоминание в себе. И почему Тэхён никогда не вспоминает такие важные вещи? Все о еде, одежде, людях вокруг, Чонгуке и его дурацких привычках, но никогда — о поцелуе. — Не переживай. Если не помнишь, — Тэхён нервно вскидывает взгляд на шепот Чонгука, невольно вжавшись в спинку стула, — я напомню. В этот раз не словами. Губы у Тэхёна мягкие, прям как в воспоминании, как столько дней назад, что впору уже забыть, а Чонгук какого-то черта все еще помнит. Все еще злится. Все еще терзается. Все еще хочет поцеловать в ответ. Выдох обескураженный, а глаза круглые и ошарашенные. Чонгук снова запоминает линию лепестков-ресниц прежде, чем Тэхён жмурится, подавшись навстречу. Как будто сейчас все в тысячу раз правильнее. Как будто Тэхён не потерял свои воспоминания, как будто целует потому, что все-таки помнит. Его пальцы пропускают непослушные и растрепанные после лабораторной шапочки вихры сквозь пальцы, в груди так стучит сердце, что Чонгук слышит и чувствует. Или это его сердце стучит. Неважно. Важно то, что Тэхён отвечает на поцелуй, а не отталкивает или дерется. Важно то, что его пальцы путаются в волосах, его сердце стучит так же быстро, его щеки теплеют под ладонями. Важно то, что Чонгуку, на самом деле, уже ни черта не нужны ответы на его вопросы. Не сейчас. Сейчас хорошо и без них. Тэхён отстраняется первый, чтобы тут же тяжело упереться лбом Чонгуку в лоб и тяжело, прерывисто вздохнуть. — Я думал, что больше никогда тебя не увижу, — голос у него тоже прерывистый и тихий. В ту ночь Чонгук тоже думал о том, что никогда больше не увидит Тэхёна, и эта мысль была страшнее всех, что когда-либо посещали его голову. — Все хорошо. На большее почему-то не хватает сил. — Почему ты ничего не сказал? Что тогда случилось? — продолжает шептать Чонгук. Тэхён прижимается к губам, заглушая вопросы, и в этом поцелуе снова скользит то самое отчаяние, с которым он прижимался к Чонгуку много-много дней назад. Оно горчит на вкус и соленое. Отвратительно. Чонгук думал, что больше всего на свете ненавидит тупых людей, но тогда ему просто не доводилось видеть, как Тэхён плачет. Тэхён. Это даже хуже глупого желания поесть уже наконец кукурузных палочек и успокоиться. Сильнее хочется, чтобы он не плакал. Никогда. Чонгук не знал, что бывает так, а потом посмотрел на первый снег и первые слезы Тэхёна. Хотел бы он никогда больше этого не видеть. Ощущать соль на губах тяжело, трясет и злит просто осознание того, что он снова делает все совсем неправильно. Последнее, чего ему хочется, — это заставлять Тэхёна плакать. Как там он сказал? Люди не ссорятся, люди не спорят? Теперь спорить с ним будет еще сложнее. Хотя куда уже сложнее? Чонгук сам жмурится, перехватив за запястья руки Тэхёна и прижав к своей груди его ладони. Снова холодные. Всегда холодные. Возможно, потому, что отдает все свое тепло другим. Вот же идиот. Всегда казалось, что таким идиотам нужен кто-нибудь, кто будет вытаскивать их из той задницы, в которую они сами себя загоняют в попытке спасти остальных. Чонгук вряд ли подходит. Тэхёна как будто это совсем не волнует. — Не спрашивай, — тихо умоляет, — не лезь, Чонгук. Пожалуйста. — Тогда не буду спрашивать, — смиренно соглашается Чонгук, запечатав свои слова поцелуем в уголок губ, — но все равно все узнаю, слышишь? Я все узнаю, и тебе больше не придется забывать все из раза в раз. Я только ради тебя это делаю, придурок. Слезы у него горькие и соленые, а поцелуи все еще отчаянные. Никакого города влюбленных им не найти, но Чонгуку внезапно нравится мысль, что он им и не нужен. Что любое место станет таковым, если туда придет Тэхён.