Пять требований

В дни, когда на научной базе было особенно шумно, Чонгук предпочитал уйти в самый конец левого крыла: в коворкинге, на самом деле, мало кто сидел по будням в дневное время. В основном потому, что каждый трудился на благо человечества и в душе тайно мечтал о том, что станет тем самым, кто спасет всех, создав долгожданное лекарство. Никто из них в итоге не создал. Их лаборатория вмещала человек тридцать и на пятерых была не просто большой — огромной. В этом были свои плюсы: когда их осталось всего пятеро, легко было спрятаться и поймать тишину. Тяжелее ее было поймать именно тогда, когда каждая из жилых комнат была занята людьми, несомненно, умными, с благородными целями и мечтами. Даже имена не хотелось их запоминать — бесили своими улыбками. Как можно было улыбаться, когда в мире происходит такой пиздец? Чонгук вообще не вписывался в это золотое и светлое общество, оттого и всегда особенно хотелось от него скрыться. Хорошо было ночью или ранним утром, когда все работяги уже или еще лежали в кроватях, и можно было подумать самому. Хотя, как правило, именно в это время была слишком высокая вероятность встретить Тэхёна: у него было какое-то невероятное умение находить Чонгука, где бы тот ни был. Не то чтобы Чонгук мечтал о чем-то действительно аморальном — просто порой ему все-таки страшно хотелось сократить количество человек в их лаборатории хотя бы в два раза. Казалось, что тогда точно станет легче дышать. Их было не так уж и много, если задумываться, но от всех — тошнило. Лина строила глазки, хоть Чонгук и не сразу это понял и просто шарахался от нее, Джихун вечно пытался подлезть под руку и дать свой никчемный совет, Шиын бормотал под нос, пока работал, ужасно отвлекая, а Тэхён каким-то образом умудрялся ни на кого из них не злиться. Страшно то, что у желаний есть свойство исполняться, и не всегда эти желания исполняются так, как того изначально хотелось. Количество человек сократилось ровно до пяти: Джин, Хосок, Тэхён, Чонгук, Юнги, а потом не стало Джина, но зато появился Чимин. На замену. На замену он походил плохо, но никто не жаловался. Тем более Чонгук. В тот день, когда их осталось всего пятеро, жаловаться стало просто страшно. На всю жизнь отбило желание. Можно назвать счастливой случайностью то, что Чонгук именно в тот день решил остаться в комнате и не пытаться спасти этот мир своими великими думами. Повезло и этой святой четверке — поехали с Намджуном в город, чтобы собрать необходимые материалы для исследований: ДНК инфицированных, наработки других ученых и бла-бла-бла. Чонгук лежал, читал книгу, а лаборатория в другом крыле гудела, кипела, люди работали, переговаривались, хлопали дверьми, и в какой момент это ровное, но очень далекое рабочее гудение превратилось в крики, Чонгук понял не сразу — слишком увлекла книга. Это было похоже на массовую истерию, которая распространялась из одного крыла во второе: люди бежали в свои комнаты, пытаясь спастись, кричали, сражались, а потом мычали. Проблема, наверное, была в том, что в крыле Чонгука было просто пусто. Они бы спаслись, если бы добежали. Спаслись, если бы закрылись. Спаслись, если бы у них уже были стены вокруг лаборатории, спаслись, если бы была стальная входная дверь. Спаслись, если бы не было кнопок для автоматического открытия дверей, спаслись, если бы те, у которых таких кнопок не было, были хотя бы немного крепче. Чонгук сидел, прижавшись лопатками к двери, заранее повернув замок. Вряд ли бы его это спасло в случае, если куча инфицированных налегла бы на дверь. Но они не налегли. Не то чтобы это удивило — разумом эти существа не обладали, оттого и шли только на звук или вид. «Вижу цель — не вижу препятствий» — это про них. Ты в безопасности, пока они не видят и не слышат тебя, а Чонгук умел быть очень тихим, когда надо. Жизнь ему спасло, по сути, просто счастливое стечение обстоятельств: решение остаться в комнате, пустое жилое крыло и рабочие пчелки, скучковавшиеся в другой части лаборатории. К ним должен был приехать Намджун в этот день с каким-то невероятно важным заявлением, оттого и они судорожно готовили все, что успели наработать, надумать, создать… Позже, просмотрев камеры, Намджун сказал, что инфицированный был один. Наткнулся еще на одного несчастного работника, потом еще, и это как снежный ком покатилось на всех. Еще была открытая по невнимательности входная дверь и непонимание, что произошло, в первые несколько минут. Потом просто началась истерия: беготня без цели, попытки спастись. Может, если бы нашелся кто-то, кто не впал в панику, спаслось бы больше человек. Страшно думать о том, во что превращаются люди, когда встают перед лицом смерти. Тэхён смотреть записи с камер отказался, а еще был против того, чтобы их отстреливали, искренне считая, что они могут всех спасти. Идиот. Чонгук слушал глухую стрельбу минут сорок, пока не услышал шаги рядом со своей дверью, задергалась ручка, три глухих удара и какой-то совсем срывающийся голос Тэхёна: — Чонгук? Чонгук, ты здесь?! Открой! Чонгуку тогда просто повезло, а Намджуну пришлось делать зачистку всей лаборатории. Заменили половину дверей, поставили стены — железные щиты, подкрепленные палками. Эта конструкция не особо внушала доверия, но, как показала практика, действительно защищала. Намджун много тогда сделал для лаборатории, и это был… несомненно плюс. Стало спокойнее работать. Их осталось пятеро. Намджун обещал привезти еще людей. Иногда кажется, что ни черта он не собирался никого везти. Начало ДЕФа стало концом и для их научной базы. Тогда надо было задуматься о том, что знак этот ни черта не хороший: едва прошло три месяца, и разом выкосили почти всех — в этом была страшная сила вируса. Спасения от него не было. Намджун ввалил в них столько денег, что иногда тяжело представить себе, насколько на самом деле он верил, что они добьются успеха. Верил в Тэхёна в первую очередь, а еще в его умение отбирать людей, работать в команде и прочее. Чонгука взяли только за его блестящий ум и успехи, а ему ведь даже не сразу удалось поладить с Намджуном — политики всегда вызывали у него недоверие. Возможно, не зря. Намджун ввалил в них столько денег, что иногда тяжело представить себе, как, при всем его желании сделать их существование на базе комфортным и безопасным, он мог забыть про самое главное: чертова морозильная камера. Дверь так и не починили. Не то чтобы это было большой проблемой, да и мало кому хотелось туда заходить — было жутко. Чонгуку слишком хорошо запомнились кадры, как Шиын, спасаясь от кучи догоняющих его на хвосте инфицированных, не нашел ничего лучше, чем спрятаться именно в морозильной камере — дальше просто был тупик. Стена. Не то чтобы у него вообще был выбор, а камера на тот момент была чуть ли не единственным местом, у которого была плотная, стальная, явно безопасная дверь. Закрыть он ее не успел: вся эта куча на хвосте протекла внутрь вместе с ним и, возможно, растерзала внутри, но камеры этот момент не засняли — только как медленно, со скрипом и тяжело захлопнулась дверь. Наверное, оно и к лучшему, что не засняли. Инфицированные все равно там заморозились и попадали на пол не в силах двигаться, а сейчас… А сейчас морозильная камера медленно, но верно размораживается. Чонгук не знает, сколько нужно конкретно времени, чтобы там стало достаточно тепло для того, чтобы поднять с пола инфицированных, но точно знает, что им достаточно просто толкнуть дверь, и она… Ступеньки пролетают под ногами. В горле сухо. Морозильная камера находилась на первом этаже их правого крыла, дальше всего от жилых комнат и коворкинга, что хорошо — хотелось бы так сказать, если бы не одно «но», от которого у Чонгука стынет кровь в жилах. Ступеньки, ступеньки, лестничные пролеты, комнаты, луч фонаря дрожит белым кругом на стенах. Дышать тяжело. — Слушай меня внимательно: ты сейчас очень тихо, как мышка, идешь в лабораторную и запираешься там. Если по дороге видишь хотя бы одного инфицированного, беги в любую комнату и сиди в ней. Автоматические можно задвинуть как ширму, но надо приложить сил. И не шуми. Услышал меня, Чимин? Это «но» соединяло два крыла лаборатории с конца, чтобы, если захочется попасть в другое, не приходилось идти к главному входу минут десять. Обычный переход, соединяющий два здания, со всеми удобствами, чтобы попасть на любой этаж. Даже лифт имеется, но тот, блять, сейчас не работает ввиду отсутствия электричества. Лестничные пролеты очень темные. — Ты куда, хён? Подожди! — Тэхён остался в коворкинге. Голова кружится. Страшно, наверное, но еще страшнее от мысли, что ящик Пандоры открыт, размораживается ввиду все того же отсутствия электричества, а все беды и несчастья могли уже давно вылететь из него и теперь блуждают по коридорам и комнатам в поисках еды. Как быстро они могли дойти до коворкинга? — Можно я с тобой? — Это очень опасно. Нет. Хотя в этой ситуации как будто нет ни одного неопасного решения. Сами себя заперли в ловушке. Чонгук так и знал, что надо было их всех перебить еще тогда. Посрать, если бы не сделал антидот, но зато… зато сейчас они были бы в безопасности. А если Тэхён сам все забыл и ушел? Чонгук ускоряется. Коворкинг был на втором этаже их жилого крыла, и это значит, что инфицированным пришлось бы добрести до него по лестнице через проход, пройти по длинному коридору, услышать или увидеть Тэхёна, и вероятность того, что они все-таки это сделают, маленькая. В последнее время все, что считает маловероятным Чонгук, сбывается. Господи, что если он… ушел? Стены-стены, длинный коридор, смеркающееся небо за окнами, слабый свет, проникающий через дверные проемы. Тишина и собственное дыхание. Ноги ватные, когда несут ближе к коворкингу. Сердце исчезает вместе с Тэхёном. Которого в коворкинге нет. Чонгук едва не оседает на пол от ужаса. Не надо было его оставлять. Не надо было-не надо было. Надо было взять его, блять, с собой. Чонгук идиот. Пальцы зарываются в волосы и с силой оттягивают у корней. Куда он пошел? Кричать нельзя. Где он? Что с ним? Нельзя кричать, а очень хочется. Что если ему прямо сейчас нужна помощь? — Тэхён! Плевать, что кричать нельзя. — Тэхён! Господи, пожалуйста, пусть с ним все будет хорошо. Вместо ответа Чонгук слышит топот ног и слабое мычание, нарастающее с каждым ударившимся о пол шагом. Мозг, затуманенный паникой и хаотичными мыслями о том, куда он мог деться, запоздало реагирует на шум, и Чонгук успевает только разве что напуганно втянуть воздух ртом и тут же зашипеть, врезавшись лопатками в стену. Перед лицом то, что будет сниться ему в кошмарах до конца жизни. Если он вообще выживет. Глаза у Лины заплывшие, с тонкими-тонкими зрачками, оттого и совсем невменяемыми. Больше не строит глазки, а просто клацает зубами у лица Чонгука и мычит. Вроде девушка, а сил столько, что дышать тяжело. Чонгук упирается в ее плечи руками, морщась и прикладывая все силы на то, чтобы ее оттолкнуть. На грохот с этажа ниже отзываются мычанием. Блять. Лина врезается в стену, просев и собрав спиной с нее пыль, а потом бросается вперед, замычав еще злее и активнее. В уголках губ запеклась кровь, а кожа такого мертвецки серого оттенка, что, кажется, ее все-таки уже никакой антидот не спасет. Шаг назад, еще один, еще, Чонгук уворачивается, стараясь изо всех сил не дать ей себя укусить, вытягивает руки. Хорошо, что все-таки девушка, против нее легче, чем если бы это был какой-нибудь инфицированный бугай. Истеричная мысль. Чонгук собирает лопатками линию стены, а потом чуть не проваливается вместе с Линой в комнату. Руки реагируют раньше, чем мозг: разворачивают ее, крепко схватившись за плечи, и толкают внутрь комнаты. Тяжело. Чонгук цепляется за раздвинутую дверь, изо всех сил налегая на нее. В голове мелькает отстраненная мысль, что у Чимина все-таки не хватило бы сил. Блять. И как он должен поступить? Что ему сделать, чтобы спасти всех? Руки Лины врезаются в матовую поверхность двери ровно в тот момент, когда та глухо щелкает, задвинувшись. Чонгук прикладывает лоб к отпечаткам ладоней по ту сторону стекла и выдыхает. Легче не становится. Лина шипит и бьется, как пойманная в клетку птичка, и остается только радоваться тому, что у нее вряд ли хватит мозгов, чтобы попытаться раздвинуть дверь — только разве что разбить стекло. Оно все равно противоударное. Должно помочь. Взгляд, чуть прояснившись, панически ползет по сумрачным коридорам, и Чонгук только сейчас понимает, что где-то просрал фонарь. Тот находится у входа в коворкинг, оставляющим большой белый круг на противоположном конце коридора, как софиты на сцене. В центр этого софита, вывалившись из лестничного пролета, попадает инфицированный, имя которого Чонгук всегда не запоминал из какой-то личной неприязни. Юнги, к слову, тоже. Ну и понятно почему: слишком подлизывался к Тэхёну, а Тэхён, дурак, был слишком добр и простодушен, чтобы попросить перестать пытаться подмазаться. Где, блять, Тэхён? Этот инфицированный покрупнее, как будто злее, возможно, помнит, что Чонгук старательно коверкал его имя каждый раз, когда они встречались, оттого и шипит особенно громко, бросаясь вперед с каким-то даже больше ревом. Чонгук с таким вокруг лаборатории круги наматывал. Хорошее было время. Сил нет. Чонгук находит себя в незавидном, ужасно знакомом положении: упершись ладонями в плечи напротив, лопатками — в стену, головой — в мысль о том, что он сейчас просто сдохнет. Это все потому, что кто-то слишком мало спит. Мозг панически пытается сообразить, что делать, чтобы не получить зубы в плечо, смотреть в стремные белые глазные яблоки инфицированного не хочется. Тот шипит, рычит и дергается, пытаясь сделать из Чонгука своего верного собрата. На хуй пошел вообще. — Блять, — с досадным шипением, — да откуда ты, нахуй, взялся, свали! — оттолкнуть его так же далеко, как это было с Линой, не получается. Сил не хватает. Получается пробежать всего несколько шагов, отворачиваться от него еще и страшно. Чонгук видел, как так делали другие, а потом на них со спины наваливалась куча из инфицированных. Хотя как будто в этой ситуации ничего не лучше. Он, кажется, стесывает кожу на спине. Руки болят, нет сил сопротивляться, а хочется. По виску стекает капля пота, мышцы деревенеют, сердце стынет от мысли, что он так и не нашел Тэхёна. Что так по-идиотски умрет тут просто потому, что не стал брать его с собой. — Что тут?.. Тудум Чонгук морщится от брызгающей ему в лицо слюны, главное, чтобы в глаз не попало, боже, с трудом поворачивая голову на голос. К сожалению, знакомый. Или к счастью. — Вали отсюда! Беги! — собственный — незнакомый. То ли хорошо становится, то ли все-таки очень плохо. Тэхён замирает в середине коридора, явно возвращавшийся с кухни: в руках кружка с дурацкой надписью «эксперимент», а внутри нее, наверное, жижа противного происхождения. Ой, то есть чай. Лицо у него при этом ошарашенное, напуганное и какое-то болезненное. — Тэхён, уходи! Тяжело… Но хорошо от того, что все-таки нашел и с ним все в порядке. Придурок. Чай решил попить! Да это мог бы быть последний чай в его жизни! Тэхён не двигается с места, продолжая как-то совсем невменяемо, напуганно и серо глядеть то ли просто перед собой, то ли на Чонгука. У шеи в очередной раз опасно клацают зубы. — Тэхён, блять! Вали отсюда! Глупо было надеяться, что Тэхён его послушается, как минимум потому, что он редко когда действительно это делал. Всегда был себе на уме, принимал решения без подсказки остальных и допринимался до такой степени, что свалился едва ли не замертво прямо в руки Юнги. Да убить его мало за это! Чонгук, по крайней мере, клянется себе, что именно это сделает, если вдруг выживет, потому что, да, Тэхён его не слушается. Валится на пол кружка, тут же разлетаясь осколками по полу, ну любимая же, блять! Тэхён поджимает губы, нахмурившись, и бросается вперед так резко, что становится стремно за бедного инфицированного. Чонгук успевает отцепить свои пальцы на одной реакции, а Тэхён со всего своего разбега врезается ладонями в инфицированного, с силой отталкивая его в сторону. На плечо ложится рука, удерживая на одном месте, а потом как-то слишком быстро проскальзывает к ладони, чтобы схватиться за запястье и потянуть за собой. Холодные пальцы. Он что, правда выживет? — Бежим! Фонарик остается лежать где-то за спиной, ударяясь белым лучом софита в лопатки. Чонгук то ли облегченно, то ли ошарашенно глядит на взъерошенный затылок Тэхёна и слабо осознает, что чувствует. Дышать тяжело, а еще очень шумно в ушах от громкого топота за спиной. Было бы странно предположить, что инфицированный резко передумает обращать их в своих собратьев. Коридоры, коридоры, шипение, двери, топот, дыхание. Сердце так колотится, что аж больно, и ужасно тошнит. Тэхён явно мчится к другому крылу, а там ведь ни черта не безопаснее. В конце коридора поворот, лифтовая, в груди расплавились легкие, а Тэхён толкает дверь на лестничный пролет для не пользующихся лифтами спортсменов и вваливается внутрь, утягивая за собой Чонгука. Тот тут же налегает на дверь всем телом, захлопнув ее перед лицом своей неудавшейся смерти, и торопливо прокручивает щеколду. Щелчок. Выдох. Тишина. Тудум-тудум Тудум-тудум Слышно громкое, прерывистое дыхание Тэхёна и слабо, но ощущается его присутствие рядом, жар кожи после бега, холодные пальцы на ладони, во рту сухо, спать больше не хочется. Только бы лечь и просто отдохнуть. Хотя бы немного. — Ты… ты в порядке? — голос срывается. Наверное, так ощущается облегчение. Чонгук не думает, когда наконец-то тянется руками и в этой кромешной тьме шарит ладонями по плечам, груди с истерично пугающей мыслью, что его могли ранить, укусить или… — Тэхён. Молчит. Его ладони перехватывают за запястья, останавливая, и ужасно неудобно то, что не видно его взгляд. Слышно только дыхание у щеки, все еще прерывистое и судорожное. — В порядке, — слишком тихо звучит его голос. — Что произошло? Откуда внутри… инфицированные? — Электричества нет, все двери открылись, — захлебывается словами Чонгук, — морозильная камера разморозилась, а оттуда вышли инфицированные. — Ясно. Молчит. Его пальцы чуть крепче сжимаются на запястьях, а потом поднимаются по предплечьям, плечам, как будто тоже ощупывая. Они до того привычно холодные, что слезы в глазах скапливаются. — А ты? — едва ли можно услышать его шепот с дрожащими нотками подступающей истерики. — Ты в порядке? — Все хорошо. Надо идти в лабораторную… Там антидот, там можно запереться, можно сделать еще и просто попытаться вылечить всех этих… А Чимин? Добрался ли он? А Юнги и Хосок? Страшно думать о том, что, спасая Тэхёна, Чонгук пренебрег другими. Тэхён дышит спокойнее и страшно молчит. Наверное, думает. Чонгук не хочет представлять, сколько мыслей сейчас крутится в его голове: скорее всего, жутко испугался и ни черта не понимает. Надо брать себя в руки и перестать так по-идиотски расклеиваться. Надо было, блять, спать ночью, а не устраивать внеплановые истерики — так бы хоть силы были сейчас. — У меня всего пять требований, — Чонгук ступает ближе, дрожащими руками потянувшись к плечам Тэхёна, — но сейчас я озвучу только одно. Кончик носа Тэхёна касается щеки, когда он чуть поворачивает голову, кажется, прислушиваясь. Чонгук сражается с собой ровно секунду, а потом с облегченным вдохом прячет лицо Тэхёна в своих ладонях, прижавшись к его лбу своим. — Помни, что я люблю тебя, — шепот прерывается и глушится мычанием и ударами по двери с другой ее стороны, но отчего-то все равно необычайно тихо. Как будто все остальное уходит на второй план. — Верь мне. Все будет хорошо. Не бойся. — Чонгук… — Нам надо в лабораторную, — как же чертовски приятно от того, что Тэхён всегда, неизменно первым делом вспоминает его имя. Тишина. Прохладные ладони Тэхёна сильнее сжимаются на плечах, а его дыхание оседает остатками выдержки на губах у Чонгука. — Зачем?.. — Там антидот. Безопаснее. Если кого-то укусят, я смогу помочь. И смогу сделать еще. — Антидот? — отстраненно переспрашивает Тэхён. — Ты сделал?.. — Да. — Когда? — Вчера. Впрочем, радости от этого как не было, так и нет. Чонгук недолго вслушивается в какое-то задумчивое молчание Тэхёна, а потом со вздохом отстраняется: — Надо идти. И молиться, чтобы с остальными тоже все было в порядке.

***

— Какой план? Хосок подбрасывает в руке фонарик, отчего его свет дрожаще мажет по стене и, кажется, ослепляет Юнги. По крайней мере, тот жмурится и недовольно хватается ладонью за его запястье, останавливая эти хаотичные и немного нервные движения рукой. — Попытаться не сдохнуть. Отличный план. Только мало осуществимый. Хосок, возможно, просто пессимист, раз не понимает, как они собираются выживать без электричества. Ладно, окей, у них есть горячая вода, это хорошо. Как спать ночью? Это пока еще относительно тепло, а потом температура воздуха в здании опустится до той, что на улице, и они просто все полягут от какой-нибудь пневмонии. Уже сейчас холодно, а что будет через три дня? Есть газовая плита, это хорошо — еду хоть себе смогут приготовить, но тепло… Хосок правда не представляет, как они будут выживать в таком случае. Электричество отключилось минут тридцать назад, и хорошо, что они хоть до фонарей успели добраться. И за окном уже достаточно темно, чтобы щуриться в полумраке и пытаться разглядеть, что прячется в сгустившихся тенях коридора. — Погоди, — Юнги кладет ладонь на запястье, притормозив и обернувшись, — это что? — Что? — Не слышишь? Хосок замирает, прислушиваясь. Где-то далеко за спиной мерещится топот сразу нескольких пар ног, а ближе — одна пара, но явно быстрых. Как будто кто-то и правда несется сломя голову. Инфицированные?.. Черт. — Входная!.. Из-за поворота вылетает Чимин. …дверь. Рука Юнги отцепляется от запястья, и сам он весь шагает навстречу, направив свет своего фонаря на Чимина с явной тревогой. Зараженным он, впрочем, не выглядит: глаза здоровые, но бешеные и еще бешенее и как будто радостнее становятся, когда он замечает Юнги и Хосока, а щеки, когда он подлетает ближе, красные-красные. Упирается в колени, пытаясь отдышаться, и, кажется, плачет. Возможно, от ужаса. Если честно, Хосок сам холодеет. Страшно представить, что так могло напугать Чимина. Ладонь мягко ложится между затянутых в куртку лопаток, поглаживая. — Все хорошо. Дыши. Мотает головой, вскидывая взгляд, и с такой силой цепляется за толстовку Хосока, что трещит ткань. Или это нервы. — Н-не хорошо, — плечи ходят ходуном, — морозильная… дверь в камеру, она… Тудум Почему-то хорошо видно в темноте, как с лица Юнги сходят все краски. Это даже странно, он же всегда и без того бледный, но сейчас скорее как труп. Его глаза тревожно устремляются в конец коридора на пару мгновений, а потом снова опускаются на Чимина. — Что произошло? — слышно, как он старается говорить спокойно. — Где Чонгук и Тэхён? Почему ты один? Твою мать. Хосок теснит их в ближайшую комнату просто на всякий случай. Это всяко безопаснее, чем стоять на проходе. — Говорите тише, — понижает голос Хосок. — Чимин-а, спокойно, без нервов расскажи, что случилось. Слишком много картинок с самым плохим исходом в голове. Приходится зажмуриться и помотать ею. Легче не становится. — Я на улицу… пошел, а там ворота, они открылись, я побежал внутрь, — всхлипывает, — но не мог закрыть дверь, а потом Чонгук-хён прибежал, помог закрыть дверь, — вытирает рукавом куртки слезы, — а потом мы вспомнили про камеру, и он сказал идти в лабораторную, а сам… а сам пошел за Тэхёном. Он остался в коворкинге. — Какого черта он остался в коворкинге? — Юнги невольно, но чуть повышает голос. Его пальцы сжимаются на плече Хосока, и от этого слишком ясно ощущается то, как сильно бьет его дрожью. Плохие сценарии точно не только у Хосока в голове. — Хён… очень спешил, он помочь хотел, не… не злись. Тяжелый вздох. — Надо в лабораторную. Юнги вскидывает на Хосока взгляд. Явно недовольный. Явно с протестом. Даже гадать не надо почему. — Надо в лабораторную, — упрямо повторяет Хосок. — Чонгук же не просто сказал идти туда, а не в первое попавшееся безопасное место, так? Юнги, — пытается поймать взгляд, — идти искать их сейчас еще опаснее. Доверься Чонгуку. — А если ему нужна помощь? Даже слов не находится, чтобы возразить. — Ты сам видел, в каком он состоянии, — какое-то судорожное бормотание у него, — а Тэхён просто все забывает. Ты вообще… — Юнги. — Я сам пойду, если не хочешь. — Юнги. — Мы не можем их… — Юнги-я, — приходится впихнуть фонарик в руки Чимину и схватить лицо Юнги за щеки. С силой повернуть к себе, — спокойно. Вдох-выдох. Дыши. Истериками ты сейчас ничего не решишь. — Ты вообще… — Юнги, пожалуйста. Замолкает. Дыхание у него судорожное, прерывистое, а взгляд прячется за колкими ресницами. Чимин рядом продолжает прерывать тишину всхлипами и светит себе под ноги фонариком. Свет дрожит. — Извини, — спустя долгие тридцать секунд медленно успокаивающего дыхания Юнги обхватывает пальцами запястья Хосока и шумно сглатывает, — но мы все равно не можем просто… бросить их. — У нас тут ребенок, — с кивком на Чимина, — в первую очередь доберемся до лабораторной. Потом я пойду искать их, договорились? Не нравится то, каким недовольным и упрямым становится взгляд Юнги после этих слов. — Я пойду. Ну да, теперь пришло время поругаться в попытке решить, кто будет геройствовать. Хосок даже слабо улыбается от этой мысли и, поддавшись моменту, жмется лбом к его плечу, тяжело выдохнув. — Я люблю тебя, — слабо бормочет, — пожалуйста, просто послушай и сделай, как я скажу. Ты лучше сможешь позаботиться о Чимине, чем я, если вы останетесь совсем одни. Молчит. У Юнги дрожит ладонь, когда как-то судорожно зарывается в волосы Хосока на макушке. Там все еще остались пятна зеленки, хоть та уже и изрядно вымылась. Цвет, если честно, получился отвратительным. — Пойдем, — устало соглашается Юнги, — решим на месте. Может, Чонгук и Тэхён тоже уже там. — Да, — на выдохе. Как же чертовски хочется в это верить. В коридорах сумрачно и неуютно. Хосок в целом всегда себя так чувствовал, когда гулял по ним один, и дело было даже не в отсутствии света: самой атмосфере. Всегда вспоминалось то, что именно в этих стенах погибло слишком много людей, а Хосоку просто повезло, что он напросился в город, чтобы раздобыть где-нибудь наушники. Стырить у какого-нибудь политика. На самом деле больше хотелось побыть побольше с Юнги. Тот молчит, пока совсем тихо идет впереди, и прислушивается к каждому шороху, и каждый шорох ощущается последним в их жизни. Хосок даже не знал, что бывает так страшно. Чимин идет между ними в этой цепочке и каждый раз неуютно ежится на любой намек на то, что они не одни. Слава богу, что им не нужно спускать по лестницам — там встретить инфицированных было бы гораздо вероятнее. Остается только надеяться, что они просто разбрелись по первому этажу, а лестницы их никак не привлекли. Сколько их там было в морозильной камере? Штук восемь? Или семь. Хосок вспоминает лицо Шиына, его белый-белый взгляд в темноте морозильной камеры, намертво прикипевший к Чонгуку, и становится некомфортно. Всегда такое ощущение, что со спины кто-то смотрит. Дверь лабораторной уже виднеется вдали, хочется ускорить шаг, но страшно создавать лишний шум, свет фонаря прыгает по стенам, выцепляет застывшую у этой двери фигуру. Чонгук? Господи, живой? Сложно описать тот всплеск радости, который испытывает Хосок в этот момент. Сказал бы ему кто месяц назад, что он до слез будет радоваться тому, что Чонгук живой и невредимый, он бы покрутил пальцем у виска и пожелал бы Чонгуку смерти, честное слово. Напрягает то, что он стоит один. А Тэхён где?.. Страшная мысль. — Хён! — Чимин едва ли не подпрыгивает на месте от радости, бездумно бросившись ему навстречу. Тудум — Нет, Чимин, стой! — Юнги, схватив его, ринувшегося вперед, за плечо, с силой отбрасывает назад. Ни хрена это не Чонгук. Хосок не успевает среагировать или сообразить, что вообще происходит, — только подставить руки, чтобы подхватить буквально повалившегося назад Чимина. Тудум-тудум Тудум-тудум Топот где-то впереди. Нет-нет-нет. Все же было хорошо. Они же почти… — Юнги! Свет фонаря смазывается и катится по полу лучом, по стенам от него ползут страшные тени искривленных фигур: Юнги с вцепившимся в него инфицированным, его упирающиеся в плечи руки, полосы, пальцы, размахивающие перед лицом. Хосок не думает, когда бросается вперед. От крика — не своего — закладывает в ушах, и нельзя думать о том, что значит этот крик. Пусть Юнги просто испугался, и все. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, только не это. — Черт, — Хосок истерично цепляется за плечи инфицированного, — Чимин, в лабораторную, живо! Не видно его взгляд, но слышно, как топают его ноги, топ-топ-топ, хлопок двери, Юнги оседает по стеночке, когда Хосок с трудом отталкивает инфицированного в сторону. Черт, да какого хрена они такие сильные?! Топот становится сильнее. Если сейчас еще набегут, им точно крышка. — Юнги, вставай и иди в… — Нет смысла, — тон его голоса пробирает до костей, — меня заразили. Как громко. Хосок жмурится, изо всех сил напрягаясь в попытке удержать все пытающегося, видимо, добраться до его сердца инфицированного, а там нечего уже пытаться сожрать. Оно разлетелось. Все. Конечная. Рано или поздно это должно было произойти и должно было именно словами Юнги, а Хосок ошибочно считал, что это будет просто «я тебя не люблю». А это даже еще проще, совсем. Из-за поворота вылетают две фигуры в темноте и, не останавливаясь, движутся прямо на них. Видимо, все-таки реально конец. Хочется сдаться только потому, что совсем нет смысла в борьбе, когда Хосок уже проиграл. Всегда казалось, что нет ничего больнее, когда ты всегда на втором месте, а оказывается, что все-таки есть. Дурак был, когда думал обратное. Да он бы всю жизнь предпочел быть на втором месте, лишь бы все не заканчивалось… так. — Хосок, блять! Взгляд запоздало выхватывает, что одна из фигур быстро, оперативно и без лишних слов подхватывает Юнги, а потом куда-то, вероятно, тащит, но от слез все замыливается и слишком мешает этот жуткий белый зрачок перед лицом. Дышать нечем. Этот белый зрачок отшатывается куда-то назад и сразу в сторону с такой силой, что аж улетает в стену с противным шипением и мычанием. О, он, наверное, и тогда у двери мычал, а они за стуком сердца от страха не услышали. Резкий рывок за плечо, мысли разлетаются куда-то в стороны от этого рывка, а потом его с силой пихают в лопатки в сторону двери со словами: — Сука, да приди ты в себя и шевели, блять, ногами, Чон! Так похоже на Чонгука… Какой-то хаос. Хосок жмурится от того, как бьет свет фонарика по радужкам, идет дрожью на хлопок двери. За ней шипят и долбятся, а темная фигура у этой двери агрессивно прижимает ее сильнее в попытке удержать. Замка нет. — Хосок, блять! Тудум Он слабо себя осознает, когда торопливо подлетает к шкафу, двигая его на пару с Чонгуком и Чимином. Тяжелый, блять. Чимин пыхтит, и это было бы смешно в любой другой ситуации, кроме этой. — Тэхён, отойди! Тот отскакивает в сторону, в дверь с грохотом врезается агрессивное тело инфицированного. — Давите, блять! — Да давим мы! — Хён, осторожнее! Падает у ног Чонгука склянка и со звоном разбивается. Чимин отпихивает осколки стопой и приваливается к шкафу плечом. Тяжело. Эта железная байда едва двигается, а потом хлопает дверь, глухой удар об нее и совсем приглушенное мычание за ней. Захлопнули. Получилось. Легче не становится. — Юнги, — срывается истеричным шепотом с губ. Тот сидит у стены, глядя на все это безобразие совершенно невменяемым взглядом. Зрачки сужаются. Плохо видно от слез, колени бьются о пол, у Юнги стекает по виску капля пота и белеют губы. Нет-нет-нет. — Нет, пожалуйста, — накрывает паникой. Чонгук подлетает к столу, просто руками смахивая с него все на пол. Бьются пустые склянки, колбы, а если кислота внутри? Идиотская мысль. — На стол его клади, — его голос страшно спокоен и холоден. Чего он хочет? Хосок с силой жмется к виску Юнги лбом и считает его вздохи. Лучше уж умереть, чем… И снова рывок за плечо, но гораздо более мягкий. Хосок не успевает сообразить, а Тэхён уже отталкивает его в сторону и, пихнув фонарик в руки, отрывисто командует: — Свети. И принимается поднимать Юнги с пола. Чонгук подхватывает его с другого плеча, и они общими усилиями укладывают его на стол. Чимин забивается в угол и прикрывает ладонями губы. Как будто боится создать лишний шум. Все равно тихо. Вакуум в голове. Рука дрожит. Свет фонарика пляшет. Юнги тоже дрожит и подергивается, как будто пытаясь вырваться. — Идиоты? — со стоном. — Вы, блять, себя в одной комнате с инфицированным заперли. — Рот закрой. Черта с два ты подохнешь. Чонгук настолько спокоен, что даже страшно. Подлетает к маленькому шкафчику, достает из него какую-то коробочку. Что это, блять, вообще? Как же чертовски дрожат руки. Ноги ватные и подкашиваются, когда делают один шаг, второй, Тэхён отходит в сторону, будто прочитав намерение, падает на пол фонарик и катится, видимо, к рукам Тэхёна. У Юнги очень холодные щеки и испарина на лице. Хосок пытается ее стереть, не обращая внимания на то, как сильно при этом вырывается Юнги: — Не трогай, — измученно выдавливает из себя, — Хосок, уйди. Это опасно. — Я сказал всем закрыть рты. Не отвлекайте меня. Становится странно спокойно от того, как спокоен Чонгук. Хосок переводит на него взгляд, повиновавшись направленному Тэхёном на него лучу фонаря, и видит блеск иглы шприца, ампулу и до того бледное лицо Чонгука, будто он сам сейчас в обморок грохнется. — Что это? — Антидот. Тудум — Ч-что?.. Он набирает его в шприц, выпускает воздух, нажав немного на поршень, отчего из иглы вылетает маленькая струйка прозрачной жидкости. Когда он оказывается рядом, Хосок не понимает, как именно смотрит на Чонгука: как на божество или чудовище? — Помогать будешь или истерить? — холодно интересуется Чонгук. В свете фонаря его бледное лицо выглядит даже устрашающе. — Что нужно?.. — Спирт, ватка, что-то, что подойдет для жгута. Хосок бросается искать. Сердце в груди колотится так сильно, что будто и правда подскакивает к горлу и стучится в нёбо. Страшно, радостно и не верится. Чимин торопливо вытягивает из шлевок ремень, передает его в руки Тэхёну, спирт находится в шкафу в углу. Чонгук капает им на ватку, пока Хосок трясущимися руками перетягивает Юнги плечо. — Замерли и не дышим. Юнги слабо возится, мотая головой в резковатых, не свойственных человеку движениях, судорожно поднимается и опадает его грудь. Приходится налечь на него всем телом, чтобы не дергался. Секунды кажутся вечностью. Тэхён стоит ровно за плечом Чонгука, направив свет фонаря на сгиб локтя Юнги, и оттого и отчетливо видно, как входит в вену игла, протыкая ее. Приходится напрячься сильнее, чтобы Юнги не скинул. — Тш-ш, чуть-чуть потерпи. Взгляд гипнотизирует прозрачную жидкость в шприце, и хочется заорать на Чонгука, чтобы он быстрее давил на этот блядский поршень, а тот будто и не замечает этой истерии вокруг него. Просто невероятный человек: взгляд напряженный, чуть хмурый, холодный, будто он разом просто отстранился от всего мира. Честно говоря, таким он бывает только тогда, когда химичит в одиночестве. Когда он успел сделать антидот? Он же не соврал? Игла вынимается из вены, тут же прижимается к ней ватка, Хосок сдерживается, чтобы просто не осесть на пол. — Юнги, — лицо у него бледное, покрытое испариной и жутко усталое. Зрачки… узкие. Пока еще. — Юнги-я, ты… Он все продолжает беспокойно возиться, тихо постанывая, будто от боли. Не сработало? — Отойди, Хосок. — Черта с два. — Блять. Ворот толстовки врезается в горло, придушивая, а Хосок давится воздухом, когда впечатывается спиной в грудь Чонгука и едва ли сдерживается, чтобы не напасть на него с кулаками. Какая разница, сработало или нет, если они уже все тут? Проходит, наверное, всего лишь пять минут самого напряженного молчания на свете до тех пор, пока Юнги не перестает… по крайней мере так дергаться. Просто растекается по столу, как-то слишком тяжело задышав. Вечность, а не минуты. Пальцы, с силой сжавшиеся на плече Хосока, расслабляются. Все-таки сработало? Слезы подкатывают к глазам. То ли облегчения, то ли ужаса — не разобрать. Шаг, второй, хрустят под ногами ампулы, и только это напоминает о том, что не стоит падать на колени. Руки дрожат. Устало прижимается лоб ко все той же судорожно поднимающейся и опадающей груди. Ладонь Юнги кажется мертвецки холодной, когда проходится по плечам и лопаткам — докуда достает. — Хён! — подлетает к столу и Чимин. — Как ты себя чувствуешь? — Чонгук тоже склоняется над Юнги. — Пока паршиво, — хрипло отзывается тот, второй ладонью так же успокаивающе погладив по макушке и Чимина. — Симптомы? — Башка кружится, тяжело дышать, хочется пить, жарко. Этот твой антидот просто ужасно болючий. Хосок смутно осознает, о чем они вообще разговаривают, просто молча прислушиваясь к биению сердца в груди. Как хорошо. Чертовски хорошо. Храни господь Чонгука. Надо запомнить этот момент, потому что вряд ли Хосок хотя бы раз в жизни еще подумает о Чонгуке так. — А людей жрать не хочется? — невозмутимо продолжает допытываться Чонгук. — Ты придурок? — устало отвечает Юнги. — Я серьезно. Юнги вздыхает так, будто вместе с этим вопрошает: «За что мне это все?» — Не хочется. Но от твоего высокомерного лица хочется сожрать конкретно тебя. Когда ты успел его сделать? Хосок аж поднимает голову, чтобы тоже посмотреть в лицо этого бессовестного. — Вчера, — Чонгук принимается отодвигать стопами осколки от склянок куда-то в сторону, чтобы не хрустели под ногами. — Я, кстати, не был уверен в том, что он реально сработает. Да и что с побочными эффектами — черт его знает. Засранец. Слышно, как улыбается. — О, то есть я подопытная крыса? — равнодушно интересуется Юнги. — Не выебывайся, Элджернон. — Пошел ты. — Вы серьезно? — у Тэхёна усталый голос. Все замолкают. Чонгук еще и оборачивается к несущему свет во всех смыслах этой фразы в данный момент, и видно, как весь сразу расслабляется. Как будто весь. Тоже нервничал. У Юнги чуть сильнее сжимаются пальцы на плече Хосока, а голос звучит ужасно тихо, как будто через силу, когда он прячет лицо под ладонью и совсем неслышно шепчет: — Спасибо. Видит бог, Чонгук изо всех сил сдерживался, чтобы вместо «будешь должен» ответить: — Рад, что с тобой все в порядке. И это даже не сарказм. Наверное. Хосок хмыкает, снова устало опустив голову на грудь Юнги. Тум Тудум-тудум Тудум-тудум Это у него в груди сердце бьется, и становится так хорошо, как никогда не бывает после музыки. По рукам и ногам искорками бежит такое чудовищное облегчение, что слезы к глазам подкатывают. — Все хорошо, — Юнги, возможно, чувствует, раз внезапно подает голос, — мне уже лучше. Сожрать Чонгука хочется меньше. Хосок поднимает голову, вглядываясь в измученное в полумраке лицо Юнги. Волосы влажными прядями налипли на его лоб, а губы, совсем сухие и обескровленные, хватают воздух. Чимин, почти залезая на стол к Юнги, с тревогой заглядывает в глаза и дрожащим голосом уточняет: — Точно? — Точно, — всегда было обидно, что самые добрые улыбки у него припасены только для Тэхёна и Чимина, а сейчас — повод быть счастливее, чем Хосок когда-либо был. Хочется его поцеловать, а получается позволить себе только убрать со лба налипшие пряди и прижаться к нему своим, нагло обхватив и Чимина за шею, чтобы сжать сразу двоих в объятии. — Что вы тут устроили? — недовольно подает голос Чонгук за спиной. — Иди сюда, я и тебя обниму. — Хён, идем, — по лопаткам осторожно проползают и промерзшие ладони Чимина в робком ответном объятии. — Чимин, отойди от них, чтобы не заразиться чем-то страшнее ДЕФа. Даже не нужно оборачиваться, чтобы узнать, с каким выражением лица Чонгук это сказал. — Иди сюда, засранец, — подключается к уговорам и уставший голос Юнги. — Мне что делать нече… Шлепок, прилетевший неизвестно куда, но сразу понятно от кого, слышен слишком отчетливо в тишине. Хосок давится смехом, ясно представив себе, с какой силой Тэхён толкнул Чонгука, что тот аж заткнулся, запнулся и действительно молча шагнул ближе. Даже не стал выпендриваться, когда его затянули в кольцо рук. Стол, возможно, не выдержит этого веса. Тэхён вклинивается между головами Чимина и Чонгука, оказываясь ровно напротив Хосока, и устало улыбается, глядя себе под ноги. Прикрывает глаза, покачав головой: — Что-то никогда не меняется. — Мой дорогой эксперимент, — тут же возмущенно начинает Чонгук, обернувшись на него, — у нас сдохло электричество, мы заперты в комнате без еды и оружия, а вы предпочитаете устраивать групповые обнимашки вместо того, чтобы подумать о будущем. Я один должен о ваших шкурах переживать? — И что, плохо тебе? — тихо интересуется Тэхён, заглянув ему в глаза. Потом, не дождавшись ответа — Чонгук сразу же захлопывает рот и тревожно пялится на скептично наблюдающего за ними Юнги, — прислоняется щекой к его плечу и будто наконец-то расслабляется. Все расслабляются. Стало как будто даже теплее. Приятная тишина, горячее дыхание, Хосок никогда даже не чувствовал такого единения ни с кем из живущих ныне на земле. Никогда и не думал, что так может быть со всеми этими людьми, в такой ситуации и в этих стенах. В этих стенах только ужасы рождались, а сейчас — будто новая семья. Приятное слово. Мягкое и теплое. Чонгук отстраняется первым с таким лицом, будто ему все-таки ужасно понравилось, но для того, чтобы он в этом признался, надо будет его, вероятно, достать откуда-то похуже морозильной камеры. За ним тихо рассыпаются, будто почувствовав важность молчаливого момента, и все остальные: Чимин, в последний раз заглянув в лицо Юнги с безмолвным «точно-точно все хорошо?», после его убедительного кивка поскакал к Чонгуку помогать шариться в шкафчиках. Глупая идея: вряд ли они найдут там что-то съестное. Только разве что смертельно ядовитое. Тэхён тоже косится на Юнги, будто пытается вспомнить, с кем он вообще только что обнимался, а тот косится в ответ с ободряющей улыбкой на губах. На нее Тэхён косится уже просто тревожно, но недолго, а потом просто отходит к стене, съезжает по ней спиной и обнимает руками колени. Хосоку самому становится тревожно от этой сцены. Он силой заставляет себя перевести взгляд на Юнги и наконец нарушить тишину для него одного слышимым шепотом: — Я люблю тебя. Силой заставляет себя переключить и мысли. — Люблю. — Пятьдесят, — Юнги так же неслышно шепчет в ответ, — что будет, когда признаешься в тысячный? Он что… считает? — Станет аксиомой, — светлеет Хосок. — Оно, кажется, уже. Даже находятся силы на то, чтобы улыбнуться. — Прости, что так глупо впал в панику… если бы не Чонгук… — пауза. — Я и правда совсем никчемный, — грустно заключает Хосок. Наверное, поэтому его всегда оставляют за спиной. Френд Стив, тот самый, да-да. На самом деле плевать, он кем угодно будет, только пусть такое больше не повторяется. Честно. — А мне больше нравится, — внезапно сообщает потолку Юнги, — когда так много эмоций. Живой и настоящий. Красиво. Не помню, чтобы за меня кто-то хотя бы раз так переживал. Пальцы его, все еще прохладные и чуть-чуть дрожащие, как-то совсем слабо перебирают волосы на затылке, и очень громко стучит в ушах сердце. Свое, его — неважно. Если Хосок и замерзнет насмерть, то хотя бы счастливым.