Пять требований

В дни, когда Хосок окончательно запутывался и банально не знал, как ему стоит поступить, у него всегда было два выхода. Первый: ткнуть в рандомную песню в плейлисте и вслушаться в смысл — он чаще всего всегда подсказывал, как именно стоит поступить, и никогда не советовал плохого. Второй: открыть учебник, справочник или что-то подобное и просто зубрить заново. Но второй способ помогал лишь в рамках исследований, а по жизни, увы, химия ему бы вряд ли помогла. Проблема была в том, что иногда задача была неразрешимой, и никакой учебник не помог бы, сколько бы Хосок ни зубрил. К сожалению, их мир устроен так, что до сих пор и, возможно, навеки есть неразрешенные вопросы, неизлечимые болезни, непокоряемые места. В космос он не стремится и никогда не стремился, но хотел сделать такую пилюлю, которая смогла бы избавить от страданий добрую половину населения. Такими, как Хосок, с такими же мечтами половина будущих химиков приходит в университет, а по окончании от них остаются только одни ошметки. И от мечт, и от студентов. С Тэхёном не сработало. Чонгук раскачивается на стуле, полистывая исследование Тэхёна и Джина, и порой его брови взлетают настолько высоко, что становится дико любопытно, что же именно там разрабатывала эта пара безумных гениев. — Что там? — спустя добрых сорок минут молчания и все таких же молчаливо ярких реакций, Хосок не выдерживает. Стаскивает с себя очки, тут же отбросив их на пустой стол, потому что рядом нет никого, кто предъявил бы ему за нарушение правил безопасности. Да и Чонгук уже давно не порывается облить его кислотой. — Что именно? — он безразлично перелистывает страничку, не кинув даже секундного взгляда на Хосока. Впрочем, у Чонгука лучше всех получается одним своим видом показывать человеку, какое он на самом деле пустое место. — В исследовании что? Какая гипотеза? Чонгук поджимает губы. Взгляд его, недоверчивый и одновременно задумчивый, наконец-то отрывается от листов и так медленно скользит по всему Хосоку, что становится нервно. Отчего он так реагирует? Хосок сжимает пальцами насадку для наушников в кармане и сдерживает порыв закатить глаза. — Они выдвинули гипотезу о возможности инсерции синтетического «регулярного нуклеотида» между парами оснований ДНК без разрыва цепи. Хосок на секунду замирает, мысленно прокручивая слова Чонгука в голове. Что?.. Без разрыва цепи? Это как мечта о том, чтобы была одна страна на всю планету и один язык. Или попытка напечатать достаточно денег на всех, забыв об инфляции. Тэхён, видимо, забыл о мутациях. Нет, правда… Может, ему просто послышалось? Да не может быть, что два гениальных химика додумались до… такого. — Абсурд. В буквальном смысле. Это невозможно. — Ага, — Чонгук и не спорит — просто возвращается к чтению диссертации, прикусив кольцо в губе и как-то совсем по-особенному нахмурившись. Он уже, если честно, дня три ее читает. Точнее, перечитывает раз за разом. И всегда с одинаковыми эмоциями. Отчего он такой? Хосок еще пару секунд молча наблюдает за Чонгуком, но тот вообще не обращает никакого внимания на Хосока. Только брови все вскидывает и вскидывает, но, впрочем, никак не комментирует прочитанное. — И как?.. — спустя полчаса бессмысленного молчания. — Доказали или опровергли? Хотя вопрос тупой — такое невозможно доказать. Во-первых, просто потому что невозможно механически вставить нуклеотид между другими без разрыва цепи, каким бы этот нуклеотид ни был. Да даже если бы возможно было, последствия от такого «метода» были бы просто чудовищными, начиная от нарушения спиральности ДНК в целом, заканчивая жуткими мутациями… Но не пытались же они опровергнуть то, что давно уже опровергнуто? Как будто не в стиле Джина и Тэхёна. Странно это. С такими успехами Хосок вообще просто мог пойти к Юнги и заняться бесцельным терзанием собственного сердца и, конечно же, ответами на бесконечные вопросы Тэхёна. Или помочь Чимину собирать журавликов. Все равно толку от него сейчас совсем никакого нет. Хлопок. Хосок вздрагивает, тут же переводя взгляд на Чонгука. Тот захлопнул папку с исследованием и просто откинул ее на стол. Пошарил по карманам, видимо, в поисках телефона, но не нашел ничего, отчего вздохнул и как-то торопливо зашарил глазами по комнате. Потом, наконец, остановился на Хосоке: — Сходишь со мной в морозильную камеру? Внезапно. — Зачем? — немного запоздало реагирует Хосок, тормознуто моргнув. — Собрать ДНК инфицированных, — невозмутимо отзывается Чонгук. Еще и опасно. То что надо. Хосок кивает до того, как успевает подумать о том, для чего они вообще нужны Чонгуку. — А у нас нет? — Надо свежую, — Чонгук отмахивается. Шарится в шкафу, нервно покусывая губы. Отчего он вообще такой нервный? — Зачем тебе ДНК? — неуверенно спрашивает Хосок, недоверчиво сощурившись. Чонгук даже не оборачивается к нему, пробормотав свой ответ в полки с колбами: — Проверить гипотезу. — Каку… Стоп. Хосок ошарашенно распахивает глаза, невольно покосившись на папочку на столе. Она теперь кажется настоящим ящиком Пандоры. — Ты серьезно? Думаешь, что вирус работает по такому принципу? Тишина. Чонгук достает перчатки, бросив при этом какой-то слишком досадный смешок. Хосок только в этот момент отмечает какую-то его мертвенную бледность и легкий тремор рук. Как будто взбудоражен и ошарашен одновременно. — Чонгук. — Что? — Они доказали или опровергли? Доказали или опровергли,

доказали или опровергли,

доказали или опровергли.

Почему-то эхом в голове. Возможно, от того, как многозначительно молчит Чонгук. Слишком многозначительно. Да это же… просто невозможно. — Но… но это же тогда был бы прорыв, — голос садится до шепота, — весь мир бы уже должен был об этом знать. — Я и не говорил, что прорыва не было, — как-то истерично отвечает Чонгук, дергано стаскивая с головы шапочку. Черные вихры рассыпаются по макушке. От его голоса невольно напрягаются плечи и стынет сердце в груди. Как будто ничего хорошего не скажет. Хосок чуть щурится, дернув головой, чтобы сбросить со лба свою зеленоватую челку. — Мы с тобой сейчас как раз, — улыбка на губах Чонгука растягивается жуткая, — пойдем на этот прорыв смотреть. Тудум — Ты шутишь, — Хосок чувствует, как у него дергается глаз. Собственный голос кажется чужим. Чонгук его не слушает и лишь тянет за локоть к выходу из лабораторной, чтобы лично показать, какими страшными могут быть прорывы в любой из сфер жизни. Когда-то люди боялись ядерной бомбы, а теперь они просто друг друга жрут, и в том, что они друг друга жрут, виноваты не природные факторы, а эти же люди. Коридоры отчего-то становятся особенно узкими, длинными и пугающими. Трещат белые лампы под потолком, мерный стук шагов ударяется эхом о черепную коробку и расслаивается там на мысли. Не то чтобы Хосок сомневался в том, что вирус создан искусственно — слишком агрессивный, хитровыебанный и вспыхнувший одновременно в разных частях всей Южной Кореи. В противном случае это хотя бы можно было бы свалить на ошибку какого-нибудь неумелого ученого, который случайно где-то разбил невероятно важную ампулу, как любят показывать в фильмах такого жанра. Но не в случае ДЕФа: слишком повсеместно и внезапно появился, чтобы считать это природным явлением. Слишком странно. Слишком… Не могли же Тэхён с Джином создать такое чудовище? Не думает же Чонгук, что они?.. — Это дело рук Тэхёна и Джина? Все это… Очень… странно об этом думать. Просто не верится как минимум потому, что Тэхён — он же больше всех на свете любит людей и все, что с ними связано. Он их лечить мечтал, никак не убивать. Да это как будто что-то из ряда фантастики. Хосок скорее поверит в то, что у Тэхёна внезапно появился брат-близнец, который как раз жаждет уничтожить мир, чем в то, что это и правда дело рук Тэхёна. А если… а если это было по ошибке? Если закрыть глаза на то, что чисто технически внедрение нуклеотида между парами оснований ДНК просто невозможно, в случае, если двум безумным гениям это удалось, все могло пойти не по плану на стадии опытов, и «регулярный нуклеотид» стал причиной страшных мутаций, возникающих в организме всех инфицированных. Что если это было все-таки просто… случайностью?.. Чонгук чуть замедляет шаг, скосив на Хосока до того скептичный взгляд, что становится немного спокойнее. — Ты сам-то понял, что сказал? Тэхёна? Этого цветочка-я-за-мир-во-всем-мире? Радует, что не один Хосок думает, что это просто полный бред. Хотя в последние минут семь все, что слышит и мыслит Хосок, кажется ему бредом. Возможно, так выглядит профдеформация. — Тогда что за гипотезу ты хочешь проверить? — Мы принимаем за истину то, что ДЕФ — ДНК-содержащий вирус, — Чонгук замирает перед дверью в морозильную камеру, — и строим стратегию на Т-клеточных векторах. Что если вирус работает иначе? — Как иначе?.. — Хосок непонимающе хмурится. — Он основан на встраивании вирусного генома в ДНК — буквально все анализы показывают одно и то же. Чем выше концентрация вирусной ДНК, тем сильнее страдают нейроны. — Что если мы просто не с тем боремся? — Чего? — Ничего, пошли. Да что он, блять, имеет в виду? Хосок открывает рот, чтобы возмутиться и докопаться, но тут же захлопывает его, потому что Чонгук вводит код, замявшись перед этим всего на пару секунд, и распахивает дверь в морозильную камеру. Меньше всего хочется быть искусанным проснувшимися от его возмущений инфицированными. От макушки до самых пяток проходится неприятное чувство страха, липкого и безысходного, когда Чонгук, не задумываясь, шагает внутрь. Хосок шире раскрывает дверь, чтобы проникал свет. Холод ползет по рукам и ногам, хмурость примораживается к лицу. — Не нужно, — шепотом просит Чонгук, — оставь небольшую щель. Мне достаточно. И чего шепчет? Громкие звуки не должны их разбудить, а вот то, что Чонгук собрался к ним прикасаться… — Молча и быстро, — Хосок, впрочем, тоже шепчет, — взял ДНК и пошел. Я сам решу, как раскрывать. Не хватало еще, чтобы ты в темноте им в рот руками случайно залез. Чонгук хмыкает. Внутрь морозильной камеры ползут полосы света, освещая сваленные ближе к углу тела, неестественно распластавшиеся на полу. Будто пытались ползти, но замерзли. Глаза одного распахиваются, зрачок моментально сужается в узкую точку, реагируя на свет. Черт. Какого черта этот бессмертный так спокоен? Хосок нервно сжимает пальцами дверь, не совсем понимая что ему делать, если случится непоправимое. Он просто не сможет захлопнуть дверь и оставить там Чонгука. Да и это будет в буквальном смысле означать только одно: им всем крышка. Без него они точно не создадут вакцину. Он вообще единственный, кто мог бы посоревноваться с Тэхёном широтой своих мозгов. — Если что, — Чонгук говорит так, что его едва слышно, — закрывай дверь и вали. Спятил, что ли?! Присаживается рядом с ближайшей к выходу инфицированной, только потом какого-то черта надевает медицинские перчатки. А раньше никак нельзя было? На скрип резины, которые они издают, практически не обращают внимания, что радует, но взгляд того мужчины, что лежит дальше всех, неотрывно следит за Чонгуком, и это нервирует. Чонгук тоже за ним следит, пока достает шприц. Твою мать! Ну какого черта Хосок сразу не подумал о том, что собрать ДНК инфицированных равно залезть им иглой в вены?! Чонгук колоть собрался никак не связанных, буквально свободных и лежащих смирно на одном лишь добром холоде инфицированных. На такое разве что только Тэхён и мог осмелиться, а теперь в лаборатории аж два долбанутых!.. — Чонгук, — возмущенно шипит Хосок, крепче сжав ледяную дверь в пальцах. Обжигается. Тот не обращает внимания. Руки его вполне себе уверенно обхватывают плечо инфицированной, медленно и очень осторожно переворачивая ее на спину. Хосок ловит легкий диссонанс с того, каким шумным Чонгук обычно бывает, когда рядом Тэхён. Сейчас как будто даже не дышит. Хосок тоже не замечает, как задерживает дыхание, крепче впиваясь взглядом в инфицированных. Если тот, что с открытыми глазами, шевельнется… если только шевельнется… Он торопливо стягивает с ноги ботинок, стараясь шуметь как можно меньше, и заранее ставит его так, чтобы дверь, если что, не захлопнулась. Если только шевельнется, надо сразу же хватать этого самоубийцу за шкирку и вытаскивать. Сам Чонгук точно, пока своего не добьется, не уйдет. Время тянется безумно медленно. Чонгук, не сводя серьезный взгляд с серого лица инфицированной, осторожно подносит шприц к ее венам и как будто замирает на мгновение. А потом осторожно вводит иглу. Тудум Она дергается. Глаза ее тут же распахиваются и впиваются в лицо нависшего над ней Чонгука. Хосок не представляет, какими стальными яйцами нужно обладать, чтобы самому не дернуться в этот момент. Потому что она дергается снова, из губ ее вырывается тихое мычание, которое присуще всем инфицированным, а глаза агрессивно хлопают, когда она начинает беспокойно водить ладонями по полу, задевая ими и тут же досадно зашипевшего Чонгука, и лежащих рядом инфицированных, отчего те тоже начинают беспокойно шевелиться и мычать, распахнув глаза. — Чонгук, — Хосок взволнованно дергается, порываясь зайти внутрь. — Еще немного, — тот напряженно всматривается в ее лицо, чуть придавив ее дергающуюся руку своей свободной. — Тебе одной, блять, капли хватит, Чонгук. — Не хватит. Их мычание превращается в один монотонный вой. Тот, что с закрытыми глазами, привстает на локте. Блядство. Хосок чертыхается, тут же шагнув внутрь морозильной камеры. Холод обволакивает с ног до головы. — Уходим, придурок, — бормочет, цепляясь за плечо Чонгука. Чонгук с громким и облегченным выдохом вынимает шприц из вены, тут же порываясь встать на ноги. Одна из главных особенностей инфицированных — их агрессивность, резкость движений и абсолютная невменяемость. На сильном морозе их жизненные процессы замедляются, отчего они впадают в состояние анабиоза, если поблизости нет ни одного источника «еды», но состояние это действительно довольно хрупкое, и одно неосторожное движение способно разбудить их и снова ввести в состояние агрессии, отличающееся повышенной физической силой за счет злости и резкости. Хосок это учитывал. Чонгук, сука, судя по всему, совсем нет, раз так дергается, когда в его руку внезапно цепляется эта инфицированная и с громким мычанием рвется зубами к его предплечью. — Твою мать, — Хосок хватает Чонгука за ворот футболки, пнув ногой инфицированную в плечо в считанные секунды. Та валится в кучку валяющихся на земле ее собратьев по вирусу. Начинается какой-то хаос. Оглушает звуками, шорохами пытающихся подняться тел, а Чонгук толкает его в спину и шипит в ухо: — Валим. Реально валим. До выхода не больше четырех шагов, Хосок мысленно молится, толкая дверь от себя и выпинывая ботинок. Становится теплее, но ни черта не спокойнее, стоит вывалиться наружу, а Чонгук какого-то черта медлит: замирает прямо на пороге и оборачивается, вцепившись ладонями в дверную раму. Стопа его прилетает куда-то в живот вскочившего с пола инфицированного, того самого, который не давал Хосоку покоя с самого начала. Кажется… это Шиын. Один из химтехнологов. Они даже успели поработать вместе. Ком встает в горле. Чонгук захлопывает дверь с громким скрежещущим хлопком, тут же сморщившись от того, с каким грохотом по ту сторону в нее врезаются тела инфицированных. Всех перебудили. Коротко пиликает замок. Все… хорошо. Хосок прикладывает руку к гулко колотящемуся сердцу в груди, плотно прижавшись лопатками к стене, и запрокидывает голову назад, ударяясь затылком. — Пиздец. — Спасибо, — совсем не благодарно отзывается Чонгук, безразлично осматривая свои руки на наличие укусов или царапин. — Все еще пиздец, — Хосок морщится. — Ты совсем больной кровь у них брать? — Ты сам знал, на что согласился. — Я, блять, просто не задумался о том, что!.. — Чон, все нормально, успокойся. Тебя бы все равно не искусали, успел бы выбраться, — все еще совершенно безразлично перебивает Чонгук. — Чонгук, я уже понял, что тебе похуй на твою жизнь, но это не значит, что похуй мне! То, как он смотрит, говорит о том, что из его рта не вылетит ничего адекватного. Руку на плечо кладет, сжимает, а улыбается совсем по-гадски: — Прости, у нас ничего не выйдет, — пауза. — Но я польщен. — Придурок, блять, — шипит Хосок, сбрасывая руку Чонгука со своего плеча. — Хосок, успокойся. Вау. Чтобы Чонгук начал называть его по имени, надо было просто один раз спасти его жопу. Вот это, конечно, заслуга. Хосок истерично смеется, запуская пальцы в собственные волосы: — Ты бы звучал как ебучий орган. — Ничего не смыслю в музыке, — равнодушно отзывается Чонгук, пока надевает колпачок на шприц и прячет его в коробочку. Та закрывается с характерным хлопком, а потом черный и абсурдно спокойный взгляд Чонгука поднимается к лицу Хосока и останавливается где-то на уровне макушки. Волосы, видать, рассматривает. Зеленый еще и успокаивает, так что, может, он от такого такой пришибленный. — Мрачный, похоронный, нагнетающий, — сам не понимая зачем, поясняет Хосок, бегая взглядом по полу. Дыхание наконец-то приходит в норму. — Ага, обувайся, — Чонгук кивает на противоположный конец коридора, снова немного сморщившись от глухих ударов и мычания за дверью морозильной камеры. — Не убийственный — уже славно. Пошли отсюда. Хосок торопливо натягивает на ногу свой ботинок, с досадой бормоча под нос: — Ты скорее самоубийственный. — До конца жизни будешь мне это припоминать? — даже странно от того, что в его голосе слышится не злой сарказм, а вполне себе мягкая ирония. Даже смех. Он бывает и таким, и Хосок знал это, но забыл под гнетом того, как тяжело и со скрипом развивались их совсем не дружеские отношения после того, как Тэхёна искусали инфицированные. Хотя в последний раз Чонгук смеялся над шуткой про любовный квадрат, а это ведь совсем не смешно. Каждый раз странно думать о том, как сильно на самом деле Чонгук волнуется о Тэхёне. И как слабо о себе. — Смотря какой промежуток времени ты вкладываешь в понятие «до конца жизни». Чонгук хмыкает. Шаги у него гулкие, но негромкие, дыхание совершенно спокойное, а лицо все еще ужасно бледное. Можно было бы предположить, что от холода, но Хосок как-то совсем кстати или не вспоминает их диалог ровно перед тем, как Чонгук на своих стальных яйцах и желании сдохнуть без колебаний шагнул в объятия инфицированных. — Что ты имел в виду? — Хосок для верности пихает Чонгука в локоть, вынуждая обратить внимание на себя: — Не с тем боремся? Хочешь сказать, что дело не в вирусных геномах?.. — Забудь, а то запомнишь, — как-то напряженно отвечает Чонгук. — Чонгук. Он, резко замерев, внезапно разворачивается и хмурится. То, что он хмурится, плохой знак, потому что Хосок уже выучил, что из злого Чонгука вытаскивать информацию гораздо сложнее, чем из спокойного. Практически невозможно. Ну ешкин кот. — Не лезь в это и не думай об этом, — говорит внезапно серьезно Чонгук, — я и так слишком много сказал. Да что он вообще имеет в виду? Хосок складывает руки на груди, очень многозначительно выгнув бровь: — Ты в курсе, что мы в одной лодке? — Я в курсе, — абсолютно спокойно, — но есть вещи, которые лучше знать минимальному количеству человек ради их же безопасности. Ага, примерно такими же мыслями руководствовался Тэхён, когда забил на всех и пошел в одиночку за стену. Хосок настолько охреневает с Чонгука, что банально не может найти слов первые несколько секунд, молча уставившись в его непроницаемое и, сука, колючее лицо, хотя ведь точно брился с утра! — Чонгук, ты идиот? — искренне поражается Хосок. — Тэхёном заделался? Тебе напомнить, во что вылилось его точно такое же желание скрыть правду? Рассказывай, — безапелляционное. Чонгук досадно проводит языком по губам, чуть отступив на шаг назад. Все еще не выглядит как человек, который сейчас выдаст все секреты как на духу. Бесит. — Я понимаю, — вдруг кивает, — но все равно не скажу. Как минимум пока не проверю свою гипотезу. — Что не так? — Хосок то ли от нервов, то ли от нетерпения дергает плечом. Палец начинает неметь от того, как плотно он намотал на него провод от наушников. И когда успел? Приходится распутать и начать сгибать и разгибать. — Опасное знание. Опасное знание — это, блять, видимо, знание Чонгука в принципе. Он не человек, а ходячая катастрофа: то как рванет — всех под обломками от его слов погребет, то промолчит и погребет под обломками отчаяния от невозможности пробиться через его ебучее упрямство. Да уж лучше бы материл всех подряд, как раньше! — Чонгук, — Хосок старается вложить максимум своего недовольства и осуждения в голос. — Хосок, — Чонгук хмурится так сильно, будто ему защемило лицевой нерв, — я серьезно. Не лезь. Просто занимайся своим делом. Меньше всего мне хочется, чтобы кто-то из нас закончил так же, как закончил Тэхён. — Мы все можем закончить так и без твоих гипотез. Заперты же в лаборатории… Черт его знает когда приедет Намджун, приедет ли вообще, дотянут ли они в целом до какого-либо подобия подмоги. Смогут ли выбраться, если подмога не придет?.. Что происходит в мире?.. Может, там и спасать уже некого. Хосок впивается напряженным взглядом в лицо Чонгука. Оно у него все еще неестественно бледное, отчего особенно ярко выделяются на фоне кожи его глубокие черные дыры вместо глаз. Уставшие, но такие упрямые, что легче гору в ладони взять и переставить, чем заставить его говорить. Это то ли бесит, то ли восхищает. Он бы, возможно, не раскололся, даже если бы его пытали. — Я не прекращу об этом думать, — угрожает Хосок, нахмурившись. Чонгук паскудно улыбается: — Как хорошо, что твоих мозгов не хватит, чтобы додуматься. — Ты охуел? — впрочем, совершенно беззлобно возмущается Хосок. Смеется Чонгук тоже беззлобно и больше как будто примиряюще. Хосок обещает себе больше из принципа сесть и подумать о том, что ему сегодня наговорили. Тем более что сказал Чонгук немало, хоть и все из того, что он говорил, был бред. Его бы засмеяли в научном обществе, но… Возможно ли, что Чонгук понял что-то настолько страшное, чем не может поделиться? Вряд ли. Скорее всего, дело просто в его природном упрямстве. Хочется в это верить. Не хочется думать о том, что им уже вряд ли кто-то поможет. Потому что это единственное, что, возможно, очень хотел бы скрыть Хосок, если бы узнал: что выхода, кроме как умереть на этой базе, у них совсем нет. Единственная тайна, которую он бы сохранил. Чтобы никто не знал, что они стараются зря. Чтобы никто не опускал руки.

***

Проходит полторы очень странных недели. Странных потому, что Чонгука не видно и не слышно, а в лабораторную он почти никого не пускает. Буквально. Юнги косится на него с очевидным подозрением и недовольством, и это даже странно, потому что в первую очередь он должен радоваться тому, что теперь может проводить столько времени с Тэхёном, сколько захочет. А он что-то никак не рад. Хосок… думает. Думает не так много, как ему хотелось бы, потому что каждый раз вспоминаются слова Чонгука, и становится то ли нежно, то ли страшно. Нежно от того, что этот придурок, который вызывал одним своим видом желание проблеваться и внести его в реестр лиц, которым запрещено поглощать воздух, внезапно беспокоится за других. Казалось, что он вообще не умеет. Ну или это не беспокойство, а просто его эгоистичное желание забрать все лавры себе. Похуй. Не хочется думать о нем плохо, когда Чонгук старается сделать все, чтобы Тэхён, например, все вспомнил. Хотя методы у него, конечно… Страшно от того, что Хосок может и правда до чего-то додуматься. Страшно от того, что правда, до которой он может додуматься, окажется слишком тяжелой, чтобы ее вынести. Есть такие виды информации, которые просто лучше не выносить в массы, чтобы не волновать народ. Иногда страшно задумываться о том, что могут знать сильные и умные мира сего, о чем не подозревает мирное население. Какие плетутся интриги? Может быть, на самом деле их планета медленно и мерно движется к столкновению с солнцем, кто знает? Всякое может быть. Или скоро их сожрет черная дыра. Или ДЕФ на самом деле неизлечим. Хотя в таком случае было бы легче просто перебить всех инфицированных, как бы антигуманно это ни звучало. Зато действенно. Пойдет ли на это правительство? Как будто пора уже. — Хосок, — локтя мягко касаются прохладные кончики пальцев Юнги. Приходится вздохнуть и обернуться. Юнги глядит слишком пристально для человека, который пришел справиться о здоровье. — Ты в курсе чем там занимается Чон? — Нет, — язык липнет к нёбу. Было бы странно, если бы Юнги ничего не заподозрил. Взгляд его ненадолго магнитится к Тэхёну, который с присущим ему спокойствием помогает Чимину собирать журавликов. Их на столе перед ними уже штук двадцать. — По глазам вижу, что врешь. Слишком он спокоен для человека, который явно волнуется о том, что происходит без его ведома. Юнги всегда отличался тем, что ему нужно держать под контролем абсолютно все. Хосок чувствует от этого прилив нежности и немного отчаяния, но лишь только потому, что выхода этой нежности совсем нет. Что если они и правда тут просто умрут? Как же все-таки страшно думать о том, что так упорно пытается скрыть от них всех Чонгук. — Я люблю тебя. Юнги реагирует на признания уже совсем спокойно. Хотя Хосок ему за эти дни успел столько раз об этом напомнить, что было бы странно, если бы все еще реагировал иначе. Взгляд его, внезапно чуть более тревожный, поднимается к лицу, потом опускается ниже-ниже, замирает на кармане. Оттуда у Хосока всегда торчат провода от наушников. В последние дни даже музыка не успокаивает. — Не меняй тему, — Юнги немного хмурится, а голос его звучит тише. — Не меняю, — миролюбиво, — просто напоминаю. — Что с тобой? А выглядел все-таки так, что пришел точно не о здоровье справляться. Хосок мечтательно улыбается, зажмурившись: — Болен тобой. — Хосок. — Все в порядке, — уже чуть более серьезно. Руки находят себя у Юнги на плечах, и в обычное время он бы точно повел бы ими, скидывая, но сейчас молчит — только приподнимает голову, чтобы серьезно и как будто даже немного взволнованно заглянуть в глаза. Хосока всегда молча крошит от их разницы в росте: хочется спрятать его в кармашек и унести. — Просто много думаю. — О чем? Как же он пытается проникнуть в мысли… А там даже копаться не в чем: только страхи, травмы и Юнги. Но страхи и травмы вообще у всех людей есть, так что вряд ли Юнги интересуют именно они. — О том, что любл… Окончание фразы Хосок улыбчиво бубнит Юнги ладонь. — Прекрати, — он выглядит как будто даже смущенным. Чуть сильнее хмурятся брови, чуть сильнее щурятся глаза, чуть сильнее поджимаются губы, — не смешно. Хосок, я же вижу, что что-то происходит. Хватит. Хосок целует ему ладонь. Странно то, что Юнги ее не одергивает — только вспыхивает весь. Еще более странно видеть на его вечно белых щеках румянец. Слабый, но все же. От этого в груди все завивается и бурлит. И зачем ему думать о проблемах мира сего, когда по лаборатории ходит Мин Юнги, которого вполне себе возможно смутить? Честное слово, Хосок думал, что это что-то из ряда фантастики. Как, например, внедрить «регулярный нуклеотид» между парами оснований ДНК без разрыва цепи… Тц. Опять Чонгук, Тэхён, Джин и их странные гипотезы. — Доверься Чонгуку, — просит, когда Юнги, справедливо рассудив, что больше нести всякую влюбленную чушь Хосок не будет, убирает ладонь. — Все нормально. Я сам не знаю, чем он занимается. Хотя просить Юнги довериться Чонгуку, это как просить Чонгука перестать унижать все человечество одними только взглядами. — Я не хочу, чтобы это вылилось в то, что произошло с Тэхёном, — как будто даже обеспокоенно отвечает Юнги. — Переживаешь за Чонгука? — За тебя, — внезапно. — И за него тоже, да… — добавляет он чуть менее охотно. Ну да, тяжело это признавать. Хосок не сдерживает широкой улыбки, когда прикладывает ладонь к сердцу, вторую так и оставив покорно лежать на плече Юнги. — Я сейчас умру от сердечного приступа, — сокровенно делится, — ты поосторожнее с такими фразами. Забыл, как сильно и бесповоротно я в тебя влюм-м-м… Не то чтобы его удивляет то, что Юнги снова безразлично затыкает ему рот ладонью. Бессердечный. Хотя так нельзя говорить в сторону Юнги, это так… просто эмоции. Юнги, возможно, один из самых сердечных людей, которых Хосок когда-либо знал, но это признание он пока держит при себе. Надо отдавать их по чуть-чуть, а то ведь Юнги слишком быстро привыкнет и перестанет так забавно и мило смущаться, сохраняя при этом его привычную холодность во взгляде и плотно сжатых губах. От попыток докопаться больше Юнги останавливает привычный звук раздвигающейся двери в коворкинг и возникший за ней Чонгук. Его взгляд моментально притягивается к замершим напротив Юнги и Хосоку и явно оценивает всю неоднозначность их позы, отчего бровь выгибается в немом вопросе. Впрочем, сам вопрос Чонгук не озвучивает — просто обходит стороной. И вопрос, и Хосока с Юнги. Юнги отнимает ладонь от губ, тут же шагнув назад. Рука Хосока падает с его плеча и сжимает горящие кончики пальцев в кулак. — Он выглядит так, будто сейчас упадет замертво, — шепчет Юнги. — Я не верю, что ты ничего не знаешь. Что ж, справедливо. Чонгук действительно так выглядит: под глазами его залегли очень яркие синяки, которые явно пытаются посоревноваться с глазами в черноте, а кожа стала еще белее с их разговора у морозильной камеры. Даже вечно торчащие вихры — и те как будто поникли. Хосок сам скользит по нему взволнованным взглядом, пока Чонгук, то ли намеренно игнорируя, то ли действительно не замечая такого пристального внимания к своей персоне, неспешно подходит к дивану и плюхается на место рядом с Тэхёном. Тот аж пружинит немного, тут же недоуменно оборачиваясь. Что-то подсказывает Хосоку, что сейчас начнется привычная для всех шарманка: мое первое требование, мое второе требование, третье, четвертое… А когда-то оно вообще одно было!.. — Что делаете? — голос Чонгука звучит приглушенно и устало, с легкой хрипотцой, что свойственна только тем, кто долго и слишком упорно молчал. А Чонгук действительно молчал. Это были полторы недели абсолютной тишины: никаких криков в коридорах, никакого стука дверок шкафчиков, никакой ругани Тэхёна. Они вообще как будто не общались, и это удивляет больше всего: раньше Чонгук все равно находил хотя бы минуту, чтобы докопаться до Тэхёна, просто случайно встретив его в коридоре, например. Хосок даже не удивится, если Тэхён его теперь совсем не узнает. Тэхён поднимает журавлика на уровень своих глаз, немо выгибая брови: — Нам реально нужно пояснять? — пауза. — Как тебя зовут? Какой же, блять, все-таки болючий вопрос. Он даже не у Хосока спрашивает, но сердце все равно сжимается так, что выжимает из него всю кровь. Даже Юнги как будто дергается рядом, а Чонгук не дергается — прикрывает глаза, шумно выдохнув и просто слабо улыбнувшись. Никогда так не делал. А как же его фирменное «не скажу», или «сам вспоминай», или «я тебе не попугай»?.. Ах, точно… любовные квадраты. — Хён, не хочешь с нами? — Чимин вклинивается в их диалог, тоже, видимо, почувствовав всю силу воздействия этого магического вопроса. Протягивает Чонгуку лист бумаги и даже подбирается на месте, как будто от нетерпения. Господи, ну что за прелестный ребенок. Трудно не чувствовать глухую ярость каждый раз, когда Хосок невольно вспоминает, сколько вообще ему лет. И что таких детей любого возраста теперь много — вряд ли один Чимин потерял родителей в этом хаосе. Но, возможно, один из немногих, кому удалось спастись. И все потому, что сильные мира сего решили, что надо что?.. На кой черт все это началось? — Я не умею собирать журавликов, — со смешком отвечает Чонгук. Несложно догадаться до того, что последует за этим: — Научишь? Спрашивает он у Тэхёна. Ложь: все он умеет собирать. Хосок невольно кривит губы, когда Тэхён кивает, тут же забирает себе лист бумаги и принимается нерасторопно складывать его, показывая как надо. Чонгук склоняется над его плечом и, если честно, как будто совсем не слушает. Прикрывает глаза и… все. — Что с ним? — снова бормочет Юнги. Даже странно от того, что он глядит на Тэхёна и Чонгука, примостившихся на диване в самой романтичной позе из доступных им в такой ситуации, и не идет пятнами от злости или ревности. Только разве что ниже опускает плечи, шумно, но явно болезненно выдохнув. Потом только поворачивается к Хосоку. Хочется его увести, чтобы не смотрел. А пару недель назад Юнги перерыл все их запасы еды в поисках кукурузных палочек. Хосок сам ему помогал. Даже странно было осознавать, что ищут они их все-таки для Чонгука, даже если и попросил Тэхён. — Юнги, — с улыбкой, — расслабься и доверься ему. Я серьезно. — Ты знаешь что-то, — Юнги подозрительно щурится. — Не знаю, — чуть качает головой Хосок, — а когда попытался узнать, Чонгук попросил не вмешиваться. — Плохая идея. — Доверься. Тяжелый вздох. Юнги прикрывает глаза, как будто не в силах смотреть. На Тэхёна и Чонгука — особенно. Хосок почему-то, наоборот, не может отвести взгляд. Странно даже, что не от Юнги — от этой троицы на диване. И нашли же, как порадовать ребенка: Чимин едва ли не сияет, складывая своих журавликов. Кажется, на одном из его листов мелькнул логотип их научной лаборатории. Наверняка что-то ужасно важное теперь превращает в желание. Чонгук, примостившись подбородком на плече Тэхёна, явно просто игнорирует его вопросы про имя. — Как тебя зовут? — У меня не получается, — страшно спокоен. Руки Чонгук проводит под плечами Тэхёна по обе стороны от него, вытягивает уже перед его лицом и лениво пытается повторять за ним, складывая журавлика. — Чем ты, по-твоему, занимаешься? — Тэхён явно спрашивает про их позу. Оглядывается на умиротворенное лицо Чонгука, чуть сильнее прижавшись лопатками к его груди, но все равно не отталкивает. Хосоку было всегда от этого дико странно: ничего не помнит, но никогда не говорит ему «нет» и всегда поддается, что бы Чонгук ни задумал. Каждый раз, когда ладони Хосока тянулись к макушке Тэхёна в попытке найти хоть какое-то успокоение, тот напрягался плечами. Тоже не отталкивал, но… — Журавлика собираю. — Я не про журавликов. — Заряжаюсь. Не дергайся. Да Тэхён ведь и не дергается. Такое молчаливое принятие у Тэхёна было всегда только с одним человеком: тем самым, с которым они вели войны еще до всего этого кошмара наяву, и теперь просто дико странно наблюдать за расслабленной рожей уставшего Чонгука и слишком хмурой — Тэхёна, но хмурой лишь потому, что сложил Чонгук точно не журавлика, а какую-то лабуду. Сто процентов намеренно. — Ты не так складываешь, — вздыхает Тэхён, забрав у Чонгука из рук его оригамное убожество. — Смотри. Ни черта он не смотрит: опускает руки Тэхёну на бедра и просто прикрывает глаза, что-то промычав просто для создания видимости вовлеченности в диалог. — Чонгук, смотри, — Тэхён улыбается, подпихивая его локтем в ребра. — Посиди спокойно пару минут, а потом я тебе хоть миллион таких журавликов соберу, — совсем изнеможденно бормочет в ответ Чонгук. Хосок отворачивается. Страшно хочется все-таки спросить, чем занимается Чонгук. Просто помочь ему хотя бы. Есть такое подозрение, что он свалил на себя чудовищное количество работы, которое мог просто разделить между ним и Юнги, например. В этом крылась кость его упрямства: работать в команде Чонгук действительно совсем не умел и не то чтобы очень хотел научиться. По большей мере ему просто было насрать или «похуй», как выражается Чонгук. Непонятно при этом, о чем думает Юнги, когда чуть щурится, наблюдая то ли за тем, как улыбается сам Тэхён, то ли за тем, как устало выдыхает Чонгук. Хочется залезть ему в голову и узнать, что конкретно его сейчас больше волнует. Вмешается? Давно так не делал уже, будто просто опустил руки, позволив Чонгуку творить все, что вздумается. Что испытывает Юнги? Вдруг тоже чувствует себя лишним? Тоскливо думать о том, что Хосок ничем не может помочь. Даже просто растащить эту сладкую парочку по разным углам, чтобы не давили никому на сердце, не может. Да и Тэхён улыбается — Юнги всегда было важнее именно это, Хосок помнит, оттого и старается не обращать внимания на то, как больно у самого сжимается сердце от этой мысли. Ну правда, чего это он? Тоже давно уже должен быть привыкнуть. Он же всегда лишний. Тот самый френд Стив, который мелькает на заднем плане на фотографии, или, что хуже, и вовсе является оператором, оттого и ни на одном ни снимке, ни видео его банально не будет. Ха. Действительно, давно должен был привыкнуть, но все же… — Так а с тобой что? Что за мысли? — Юнги выводит из мрачных дум тычком пальца в плечо. Буквально выталкивает. Не получается сдержать какую-то истеричную улыбку. И зачем он такой? Только хуже же делает. — А что со мной? — наигранно удивленно выгибает брови Хосок. Пальцы снова начинают истерично наматывать на кончик провод от наушников. Все равно в кармане не видно. — Не прикидывайся дураком, тебе не идет. — А Чонгук сказал, что у меня мозгов мало. — Если ты воспринял его слова всерьез, то, выходит, у тебя их реально мало, — пауза. — Если ты не заметил, Чон много чего говорит. Мало когда приятного. Он что… сейчас пытается утешить Хосока?.. Как будто сердце внутри расправляется. Даже взгляд проясняется. Да Хосок вообще теперь живой, обновленный человек, а всего лишь-то надо было, чтобы Мин Юнги немного почтил его персону своим беспокойством — будто пощекотал сердце. Так хорошо-хорошо. — Хосок, — взгляд Юнги становится тревожнее. — Все в порядке. — Да что ты? А наушники твои где? Хосок лениво опускает взгляд на свой карман. Медленно вытаскивает руку с ними, выпутывает палец. — Вот, — узел повисает ровно перед глазами Юнги. Юнги ненадолго поджимает губы. Как будто хочет что-то сказать, но сопротивляется. Пусть не сопротивляется — вряд ли его слова сделают больнее, чем тот факт, что он совсем в Хосока не влюблен. — В кармане, а не в ушах? Ни разу тебя с ними не видел за эти дни, — выгибает бровь. Все-таки говорит. Как же чертовски хорошо он знает Хосока. Тепло от этого факта. Недостаточно хорошо, чтобы знать все самые темные и гнетущие мысли в голове, но достаточно, чтобы пригладить эти гнетущие и темные своей светлой ладонью и ненадолго их успокоить. Они перестают так кишеть и плодиться, как будто даже тихо становится. — Экономлю электроэнергию. — Хосок. — Хочешь, я соберу тебе тысячу журавликов? — предлагает с замирающим на губах дыханием. — Что? — Юнги аж теряется, недоуменно раскрыв рот в вертикальной «о». Ярко вспыхивают его с усердием запрятанные в волосы уши. Хосок сладко улыбается, зажмурившись: — Журавликов, — кивает взглядом на троицу на диване. Чонгук, явно все еще отлынивающий от того, чтобы действительно их собирать, что-то выпрашивает у Тэхёна, а тот морщится и мотает головой. Смешно осознавать то, что, скорее всего, все равно сделает. У них всегда так получалось: Тэхён вопил, что не будет смотреть в глаза, но только в них и смотрел; Чонгук морщился и мотал головой, а потом лез в морозильную камеру за мясом. Хосок не уверен, но одновременно и парадоксально почему-то чертовски сильно уверен в том, что только один человек мог сподвигнуть его на такой бесполезный подвиг. И Тэхёну всегда нравились пулькоги Чонгука — общеизвестный факт. Ладно, возможно, только сам Чонгук не знал. Но он иногда был совсем непроходимым тупицей в делах сердечных. Не то чтобы Хосок далеко от него ушел. — Чонгук, ты сейчас свалишься. — Не свалюсь. — Если хочешь спать, иди в кровать. — М-м, — недовольное мычание, — я журавликов собираю. Глаза же даже не открывает. — Ты ни одного не собрал. — Я все еще пытаюсь понять как. Это сложно. У тебя лучше получается, покажи еще раз. И Тэхён показывает же ведь. Вздыхает, но показывает. Юнги, наверное, от этого тоже слабо улыбается, сразу же опустив взгляд к ногам. — Зачем мне журавлики? — небрежно взмахивает ладонью. — Я и сам умею, — добавляет как будто даже задумчиво. Ну и что, что умеет? Чонгук тоже умеет, Хосок знает: сам видел, как тот не единожды сидел и, возможно, со скуки или, что маловероятно, из этой глупой веры, что тысяча таких белых фигурок все-таки поможет исполнить его желание, собирал журавликов. Даже становится интересно, какое бы загадал каждый из них? Хосок бы попросил перестать быть мимо. Лишним. Чтобы был хоть кто-то, для кого не будет никого важнее Хосока. Глупое желание. Слишком нереалистичное. — И что? — с легкой улыбкой. — Мне не сложно. Собрать? — Зачем мне журавлики? — повторяется Юнги. Приятно от тени улыбки на его лице. Как будто что-то невозможное. В игре, возможно, это засчиталось бы за ачивку. В музыке это был бы нежный перебор гитарных струн. — Исполнишь свое желание. Юнги поднимает взгляд с пола и как будто даже чуть ярче улыбается. Так, что даже уголки губ дергаются. У Хосока — сердце в груди. — Я дам тебе ответ, — его голос звучит контрастно серьезно его улыбке на лице, — когда мы отсюда выберемся. Поэтому больше не… Тудум — Тысячу раз признаюсь до этого, — заполошно. — Я люблю тебя. — Хосок. — Люблю тебя. Возможно, музыка перестала так успокаивать, потому что больше хочется слышать Юнги. Он не смеется. Вообще никогда не смеется, а раньше, возможно, смеялся, просто Хосок не застал. Он же все-таки не Тэхён, чтобы заставлять сердце Юнги трепетать. Ну и плевать. Юнги красиво звучит и без этого. Голос его сбивается, как отзвук задрожавшей струны из-за сорвавшегося с нее пальца. — Я люблю тебя. Совсем тихо повторяет Хосок, чтобы только Юнги и услышал. Не надо это больше никому слушать — такая музыка не для всех. Возможно, даже Юнги это понимает: уголки его губ дергаются чуть сильнее, а веки плотно смыкаются, пока он чередует вздохи, чтобы, возможно, на Хосока не закричать. Ну и пусть кричит — все равно будет как музыка.