Пять требований

В дни, когда приходилось сдерживаться, чтобы не вцепиться в Тэхёна от желания заставить его отвести от Чонгука взгляд, Юнги долго, мерно и упорно убеждал себя в том, что Чонгук — слишком высокомерный идиот, чтобы однажды позволить себе хотя бы просто посмотреть на этих нижайших смертных у него под ногами, что уж тут говорить о чьих-либо чувствах? Чонгук-то? И чувства? Глупая правда в том, что надо быть совсем идиотом, как, например, Чонгук, чтобы все-таки не заметить. Юнги догадывался, что так будет. Знание это в нем было еще со времен, когда на плече Тэхёна не было страшного шрама, а его голос звучал в стенах лаборатории гораздо чаще и гораздо более счастливый. Юнги уже тогда догадывался. Знание это было где-то совсем глубоко в душе, поэтому от него было несложно отмахиваться, было несложно закрывать глаза, было несложно просто брать и делать вид, что ничего на самом деле он не замечает. Чонгук страшно завидовал — только совсем тупой не понял бы, — но еще страшнее он ревновал. Только идиот попытается это не заметить. Юнги то есть. Чонгук страшно завидовал, но еще страшнее он ревновал, отчего смесь получалась ядерная, едкая, вместе со всей гадостью, что выливалась из него всякий раз, когда он открывал рот. Забавно, что не в сторону Тэхёна. Юнги все-таки знал, что так будет. Хотел бы не. Знал, что рано или поздно вместо всего того дерьма, что ежесекундно производит Чон Чонгук своим речевым аппаратом, из него выстрадается «я его люблю». Или «тебя». Это зависело от ситуации, в которой он скажет эти три проклятых, и не повезло Чон Чонгуку. Раньше надо было думать. Юнги знал, что так будет. От того, что он знал, ровным счетом ничего не меняется. Ему не становится легче, как и не становится сложнее. Скорее никак. Я люблю тебя. Дрожью по коже. Обидно, что нельзя взять веник и точно так же подмести мысли, чтобы не было лишнего. Я люблю тебя. — Я люблю тебя. Как чертово эхо. Звоном в ушах. За каждым поворотом. Если Тэхён был благословением, которое спускалось, как солнце по утрам, лучами с неба и освещало всю гребаную жизнь, то Хосок — проклятием. Еще и ночным. Спать из-за него не получается: сидит в мозгах и повторяет по одной и той же пластинке: — Я люблю тебя, люблю тебя, люблю. Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть… Юнги раздраженно хмурит брови и невольно вырывается из лабиринта мыслей вопросом: — За что? — отрывисто. За что ты, блять, меня так любишь? Хосок отвлекается от журавлика, медленно запрокидывая голову назад, чтобы посмотреть на Юнги. Все еще зеленый, как огр, в этой своей крашеной футболке, штанах… Хорошо, что ему не пришло в голову их халаты покрасить… И повадился же собирать журавликов, отбирает у ребенка развлечение. — Просто, — перевернуто его улыбка смотрится очень тупо. Юнги отворачивается: — Что «просто»? — Просто так, — доверительно сообщает Хосок. — Потому что это ты. Или ты спросил, чтобы я перечислил твои достоинства? Я могу, — с готовностью прокашливается, — добр… Что-то часто в последнее время Юнги затыкает ему рот ладонями. — Не надо, — получается пресно, — все. Забудь. Смог бы Юнги ответить за что любит Тэхёна? О, точно да. Тэхён принимает его всего, всегда слушает, никогда не затыкает, защищает, он… — Я люблю тебя. Тяжелый вздох. Двадцать семь. Юнги прикрывает глаза, с досадой потерев ладонью лицо. Что будет, когда дойдет до тысячи? Чем чаще говоришь «люблю», тем меньше его ценность, но почему-то ощущение такое, что Хосок в каждое свое следующее «люблю» вкладывает больше, чем в предыдущее. Как будто готовится к чему-то страшному. Если так подумать, Тэхён тоже готовился. Его «люблю» не прозвучало, но зато красиво осталось записью на камерах, которую Юнги потом без зазрения совести стер вместе со своим сердцем. Какого черта оно теперь так шандарахается из стороны в сторону в груди — вопрос особый. И требующий тщательного игнорирования — благо, на это таланты никакие особенно не нужны. Хотя Чонгук и тут преуспел, Юнги до него еще как до луны. — А где Чимин? — снова взглядом к журавликам. Их на столе уже кучка от одного только Хосока, а главного собирателя все нет и нет. — Пошел Тэхёна и Чонгука будить. — Будить?.. — Юнги недоуменно сводит брови к переносице, скосив взгляд на часы на стене. — Четыре часа дня. В смысле «будить»? Ладно еще Чонгук — этот в последние дни вообще едва ли спит и чаще существует ночью. Юнги иногда, когда пилит полосами потолок в своей комнате, слышит, как тот шарахается по коридорам как неприкаянный. А Тэхён?.. Хосок пожимает плечами. — Не знаю, чем они занимались полночи, — взгляд, который он при этом косит на Юнги, повернувшись полубоком, настороженный. Или просто осторожный, — но когда я зашел к Тэ, они оба спали в его кровати. Чонгук и Тэхён?.. Тудум И зачем тудумкает? Юнги знал, что так будет. Знал. Получается даже сохранить ровное выражение лица. Гораздо легче не злиться, когда удается перебороть свою ненависть к человеку. Чон Чонгук бы удивился тому, как далеко и надолго засунул Юнги все свои неприятные по отношению к нему чувства. Ну и плевать. — Разбудил Чонгука, тот пробубнил что-то про то, чтобы я не будил Тэхёна, и умотал в свою кровать досыпать. Чимин сейчас пошел все-таки растолкать Тэхёна, чтобы уж совсем режим не сбивать. На кой черт им режим? Еще один тяжелый вздох. Одновременно с этим тяжелым вздохом раздвигается дверь в коворкинг, и первым делом бросается в глаза бледность укутанного во все теплые огромные вещи, которые у них только имеются, Чимина, его понурые плечи и какой-то совсем тухлый вид, а следом — такой же, только еще и сонный Тэхён. Как будто оба одну и ту же могилу ночью копали. — Ты чем ночью занимался? — вопрос адресуется Чимину. — Читал, — кисло бормочет под нос тот. — А ты? — к Тэхёну. — Не помню. Тудум Даже странно становится от себя, что он мог забыть. Возможно, потому, что привык, что рядом всегда Чонгук, который спокойно выдавит из Тэхёна ответ. Хотя дело, наверное, в том, что Чонгуку и стараться не надо: Тэхён рядом с ним всегда все вспоминает. Это не обидно, просто… Просто… Просто Юнги совсем забыл про свои визитки. — Надо решить, что мы будем делать, когда у нас сдохнет источник бесперебойного питания. Не говорит «я люблю тебя». Юнги переводит взгляд на свою ладонь, а если точнее — на ладонь Хосока поверх этой бледной и страшной. Сухо шмыгает носом. И за что его любить? Он же по жизни такой: бледный, страшный. Невзрачный. — Надо собрать все имеющиеся фонари. И поискать свечи на всякий случай, — заставляет себя собраться и начать думать в более… практичном ключе Юнги, — если нет, сделаем из парафина, чтобы хоть как-то добыть тепло. Запасаться одеждой. Будет холодно. Чимин заблаговременно ежится. Тэхён молча рядом с ним складывает журавликов. Выдох-выдох-выдох. Хочется чтобы не осталось в легких никакого воздуха, и тогда, может, получится избавиться от токсинов в груди. Дурацкие журавлики. Хочешь, я тебе тысячу соберу? — Пойдем тогда? Юнги пробивает дрожь до копчика. Неприятное предчувствие. Слишком внезапное неприятное предчувствие. Взгляд тревожно мечется с выгнутой брови Хосока на хмурые Тэхёна, но хмурые они у него только оттого, что он сосредоточен на журавликах, а у Чимина и вовсе расслабленные. За окном по стеклу стекает слюной дождь. Облизывается. Ждет не дождется, когда сможет сожрать. Темно. Очень темно, но это лишь потому, что они экономят энергию как могут. Сидеть в полумраке от сгустившихся на небе туч отчего-то особенно тревожно. Чимин косится на лампочку на потолке и поджимает губы. Отчего так неприятно? Не хочется их оставлять. Тэхён поднимает взгляд и так хмуро и пристально всматривается, что хочется потянуться за визиткой. Где они вообще? Чонгук всегда больше всего из-за них горел. — Как тебя зовут? — обращается к Юнги. Потом переводит взгляд на Хосока: — И тебя. Тишина. Чимин сильнее утыкается в бумажку, пытаясь свернуть из нее свою птичку. Какая по счету? Тэхён опускает взгляд, поджав губы, и становится стыдно. Стыдно-стыдно-стыдно. Пальцы не нащупывают в кармане визитки, а язык — слова во рту. Почему-то именно сейчас не хватает Чонгука. Он бы точно ляпнул бы что-то вроде: — Они тебе что, попугаи? — голос его звучит за спиной внезапно и очень устало, скорее даже сонно, оттого и тихо, но, что непривычно, совсем не злобно. — Ты сам можешь вспомнить. Просто немного подумай. Юнги слишком дергано оборачивается. У Чонгука впалые щеки и обратно пропорционально щекам почти выпавшие — до того опухшие — глаза, едва открывающиеся, которые кажутся еще более необъятными из-за синяков под ними, будто подчеркивающими его опухший и помятый вид. В руке фонарь — единственный человек, додумавшийся не ломать ноги на лестничных пролетах; на голове какой-то дурдом и, возможно, в — тоже. Но об этом можно только догадываться. Что с его лицом?.. Становится чуть легче, когда они все на виду. И отчего такое дурное предчувствие? Как будто что-то забыл. — За фонарями? — Хосок снова трогает ладонь. Все-таки хочет схватить и вывести из лабиринта мыслей. Юнги не знает, какой это по счету раз, но все равно сдается. Почему-то сопротивляться ему все меньше и меньше сил. Почему-то это кажется единственным не дурным знаком. — За фонарями, — согласно кивает.

***

— А ты чего? Чонгук с легкой хмуростью провожает спины Хосока и Юнги, мысленно прикидывая, что такого могло случиться за полдня, что оба такие в воду опущенные. Дело точно не в вопросе Тэхёна — давно должны были привыкнуть, чтобы так реагировать. На улице гремит гром. В середине-то декабря, о да, самое время. Тэхён от него вздрагивает, тут же покосившись на окно, а потом зачем-то глядит на Чонгука, когда тот присаживается совсем близко и молча заглядывает в глаза. — А тебя как… Ну нет. Нет-нет-нет. — У меня всего пять требований, которые ты должен выполнять, когда я рядом с тобой, — перебивает Чонгук, слабо улыбнувшись. Слышно, как тихо шуршит одеждой Чимин, не сдержав вздоха. Шелестит бумага. Сколько он уже собрал журавликов? Как будто уже надо загадывать хоть что-то. — Первое: смотри только на меня, — и тогда ты никогда не потеряешься. — Второе: слушай только меня, — я больше никогда не обижу тебя. — Третье: говори только со мной, — и я расскажу тебе сюжет каждой недочитанной тобой книги. — Четвертое: думай только обо мне, — и мы будем квиты. — Пятое: помни, что я люблю тебя. Как же легко слетают с губ эти слова. Слышно, как ошарашено замирает Чимин. Даже журавлики перестают махать своими крылышками в его проворных пальцах. Тэхён не выглядит удивленным — скорее задумчивым. Будто перекатывает слова Чонгука на языке, пытаясь изо всех сил вникнуть в смысл. А там ведь и так все прозрачно. — А я тебя? Тудум Тяжело улыбаться. Чонгук едва приподнимает уголки губ — единственное, на что хватает сил. — Не знаю, — голос садится. Хочется ответить «да». Просто так ответить, чтобы посмотреть, как он отреагирует. Начнет спорить и убеждать в том, что это ложь? Кивнет головой и задумчиво согласится? Для чего-то же он поцеловал Чонгука. Не Юнги, не Хосока — Чонгука. Да и код этот на двери… Не просто так же? Хочется верить, что не просто так. — Хён, — Чимин смущенно откашливается, спрятав половину лица в широком вороте огромной куртки, — я, эм… пойду мусор… вынесу. И какого черта смущается? Гореть щеками должен явно не он. Чонгук, может. Или Тэхён. А горит все-таки Чимин. Торопливо вскакивает, впихивает Чонгуку в руки недоделанного журавлика и бормочет: — Все равно Юнги-хён просил перетащить пакеты на улицу, так что… вот. Это предпоследний, — постукивает пальцем по бумажной птичке. Как ни старайся — не улетит, — еще одного соберите и загадывайте. Что несет? — Твое же желание, — даже забавно становится от его мельтешения. Господи, засмущал ребенка. — Неважно, — у него аж щеки вспыхнули, — они все равно глупые. Я пойду. И, хён, — вдруг внезапно всем телом кренится к Тэхёну. Тот удивленно вскидывает брови, едва ли не ткнув себе в грудь пальцем. Будто и не верит, что к нему может кто-то обращаться. — Ты его, — указывает Чимин ладонью на Чонгука, — любишь. Тудум Чонгук долго решает что именно сказать, но в итоге просто обескуражено молчит в спину торопливо собирающегося Чимина. Как зайчик, а не цыпленок: прыг-скок — пряди его волос забавно пружинят вверх-вниз. Дверь задвигается. — Как тебя зовут? Ха-а. Журавлик в руках и правда почти готов. Чонгук опускает на него взгляд, чуть повертев им. Крылья собрать, голову отогнуть, и можно выпускать в небо. Даром что не взлетит. И какой придурок придумал, что они могут исполнять желания? — Держи, — пихает его в руки Тэхёну, — не умею собирать журавликов. Тот удивленно вскидывает брови, впрочем, без возражений забирая. И вот зачем Чонгук его отдал? Теперь точно не будет в глаза смотреть… Тэхён делает свою птичку медленно, как будто даже бездумно. Сколько раз он их уже собирал? Может, мышечная память? Не хочется думать о том, что он однажды так же пытался собрать тысячу журавликов, а в небо улетел все равно не тот. Ни один из этой тысячи. — Научить? — Научи, — с улыбкой кивает Чонгук. Честно говоря, Чонгук учится этому раз двадцатый. Тэхён никогда не меняет свою инструкцию и всегда рассказывает до того понятно, что надо быть совсем тупым, чтобы не запомнить с первого раза. Впрочем, Чонгук любит таким притворяться, когда надо. — Складывать надо ровно, — предупреждает еще, глупый. — М-м, — ладонями упирается в стол, чтобы нависнуть над руками Тэхёна. Тот выглядит не выспавшимся, оттого и, наверное, таким подтормаживающим и ужасно тихим. Только бумага и шелестит. Взгляд его, какой-то торопливый и, наверное, смущенный, на короткое мгновение поднимается к глазам Чонгука, а потом снова прячется в шуршащей бумаге. — Ты так и не сказал, как тебя зовут… — Как ты это сделал? — Чонгук тычет пальцем в получившееся крыло. — Не понял. Покажи еще раз. Губы Тэхёна трогает легкая улыбка, когда он послушно разворачивает крылья, как обычно делает со своей душой, когда надо кому-то помочь, и снова медленно складывает по линиям. У него, блять, даже журавлики идеальные получаются. — Так как тебя… — Тэхён поднимает голову вместе с почти готовым журавликом на уровень своих глаз, будто приманку, — зовут?.. Видимо, чтобы Чонгук не отвлекался. — Ты чем ночью занимался? — глупый вопрос: Тэхён ночью паковал истерики Чонгука и размазывал по лопаткам ладонями, но об этом же не обязательно напоминать?.. И вспоминать, блять. Позорище. Утро никогда не было таким недобрым. — А ты? — встречный вопрос. — Плакал до рассвета в твоих объятиях, — Чонгук невозмутимо встряхивает головой и небрежно принимается складывать и раскладывать лист бумаги, создавая видимость занятости. Хочешь сделать так, чтобы тебе не поверили? Скажи правду. Тэхён почему-то не смеется — хмурится, опустив свою птичку на колени, и серьезно всматривается в глаза: — Прости, что не помню тебя. Ударом под дых. Дыхание вязнет в горле вместе со словами, шмяк — сердце вниз и всмятку о почки. — Ты не виноват. Не смей извиняться. Если кто-то и виноват, то точно не Тэхён — Чонгук потому, что не вцепился в него руками. Чонгук потому, что позволил Тэхёну тогда уйти. Если бы он хотя бы немного подумал. Включил бы мозг. Как там сказал Юнги? Вышел за рамки своего собственного упрямо ублюдского поведения, все могло быть иначе: Тэхён бы спас всех со своей волшебной вакциной, даже если бы к ним армию инфицированных запустили! Все было бы хо-ро-шо. — Ты плакал. Да блять… Ну и зачем говорить это вслух? Чонгук морщит нос, махнув рукой так, будто это вообще обычное дело. Он так-то по вечерам всех четных дней недели плачет, а в нечетные — по утрам. Все строго по расписанию, даже истерики. — Все в порядке. — Ну конечно, — Тэхён слишком преувеличенно кивает, с досадой откинув журавлика на стол, — я всего лишь не помню твоего имени. Ничего такого. Ничего страш… — Тэхён, — Чонгук кладет ладонь ему на шею и осторожно притягивает его ближе к своему лицу, — мне не нужно, чтобы ты помнил мое имя. Пять требований, забыл? Это все, что мне от тебя нужно. У него на радужке красиво раскиданы более черные вкрапления, как кляксы. Их вроде тоже родинками называют, а их у Тэхёна какое-то бессчетное количество, и все красивые, идеальные и неправильные. Ну да, невозможно забыть о том, что перед ним сверхчеловек, который теперь расстраивается от того, что не может запомнить имя Чонгука. Вот это повод для грусти, да. — Я даже не могу запомнить то, что ты любишь меня. Какой смысл в этих требованиях? — голос Тэхёна немного проседает, проваливается в какой-то слишком горький что на слух, что на ощупь тон. Губы обжигает его горячим дыханием, остаются ожоги. Все можно потерпеть. А руки-то наверняка опять ледяные. — Мне не сложно напомнить. — Чонгук, — расстроенное. Тудум — Что?.. — с улыбкой полушепотом переспрашивает Чонгук. Тэхён не отвечает. Поджимает губы, грустно опустив взгляд, а потом ведет ладонями за спину, чтобы обвить и правда своими ледяными руками, это потому, что сердце доброе, и прижаться губами к плечу. Так ночью делал Чонгук, а теперь за ним повторяет Тэхён. — Я устал, — бормочет, — не помню, что было вчера. Не помню, что было утром. Устал думать о том, сколько раз я уже забыл. Сколько прошло времени? Где все? Почему мы собираем журавликов? Почему нужны фонари и свечи? Почему мы на источнике бесперебойного питания? Почему с нами тут… ребенок? Почему все люди кажутся незнакомыми? Почему ни разу не пришел Джин? Не могу перестать об этом думать. Не помню ваших имен, лиц, кто вы такие, как с вами нужно общаться, не помню какие чувства вы во мне вызвали. Ничего… Я совсем ничего не помню, — пауза. — Даже тебя. Чонгук сглатывает ком в горле. Крепко жмурится, прижавшись губами к виску Тэхёна. — Почему «даже»? — Потому что я чувствую, что это очень важно, — совсем тихо. Тяжелый вздох. Тэхён не хочет отрываться от плеча, поэтому приходится побороться за право посмотреть ему в глаза. Не плачет, но краснеет радужками и выглядит ужасно расстроенным. В смятении. В первую очередь, наверное, из-за собственных мыслей. — Думай обо мне, — подсказка. Или мольба, — и все. Не страшно, если не помнишь. Просто думай обо мне и ни о чем другом. Не бойся. Остальное — неважно. — Как я могу думать о том, кого совсем не знаю? — Спрашивай, — Чонгук осторожно заправляет Тэхёну за ухо отросшую прядь волос. Дурацкая сахарная вата — даже на ощупь мягкие. — Ты даже имя свое мне не сказал. — А тебе действительно надо знать мое имя? — с лукавой улыбкой. Тэхён молчит. Как будто даже осознавающе молчит. Хмурится, соскользнув руками с плеч Чонгука на свои колени, переводит взгляд на журавлика на столе. Осталось-то всего лишь крылья отогнуть да сделать клюв. Делов — раз плюнуть. — Как ты это делаешь? — Что именно? — спрашивает Чонгук, чуть склонив голову вбок. — Не знаю, — Тэхён слабо пожимает плечами. — Заставляешь вспоминать. — Я не заставляю. Это ты сам. Закончишь журавлика? — Мы что, в детском саду? — А что, хочешь на тихий час? — Придурок, — тихим бормотанием под нос, — ты же умеешь их собирать. — Мне нравится каждый раз учиться у тебя заново. Теперь Тэхён слабо улыбается. Почти победа. Крылья у журавлика гордо расправляются в стороны, клюв выгибается вниз, Тэхён глядит на него задумчиво, когда протягивает Чонгуку, а тот сжимает в ладони кисть его руки и выдыхает: — Тысяча. Загадывай желание. — И смысл его загадывать мне? Лучше ты. — У меня нет желаний. — Так не бывает. — Загадывай, Тэ. На журавлика он теперь смотрит больше как на предателя. Как будто ему тоже совсем нечего загадывать, оттого и так досадует на эту бумажную птицу. Чонгук расслабляет пальцы, отпуская руку Тэхёна. — Хочу, чтобы мы выбрались отсюда живыми. Аминь. Журавлик падает на стол. Раздвигается дверь в коворкинг. Тудум Страшный грохот стоит от того, как, на самом деле, шумно и разом, будто по указке, открылись все автоматические двери в лаборатории. Возможно, даже те, которым лучше навсегда оставаться закрытыми. Мурашки. Страшный момент. Тэхён поднимает взгляд на Чонгука, опустив уголки губ. — Электричество — все. За окном сгущается ночь, и оттого и особенно сильно собираются тени на сонном и измученном лице Тэхёна. Чонгук недолго глядит на раскрытую в коворкинг дверь с тяжелой думой на сердце. Поймать ее за хвост не получается. Что-то забыл. Что-то упускает. Чего-то не хватает. — Почему двери раздвинулись? — Тэхён вклинивается в его судорожные попытки поймать мысли прикосновением холодных пальцев к плечу. — Намджун распорядился перенастроить систему на автоматическое раскрытие всех дверей, если пропадет электричество, чтобы никто не застрял. Тэхён понятливо кивает, тревожно нахмурившись. — Входная дверь, получается, тоже? Чонгук точно так же хмурится, покачав головой: — Нет, в стратегически важных помещениях все двери обычные в целом. А на входе еще тяжелая, железная. Небезопасно с автоматической. Представь, если все электричество пропадет, а у нас входная дверь открыта. Тем более что ворота на территорию лаборатории тоже автоматические, так что они… Тудум Тудум-тудум-тудум — Чонгук? Чимин… пошел выносить на улицу мусор… — Чонгук, в чем дело? Один… — Чонгук, что случилось? Ворота открылись. Еще вчера… открылись. — Тэхён, — взгляд у него тоже моментально пропитывается паникой, когда Чонгук резко хватается за свой фонарь, как за спасательный круг, и вскакивает с дивана. Склоняется над лицом Тэхёна, обхватив щеку одной ладонью, — сиди тут. Не смей никуда уходить. Чтобы ничего не забыть, думай о том, что ты обещал сидеть тут. Только об этом. Обо мне. Не думай больше ни о чем и сиди тут. Слышишь меня? — Чонгу… — Обещай! — повышает голос. — Обещаю, — он нервно облизывает губы и, кажется, еще более нервно стучит сердцем, когда порывается встать следом, — стой. Ты куда? Чонгук! Тудум Ту-дум ту-дум Ту-дум ту-дум Прошло же достаточно много времени, так что Чимин вообще мог уже вернуться обратно и просто не пойти в коворкинг, а засесть в своей комнате, да? Черт возьми. Блять. Перед глазами смазываются коридоры, и какого черта коворкинг в другом конце от главного входа? Какого черта они отправили Чимина выкидывать этот чертов мусор? Может, там и нет пока инфицированных? Нет же? Черт-черт-черт. Ни хрена, блять, не слышно. Ни хрена, блять, не видно. Чонгук торопливо щелкает кнопкой фонаря, но передвигается больше по наитию и на ощупь, банально не успевая освещать себе дорогу от того, как бежит. В коридоры слабо проникает свет сквозь окна в комнатах, а на лестничном пролете темень такая, что хоть глаз выколи. Ни зги не видно. Ровный круг света дрожит и размазывается перед глазами. Перила-перила-перила, ступеньки… ступеньки. Сердце колотится в ушах до противного звона, горят легкие, а ступенек под ногами больше, чем их бывает в обычные дни. Чонгук запинается и чуть не катится кубарем. Ну да, самое время сломать позвоночник и вообще никого не спасти. Боже, господи, да кто угодно, пожалуйста, пусть с ним все будет хорошо. Дыхания не хватает. Вряд ли от бега — от страха. — Чимин! Его обернутая в десять фуфаек фигура виднеется в конце коридора прямо у самой двери, и хочется сразу же облегченно затормозить. Господи, внутри. Он внутри. Глаза слепит от яркой полоски света. Какого черта дверь не… — Хён! — он кричит то ли облегченно, то ли с диким ужасом в голосе. — Я не… не могу закрыть! …закрыл. Не сразу становится понятно, что он налегает на нее изо всех сил. Взгляд выхватывает пытающуюся пролезть в щель сероватую руку, которая с силой цепляется за рукав длиннющей куртки Чимина. Время растягивается на секунды. Пол под ногами едва ли ощущается. И на черта им нужны эти гребаные журавлики, когда все могло закончиться вот так? Фонарь улетает куда-то к ногам, задрожав лучом света. Ладони упираются в стальную ледяную дверь и давят. Глухо стучит сердце, громко шипят и мычат инфицированные по ту сторону железа. Сил не хватает. Чонгук врезается плечом, давит-давит. Хочется зажмуриться и на сутки назад. На двое. На десять. Лучше сразу лет. Нет, тогда он не встретит Тэхёна. На год лучше всего. Он бы тогда смог все-все изменить. — Хён, подожди, — Чимин впопыхах пытается вытолкнуть руками пролезшие в щель конечности инфицированных. Тяжело. Какого черта их так много? — Не смей совать туда руки! — Я немно… — Чимин, блять, отойди вообще на хрен! Вздрагивает, отшатнувшись. Чонгук крепко жмурится, из последних сил налегая на дверь. Слышит хруст. Господи. Пусть все это закончится. Спать хочется. Дверь захлопывается с таким оглушительным грохотом, что в ушах на мгновение раздается вакуумная тишина. Слышно лишь тихий-тихий звон, даже писк, и собственное дыхание. Чонгук не ощущает свои руки, когда судорожно на ощупь задвигает засов и закрывает замки. Выдержит ли? Хочется благодарить всех богов за то, что Намджун решил переоборудовать всю лабораторию. Как будто точно знал, что однажды им это понадобится. Как в воду глядел. Разве может быть человек, настолько беспокоящийся об их безопасности, быть предателем? Тупые мысли. Пора отключать голову на хрен. Снова темно. Очень. У ног расползается белый луч, Чонгук торопливо поднимает фонарь, чтобы тут же выжечь на хрен все радужки зажмурившемуся от света Чимину. Шаг, второй, Чимин испуганно то ли икает, то ли всхлипывает, едва успев перевести собственное дыхание, когда Чонгук хватается за него, ощупывая с предельной внимательностью и очень… очень хаотично. Плевать на свет, господи, лишь бы все было нормально. — Ты в порядке? Нигде не укусили? Болит что-нибудь? Как ты себя чувствуешь? — Все хорошо, хён… — Точно? Дай руку. Блять, какого черта ты вообще полез ею… — на рукаве разве что грязь, которую Чонгук с облегченным вздохом стирает, пока прощупывает каждый сантиметр, сосредоточившись на ощущениях. Холодно откуда-то изнутри. Пальцы дрожат. — Прости, хён, — а этот еще… носом хлюпает стоит, пока его жамкают, как игрушку-антистресс, со всех сторон. — Я просто оттаскивал пакеты, а потом ворота сами раздвинулись, я ничего не… Хорошо, что вчера за те короткие несколько минут не успели набежать. Сколько ворота были открытыми? Страшно думать о том, что Чимин мог бы выйти и сразу же попасть в зубы этих… И почему вообще каждый в этой лаборатории в последние дни всегда стремится себя в чем-то обвинить? Гораздо лучше было, когда они, не сговариваясь, просто разом накидывались на Чонгука, и все. И не надо было никого успокаивать. Ладно, пиздеж, только Чимина и надо было, но он пока просто неоперенный. Когда-нибудь точно привыкнет. — Спокойно, — Чонгук, немного придя в себя, поддерживающе сжимает ладонью его плечо, — ты не виноват. Источник бесперебойного питания сдох, поэтому все двери автоматически открылись. Все хорошо. Тишина. Слышно прерывистое и хлюпающее дыхание Чимина, но хлюпающее оно, вероятно, просто от слез и ужаса. Хорошо, что Чонгук вчера все выплакал, поэтому просто содрогается от ужаса. Всего лишь-то. Ничего такого. У них вообще почти каждый день инфицированные в лабораторию пытаются пробраться! И чего он так?.. Ху-у. Чимин испуганно икает, неловко покачнувшись, когда Чонгук порывисто, вслепую, но очень крепко обнимает. Непонятно, кому это больше нужно, но когда щека прижимается к его некогда по-цыплячьи желтой макушке, становится даже практически спокойно. Тихо, холодно и до одури страшно, на самом деле. В коленях слабость. Нет, в ногах в целом, но это, возможно, просто от того, как суматошно мчался Чонгук. Всхлип. Ну вот. За этот день уже двое человек успели поплакать в объятиях Чонгука. Ставит рекорды. Обычно люди плакали просто от него, стоило только открыть рот, а тут он молчит, но Чимин все равно плачет. Прям как тогда… в комнате Чонгука перед сном. Снова паника накрывает. Черт. Ну какого черта люди вообще умеют плакать? Сраться намного легче, чем жить в мире и гармонии с любителями пускать сопли и слезы. Успокаивать людей у Чонгука вообще всегда получалось хуже всего, да и он никогда не ставил себе цель научиться делать это так, как Тэхён. Ну вот, еще один пункт, в котором хрен его обойдешь. Ну и похуй, ясно? — Не реви. Все, — нервно и примирительно. Черта с два это поможет. — Пойдем к остальным. Надо взять еще фонари, теплую одежду, оружие на всякий случай. Чимин немного отстраняется. Снова жмурится от света. Чонгук направляет луч в далекий темный коридор. — Оружие? — Намджун привез вместе с продуктами. Лучше бы, блять, еще теплой одежды притащил, серьезно. — М-м. Тишина. Чонгук бездумно вглядывается в непроглядную тьму коридора. Свет от фонаря едва ли достает до его конца и тревожно преломляется в глянцевых поверхностях дверей, совсем рассеиваясь и расползаясь темнотой по стенам вдали. Окон на первом этаже нет совсем. Ну и хорошо — никто не проберется. Все равно ни черта не успокаивает. — Пойдем. — Хён, подожди. Когда Чимин это говорит, почему-то сразу приходит совсем тупое и безысходное понимание: ничего хорошего не услышит. Это можно назвать в некоторой степени интуицией, или просто дело в том, что он слишком хорошо уже успел выучить Чимина и все, абсолютно все его интонации. От радостных до испуганных. Не напрячься не получается. — Что? — Ты сказал, что все двери открываются? — Да. — И в морозильную камеру, получается, тоже?.. Тудум