Пять требований

В дни, когда ночью казалось, что кто-то вот-вот — и действительно вылезет из-под кровати, Чимин, как и все среднестатистические дети на земле, обертывал себя в одеяло со всех сторон и не высовывал даже пятку. Обычно от этого становилось просто невыносимо жарко, но зато безопасно. Рано или поздно, правда, приходилось выбраться и подышать, и прохладный воздух в комнате напоминал о тех самых монстрах под кроватью, которые, конечно, были страшнее всех на свете. Он ошибался. Не так страшны монстры под кроватью, как осознание того, что ты висишь на волоске от смерти. Буквально. Было ощущение, что этот волос проскальзывает сквозь пальцы, больно впивается в кожу и вот-вот порвется. Лампочка не горела, было жутко темно. Хосок засунул фонарик в какую-то банку, отчего свет более-менее рассеялся по комнате, но легче не стало. Было не темно, но ощущалось именно так. Чимин в ужасе смотрел на этот тяжеленный шкаф, приставленный к двери, и думал-думал-думал. Если он сейчас упадет, что они будут делать? Как они себя спасут? Что может сделать Чимин? В чем смысл того, что Чонгук спасал ему жизнь, если они все равно умрут? Воспоминания об этом смутные и панические. В какой-то мере Чимин даже рад, что не запомнил, и ощущается это буквально как провал в голове. У него их всего три: день, когда заразились родители, день, когда покусали Тэхёна, и теперь… сегодня. Он помнит, как уронил на землю пакет и как из него посыпался мусор, а потом каша, вата и собственное дыхание, а еще такой ужас, что слезы лились из глаз, как вода из лейки душа. Он дышать как будто бы начал только тогда, когда услышал Чонгука — его голос был как та самая спасительная тростиночка. Он вообще всегда приходит, когда нужно, и вытаскивает. Сейчас, правда, склоняется над столом и что-то рассматривает в своих же записях, делая пометки и подсвечивая их себе дополнительным фонариком. Юнги спит, измученно привалившись к стене, а на плече у него теперь тоже будет шрам, просто не такой ужасный, как у Тэхёна. Хосок обрабатывал его, и там на самом деле действительно не такая большая рана. Может, и вообще не будет шрама. Страшно думать о том, как рвали и жевали Тэхёна в таком случае — Чимин его шрам видел только единожды, но запомнил слишком ярко эту бугристую, неровно сшитую, толстую бордовую линию, извивающуюся как змея. Впрочем, как будто небольшая плата за то, что он выжил. Чимин не знает, как правильно оценивать. А Хосок не спит, но сидит рядом с Юнги, подставив ему свое плечо. Взгляд его блуждает по отблескам света фонаря на стенах и иногда становится ужасно испуганным, но каждый раз успокаивается, когда он будто бы мысленно пересчитывает всех короткими мазками зрачков по лицам: Тэхён, Чонгук, Чимин, Юнги — по кругу. Чимину он всегда слабо улыбается. Нет сил улыбнуться в ответ. И все-таки, что будет, если упадет шкаф? Правильнее было бы схватить какую-нибудь кислоту и попробовать плеснуть в лицо инфицированному. Или, может, облить его спиртом и поджечь? Зато согреются. Кровожадные мысли. Все-таки очень холодно. Чимин ежится, радуясь тому, что надел куртку, но куртка эта теперь совсем не спасает. Ужасно холодно. Тэхён сидит у стены рядом и молчит. Обнимает колени и молчит. Ни слова за все это время не проронил. Хочется, чтобы он спросил хотя бы имя, но он молчит-молчит-молчит, и в какой-то момент кажется, что еще хоть секунда этой тяжелой тишины, и Чимин лопнет, как лампочка в коворкинге. А. Та же не лопнула — Чонгук заменил. — Хён, — шепотом. Шуршит куртка, когда Чимин неловко оборачивается, пытаясь поймать взгляд Тэхёна. Тот вздрагивает, тут же медленно подняв голову с колен, и переводит на Чимина свой темный, добрый, но жутко уставший взгляд: — Что такое? — и говорит так… тепло, что как будто и правда теплее становится, хотя холодно все еще просто ужасно. — Замерз? Если скажет, что да, Тэхён, вероятно, последнюю одежду с себя снимет. Чимин только от этого глотает язык и не находится с тем, что ответить. Тэхён в ответ на это досадное молчание немного хмурится, а потом начинает водить глазами по лабораторной чуть более активно. Зачем — одному ему известно. Потом встает на ноги. — Куда? — Чонгук моментально отрывается от своих бумаг. — Воды налить. Раковина стоит в углу как раз, видимо, для таких случаев, чтобы хотя бы от жажды не сдохнуть. Еще и есть хочется… Чимин сглатывает слюну и жмурится до звезд перед глазами. А если раковину прорвет? Заморозится труба или… от чего они вообще могут прорываться? Тэхён находит какие-то бутылочки в придвинутом к двери шкафу, недолго вчитывается в их название, а потом просто молча выливает все содержимое в раковину. — Тэхён, — рядом моментально оказывается Хосок, порываясь отобрать бутылочку. — Изопропанол, — показывает одну опустошенную бутылку, — физраствор, — вторую. — Они вам очень нужны? — как будто даже беззлобно поддевает. Слышно, как очень облегченно выдыхает Хосок. — Воду из них нельзя будет пить. — Я не буду пить, — беззаботно отмахивается Тэхён. Чонгук снова отрывается от своих записей, чтобы прищуренно проследить за тем, как невозмутимо Тэхён набирает в обе бутылки воды, а потом закручивает крышечки. Когда он присаживается напротив Чимина, протянув обе, становится стремно. Он сказал, что не будет пить, но решил напоить этим Чимина?.. Зачем ему?.. Руками он, впрочем, все равно тянется, потому что Тэхён смотрит с усталой улыбкой, весь измученный и как будто серый. Что бы он ни делал — старался. Иногда Чимин думает, что он бы и яд с рук Тэхёна выпил просто потому, что доверился бы этому доброму взгляду. В бутылках оказывается горячая вода, оттого и пальцы сначала обжигаются, а по телу сразу бегут мурашки от приятного тепла. Чимин тут же прижимает одну к груди, обняв руками, а на вторую качает головой: — Возьми себе, хён. — Мне не холодно. Это ложь. Чонгук продолжает за ними наблюдать, и от этого его взгляда становится не тепло, как от взгляда Тэхёна, а скорее нервно. Довольно частая реакция, потому что Чонгук и правда порой смотрит настолько пронизывающе, что возникает ощущение, будто он выведал все самые грязные тайны Чимина. — Возьми, — вдруг подает голос, кивнув на бутылку в руках Тэхёна. Приходится и правда взять. Одну Чимин засовывает сразу под куртку, а вторую оставляет в руках, чтобы помочь пальцам отогреться. Чонгук идет к шкафу с этими небольшими, на самом деле, бутылочками, и выгребает оттуда все, что, видимо, можно вылить без вреда для раковины и их обоняния как минимум. Набирается штук десять — каждому по две. — Надо было сразу сказать, — он присаживается перед Тэхёном на корточки, когда раздает эти бутылки всем. Протягивает еще одну Чимину и двигает три Тэхёну. Себе ни одной не взял. Какое-то тупое геройство, — и мы бы налили эту воду сразу. — Потом со слабой, усталой улыбкой глядит на Чимина: — Прости, я сразу не додумался. Почему-то в этом слышится легкая ирония над собой. — А тебе? — Тэхён блаженно выдыхает, обхватывая одну бутылку руками. — Мне неудобно их держать будет. Бери. — Чем ты занимаешься? — Вношу поправки. Заполняю, какие побочки могут быть, — и сразу как будто спохватывается, заглядывая в глаза Тэхёна, — прости. Я про антидот. Я сделал антидот от ДЕФа и сейчас занимаюсь поправками. Тэхён слабо кивает, сильнее сжав бутылку в пальцах. Чонгук, как будто недолго посомневавшись, заправляет прядь отросших волос ему за ухо и очень протяжно вздыхает прежде, чем вернуться к столу. А Тэхён снова приваливается к стене, плечом к плечу с Чимином, и просто пялится перед собой. Выглядит ужасно устало. Наверное… наверное, ему страшно. Вряд ли он понимает, что происходит. — Хён. — М-м? — Хочешь, я тебе что-нибудь расскажу? — Чимин чуть возится, чтобы повернуться лицом к Тэхёну, и крепче сжимает в руках свою теплую бутылку. — Все, что хочешь. Задавай любые вопросы. Я знаю, что ты… не помнишь ничего, — голос становится тише от его внимательного и черного взгляда. — Прямо-таки любой? — улыбка трогает уголки его губ. — Ну да? Теперь как будто задумывается, перекатывая бутылку в пальцах. — Страшно было? А? Чимин удивленно моргает: — Когда? — Сегодня, — Тэхён неопределенно ведет плечом, — страшно было? До ужаса. Так, что слезы только от одной мысли подкатывают. — Нет, — качает головой. — Врешь же, — смеется Тэхён. — Вру. Но не обязательно же говорить именно об этом? Тэхён бы мог спросить… их имена или, может, сколько прошло времени. Он часто спрашивает о том, где Джин и почему в лаборатории никого нет, а сейчас просто продолжает молчать, снова уходя мыслями куда-то совсем далеко, в места мрачные и неуютные. Чимин сам ежится. Когда они выберутся, он обязательно расскажет родителям про них всех. У него не было семьи, но она все-таки была, и даже сейчас становится тепло от мысли, что они в полной заднице, но зато… вместе. Дурацкая мысль. И как он расскажет родителям, если они?.. — Давай поиграем в города?.. — шепотом предлагает Чимин. Лишь бы больше не было этой страшной тишины. Голос дрожит. — Сеул, — тут же подает голос… Чонгук. — Ульсан, — моментально вклинивается Хосок. — Санчхон, — тихо добавляет Тэхён. А Юнги что-то бормочет перед тем, как поднять голову с плеча Хосока, посмотреть на всех сонным, усталым взглядом, откинуть ее обратно и вкинуть свое: — Чхонан. — Ансон. Бутылки быстро остывают, но само тепло не уходит. Даже как будто Тэхён улыбается, глядя, как Чонгук срется с Хосоком из-за того, что там другой слог, придурок, ты что, географию не знаешь? Даже не страшно, что они до утра следующего дня могут не дожить. И совсем не голодно. И не холодно. Хорошо.

***

Хочется спать. Чонгук не помнит, когда вообще в последний раз нормально спал: слишком часто шарахался по ночам где-нибудь, где будет не его комната, но сейчас просто страшно засыпать. Страшно, что, пока будет спать, случится что-то непоправимое: Тэхён снова попытается уйти, или Чонгук не услышит, как двигается этот блядский шкаф, не успеет удержать, или кому-то станет плохо… Ужас накатывает медленно, волнами: осознание их собственного положения, холод, усталость — все вместе. Нет еды, и если без нее они продержатся пару дней, то что потом? Надо будет выходить на кухню. Можно сделать коктейли Молотова и просто подрывать всех инфицированных, но это же совсем не безопасно. А если и база вспыхнет? Что делать? Пробраться бы в комнату за оружием, у Чонгука там как раз пистолет под кроватью припрятан. Глаз как будто дрожит, обернутый веками, и приходится резко его зажмурить и потереть, чтобы избавиться от этого неприятного чувства. Записи со вздохом откладываются в сторону. В какой-то мере Чонгук просто высасывал из пальца все, что может туда записать, чтобы занять себя чем-то, но рано или поздно все равно всей его фантазии пришел конец. Глаза колет. Приходится проморгаться, и только потом провести взглядом по комнате: Юнги спит, Хосок спит, Тэхён спит и даже Чимин, наконец, перестал паниковать и просто отрубился, сжав в руках бутылку. Надо проверить воду. Холодно пиздец. Чонгук потирает между собой ладони, стараясь удержаться от того, чтобы застучать зубами, и нерасторопно собирает бутылки. Тэхён лениво приоткрывает глаза, когда Чонгук склоняется над ним, и тут же торопливо закрывает. Притворяется, что спит? Тяжелый вздох. Становится легче, когда на замерзшую кожу льется теплая вода, и пробирает как будто аж до костей. Чонгук держит их в таком положении пару минут, затем торопливо вытирает о толстовку, чтобы не остыли моментально от прохладного воздуха. Потом ходит и рассовывает эти бутылки обратно. Юнги отмахивается спросонья, а Хосок с этого «просонья» тянется к теплу, как мотылек на свет. Жесть. Мотыльки вообще мерзкие. Чонгук кривит губы, стараясь выкинуть из башки картинку этого жирного тельца с крылышками, пока осторожно просовывает бутылку под куртку Чимину, а потом чуть не ловит инфаркт, когда поворачивается к Тэхёну. Смотрит. Смотрит он странно, немигающе, как будто мыслями далеко не здесь. О чем только думает? Обнял колени, чтобы было теплее, сложил на них свою умную голову и пялится на Чонгука своим черным взглядом. — Тэхён, — Чонгук осторожно кладет ладонь ему на висок, — Тэхён-а. Вздрагивает. Взгляд становится более осмысленным, но гораздо более… несчастным, что ли? Неприятно. Не смотреть неприятно, а просто от того, что он выглядит таким грустным. Чонгук двигается чуть ближе, а Тэхён, будто чувствует, что ему сейчас будут лезть в голову, поднимает ее с колен и чуть задирает подбородок, заглядывая Чонгуку в глаза. Какой же… красивый. Блять. Хочется зажмуриться. — Ты в порядке? Тупой вопрос. Они все не в порядке. Чонгук чуть греет руки о бутылки воды, а потом берет ледяные щеки Тэхёна в ладони, чуть придвигаясь. Отчего он такой отрешенный? О чем думает? — Нет, — совсем тихо отвечает Тэхён. — Что тебя беспокоит? Наверное, потеря памяти. Было бы странно, если бы его беспокоило что-то другое. Тэхён как будто бы даже читает мысли Чонгука, раз горько дергает уголками губ в каком-то подобии улыбки, а потом прикрывает глаза и так шумно выдыхает, будто пытается вместе с этим выдохом выпустить все свои мысли наружу. — Посмотри на меня, — голос садится до шепота. Чонгук дожидается, когда снова поймает взгляд, и чуть улыбается, принимаясь нашептывать свою любимую из шарманок: — Когда ты рядом со мной, мне нужно, чтобы ты выполнял всего пять требований. Первое: смотри только на меня. Второе: слушай только меня. Третье: говори только со мной. Четвертое: думай только обо мне. Пятое… — Пауза. — Помни, что я люблю тебя. Тэхён молчит. Вглядывается, как и просили, зачем-то уложив ладони Чонгуку на плечи. Какие же ужасно холодные. Они у Тэхёна всегда такие, но сейчас как будто бы особо. И взгляд грустный. — Что будет, если выполню все? — всматривается в глаза, совсем невесело улыбнувшись. Из последних сил. — Все вспомнишь. — Ложь. Чонгук прикусывает язык. И правда же ложь. Проблема в том, что он совсем не знает, что делать, чтобы Тэхён действительно вспомнил. Среди них нет ни психологов, ни психотерапевтов, ни психиатров — вообще никого, кто точно бы знал, как нужно себя вести с Тэхёном. Может, Чонгук его действительно все это время только больше калечил? Страшно. Хочется снова зажмуриться. — Прости, — в носу покалывает. Руки у Тэхёна холодные, ужасно холодные, оттого и Чонгук прижимает обе его ладони к груди. Глупая попытка согреть — сам такой же замерзший. — Я просто не знаю, — на прерывистом вздохе, — что мне еще сделать? — Может, я просто не хочу вспоминать? Когда Чонгук распахивает глаза, Тэхён глядит внимательно, темно, красиво и уставше, в его необычной манере доносить все оттенки своих эмоций одним взмахом ресниц и только лишь зрачком. Он у Тэхёна сейчас очень широкий, в темноте же, считай, сидят, и расползается еще больше, когда Чонгук почти касается кончика его носа своим. — Я думал об этом, — признается. — И?.. — Проблема в том, что я не хочу, чтобы ты не помнил, — эгоистичные желания, да-да, — лучше пусть… — Чонгук запинается, — лучше пусть ты вспомнишь все то ужасное, с чем тебе пришлось столкнуться, и помогу тебе это пережить, чем ты каждый раз будешь забывать меня и спрашивать мое имя. — Чонгук, — Тэхён моргает. Тудум Иногда хочется просто отдать контроль над своим телом кому-то другому, кому-то, может, более ласковому и внимательному, чтобы этот ласковый и внимательный сделал все правильно, как надо. К сожалению, оно не так работает, и человек все еще остается в ответе за свои поступки. Как и Чонгук. Как бы сильно ему ни хотелось, время вспять не повернуть, а он бы многое изменил, буквально с первого своего дня в лаборатории. Очень многое. В первую очередь ни за что бы не оставил Тэхёна одного, потому что сейчас как будто это совсем бесполезно. Не значит, что не нужно, а просто не приносит того успокоения, которое, возможно, именно тогда требовалось Тэхёну, чтобы быть в порядке. Его волосы все еще слабо пахнут сахарной ватой, и хочется снова кукурузных палочек. Такая странная ассоциация, если так подумать: Чонгук всегда особенно сильно хочет кукурузных палочек, когда рядом Тэхён. В детстве он всегда так заедал любые свои нежелательные эмоции — можно ли назвать это рефлексом? Не хочется чувствовать, но он же чувствует. Чувствует, как гулко и сильно бьется в груди сердце, как тяжелеет собственное дыхание от желания его просто в себя впечатать и вообще никогда не отпускать. Даже если Тэхён будет из раза в раз забывать все — его ладони на груди действительно теплеют, а дыхание согревает плечо. Он совсем не сопротивляется, когда Чонгук стискивает его в какой-то совсем тупой попытке стать настолько близко, насколько позволяют тупые человеческие оболочки. Вылететь бы из тела… — Ты пахнешь сахарной ватой, — черт его знает, зачем Чонгук вообще это бормочет. — Звучит сомнительно, — Тэхён чуть трется щекой, а потом кончик его холодного носа касается шеи, и оттуда разбегаются кто куда мурашки. В ужасе, наверное. Чонгук сам в таком же ужасе от того, что творит. — Возможно, — нехотя соглашается. Крепче сжимает руками Тэхёна, как будто он собрался куда-то уходить — так можно почувствовать, как колотится сердце у него в груди. — Ты хотя бы нормально себя чувствуешь? — В какой степени «нормально» тебя интересует? — бормочет в шею Тэхён. — Нормально ли в рамках того, что я замерз и хочу есть, или в общем?.. Если в общем, то нормально. — Я тоже хочу, — Чонгук устало кивает. — Завтра попробуем сходить на кухню. Сделаем горелки или что-то вроде того… Чуть-чуть потерпи. Молчит. У Тэхёна все еще ужасно быстро колотится сердце, и он, наверное, прекрасно чувствует своими ладонями, как так же колотится сердце в груди у Чонгука. Вполне себе честно. Почти квиты. Чонгук знает, что больше должен думать о том, какое незавидное будущее поджидает их на пороге следующего дня, но не может, пока тело всякий раз идет дрожью, когда Тэхён поднимает и опускает грудную клетку. А ладони только недавно перестали дрожать от шока — Чонгук даже не знал, что может так сильно переживать за кого-то другого, а этот «кто-то другой» теперь спит, привалившись щекой к плечу Хосока, обняв плечи руками, а те ведь недавно обнимали плечи Чонгука. Фантомный след ладони Тэхёна, прилетевшей между лопаток, жжется и напоминает о том, что даже без памяти эксперимент Чонгука над собственной черствостью остается собой: больше всего ненавидит, когда люди противятся выражению своих чувств. Больше всего не любит, когда Чонгук так сильно ото всех отдаляется. Лучше он все равно не сделал, потому что след жжется, потому что Чонгук побывал в кольце четырех пар рук и внезапно понял, что это все живые люди, которых из-за какой-то совершенно глупой ошибки Чонгук мог потерять сегодня же. Кто был в этом виноват? Чонгук? Как ему начать думать о том, как спасти всех, а не радоваться тому, что он ощущает кожей дыхание Тэхёна — глупое, но самое действенное доказательство того, что этот сахарноватный жив. У Чонгука даже сердце из-за него слабеет, он чувствует. Слишком много чувствует: и дыхание, и пульс, и всю ту же сахарную вату, прижимающуюся щеку к щеке Чонгука, холодные ладони на груди. Просто всего Тэхёна. Этого поразительно достаточно, чтобы сместить вектор мыслей совершенно не туда. Чонгук обдумывает их не больше двух секунд, неприятно пораженный, и принимает решение снова не бороться — Тэхёну такое не нравится. — Хочу тебя поцеловать, — оттого и сдается вновь. — Еще что хочешь? — тут же беззлобно подтрунивает в ответ Тэхён. Чонгук даже не врет, когда хмуро и тоскливо бормочет: — Кукурузных палочек. Тэхён тихо смеется, слегка отталкивая ладонями, чтобы заглянуть в глаза. Чонгук нехотя отстраняется. — Целуй. — Что? — Целуй, — пожимает плечами Тэхён, — разве ты не хотел? — потом опускает взгляд на свои пальцы, как будто смущается, и опять просто страшно хочется заесть чем-нибудь эти пузырящиеся в груди эмоции. Уже даже не обязательно кукурузными палочками, честное слово. — Ты… — пауза. — Тебе не обязательно… — снова пауза. — Зачем? Если ты даже не помнишь, кто я. Тэхён словно даже раздраженно хмурится, мотнув головой: — Какая разница? — с досадой. — Помню, не помню. Плевать. Ты сказал, что любишь меня? Тогда целуй. Докажи. Удивительно то, что это вообще говорит Тэхён. Буквально провоцирует. Чонгук… не этого ожидал. И уж точно не его слез. Тэхён совсем не сопротивляется, когда Чонгук мягко давит ему на подбородок пальцами в попытке поймать спрятанный взгляд, влажный и грустный. Разве должен так выглядеть человек, который хочет, чтобы его поцеловали? Как будто совсем же не хочет. — Не плачь, — с легкой хмуростью. Самое отвратительное на свете после инфицированных и мотыльков из того, что довелось видеть Чонгуку, — это то, как плачет Тэхён. Не потому, что некрасиво, а потому, что так отвратительно он себя никогда в жизни не чувствовал: полное бессилие. Капитуляция. — Целуй. Это даже не просьба — буквально приказ. Легкий диссонанс. На плечи ложатся остывшие пальцы Тэхёна и сжимаются в попытке подогнать. Он перестает дышать — позже, когда Чонгук, мучимый легкими сомнениями о правильности происходящего, тянется ближе к его губам, чтобы поймать вздох, а ловит только какое-то напряженное молчание. Тэхён вообще весь такой: напряженный, молчаливый, уставший и потерянный. Наверное, поэтому Чонгук все-таки целует. Если кто-то однажды доказывал, что через поцелуй нельзя забрать все самые тяжелые и неприятные мысли человека, он выдвинет обратную гипотезу и докажет ее. Хочется, чтобы можно было. Тэхён весь холодный, но очень мягкий, когда раскрывает губы, первым толкаясь языком и крепче сжимая пальцы вокруг шеи, как удавкой. Только он не душит, а держится. Впрочем, Чонгук все равно задыхается. И целует. Целует-целует-целует, как Тэхён и просил. Раньше еще точно захотелось бы куснуть его побольнее, а сейчас получается только провести кончиком языка по лепесткам губ, вплести пальцы в волосы на затылке, пройтись мягкими поцелуями по уголкам губ и линии челюсти. Тэхён начинает дышать только после последнего поцелуя ближе к мочке уха: одним резким, шумным вдохом, будто очнулся. Когда Чонгук отстраняется, Тэхён все еще жмурится, но хотя бы больше не пытается довести до истерики своими слезами. — Поспи, — еще один поцелуй теряется в рассыпавшихся волосах, а потом прижимается точно-точно последним к виску. Тэхён молчит. Не понятно, соглашается или нет — просто опускает голову на плечо, снова холодно касаясь кончиком носа шеи, и дышит. Дышит-дышит-дышит. На самом деле, уже неважно, помнит он или нет. Пока он дышит — все хорошо. Этого достаточно.

***

Утро начинается не с кофе, как, блять, говорится. Оно у Чонгука так-то вообще не начинается, потому что глаза закрывал — полумрак, отрывает — тоже полумрак. А еще в животе пусто настолько, что аж тошнит от голода. Так еще и просыпается не от того, что его целуют в лопатки и ласково треплют по голове, а от такого тормошения за плечо, что, будь он хоть немного пьян, точно проблевался бы. — Чонгук, проснись! Чонгук! — Хосок, блять, — Чонгук с недовольным стоном дергается в сторону от холодных вездесущих рук Хосока, — че тебе надо? Холодно. Просто пиздец как холодно, и Чонгук раскрывает веки только лишь от того факта, что вспоминает про горячую воду и испытывает острую жажду засунуть себя целиком в раковину. Бр-р — это мягко сказано. Лицо Хосока нависает сверху, белое, с красным кончиком носа, а из его рта вырываются клубы пара, когда он пытается донести какую-то, вероятно, очень важную информацию. Честно? Срать Чонгук сейчас хотел на эту информацию — он не проснулся, а, по ощущениям, именно очнулся. И все равно как будто в коме. Из-за плеча Хосока выглядывает тоже белое, тоже с красным кончиком носа лицо Тэхёна, а потом еще его рука, которая протягивает бутылку с водой. Теплой. Чонгук берет ее в ладони и все равно ни хрена не оттаивает. — Да что?! — психует, когда его снова трясут. Так вообще только один человек на всем белом свете может делать, и ему, окей, ладно, простительно, но, сука, точно не Чон Хосоку! А ведь, когда засыпал, все так хорошо было: Тэхён под боком, так близко, что почти даже тепло, а теперь хочется влезть в чье-нибудь тело, чтобы согреться. — Там стреляют. Что?! Вот теперь Чонгук окончательно просыпается. Он как будто даже чувствует, как его взгляд буквально становится более осмысленным, а потом еще хаотично мечется по их лабораторной: Юнги сидит на столе и напряженно косится на дверь, которая шкаф, а Тэхён теперь склонился над ним, кажется, обрабатывая ему рану на плече. Чимин наматывает круги по комнате и тоже косится на дверь, которая шкаф. И за ней… реально стреляют. Звуки доносятся далеко, но все равно отчетливо, как будто короткими очередями. Топот ног, тоже как будто там же вдали, и сразу около десятка пар, и, честно? Нихуя от этого не становится радостно. Чонгук хмурит брови, пытаясь заново научиться соображать. Тяжело заниматься этим на голодный и холодный желудок. — Как давно?.. — голос хрипит со сна. — Минут двадцать. Мы сначала думали тебя сразу разбудить, но Тэхён протестовал. А с хуя ли он протестовал? Чонгук косит на него прищуренный взгляд, но, как бы ни старался, глаза на затылке Тэхёна, чтобы посмотреть в ответ, не проступают. — Надо было сразу. — И что изменилось бы? — резонно подмечает Юнги, чуть выглядывая из-за плеча Тэхёна. — Ты бы, как и сейчас, сидел на очке, только на двадцать минут дольше. — Чимин, ради бога, замри… В глазах рябит от его мельтешения. Чонгук с хрустом всех костей своего бренного тела поднимается, сразу же чуть выгибая грудную клетку. Может у него что-то в позвоночнике хрустнет и защемит до такой степени, что станет калекой, и не надо будет думать и принимать решения? — Это может быть Намджун, — тихо и как будто с надеждой шепчет Хосок. — Или те, кто попытался убить Тэхёна. Буквально тот же Намджун. Мы не знаем, кто это был. Тэхён сказал никому не доверять. Кажется, предположение Чонгука Хосок не оценивает. По крайней мере, кривится он очень недовольно. Зато честно. Черт его знает, кто это и с какими целями они там отстреливают инфицированных. Эти звуки напрягают ужасно: как будто каждая пуля Чонгуку в висок прилетает. Или у него просто башка болит. Тэхён, когда Чонгук шагает ближе к нему и Юнги, чуть косит взгляд, но ничего не говорит, продолжая мерно протирать эту почти царапину на плече. По сравнению со шрамом Тэхёна — тьфу. — Как ты себя чувствуешь? — вопрос к Юнги. — Ты для побочек спрашиваешь или реально волнуешься? Ну да, глупо было надеяться, что после волшебного излечения он вдруг начнет целовать дорогу, по которой ступает Чонгук. — И то, и то. — Если с точки зрения побочек: голова раскалывается и как будто тошнит. Но это может быть от голода, я не уверен. Рана чешется. Место укола болит тоже, слабость в ногах, — Юнги морщится, — а так вообще нормально. Не переживай, сожрать тебя уже не так хочется, — пауза. — Сделаешь лицо попроще — вообще расхочется. Вот придурок. Чонгук устало машет на него ладонью, внезапно не находя сил для того, чтобы привычно съязвить и вообще сравнять самооценку Юнги с землей, и поворачивается к Тэхёну. — А ты? — выгибает брови. — Чего молчишь? — со слабой улыбкой. — Даже имя не спросишь? Тэхён небрежно ведет плечом, откинув ватку на стол: — Чонгук. О, видать успел уже разнюхать информацию, пока Чонгук отсыпался. Все равно как будто теплее от этого становится. Даже находятся силы на то, чтобы улыбнуться сильнее и проигнорировать какой-то донельзя пристальный и внимательный взгляд Юнги. Непонятно, на кого конкретно смотрит: на Чонгука или на Тэхёна, но Тэхён отвечает на этот взгляд своим спокойным, долгим, внимательным, темным и дальше по списку, а потом молча отходит к стене и сползает по ней спиной, обняв колени. Пялится в никуда. Хочется, чтобы он не был таким, но еще меньше хочется его злить, чтобы разговорить. — Так что мы с этим делаем? — Хосок как-то истерично машет ладонью на дверь, которая, блять, шкаф. — Ждем, — мрачно заключает Чонгук, — а там посмотрим. Но время все равно тянется слишком медленно. Чимин снова как будто норовит вскочить на ноги и пошататься по комнате, а Чонгук ловит его за пару мгновений до того, как тот бы реально это сделал, и пригвождает к полу. — Сиди, — устало, — не шумим и слушаем, что там происходит. — Ладонь тянется к макушке Чимина и вспенивает волосы: — Не бойся. Тебя в обиду не дадим. Все будет хорошо. Чимин не верит — по лицу видно. Бледный, неспокойный, но как будто все-таки немного успокоившийся, когда прибивается лбом к плечу, зажав все свои три бутылки с теплой водой между руками и ногами. Как будто спрятаться пытается. Чонгуку тоже хотелось бы спрятаться именно в этот момент. Страшно. Выстрелы и правда действуют на нервы, хоть и становятся гораздо реже: с какими-то промежутками, как будто прочесывают всю базу и избавляются от каждого инфицированного. Поджилки не трясутся только, наверное, от того, что замерзли. Нервничают вообще все, но все по-разному, и если Чимин нашел свое успокоение в ледяном плече Чонгука, то Хосок его явно не нашел, раз пытается сожрать свои губы и продавить бутылку пальцами. Та неприятно хрустит от этого. Юнги просто пилит взглядом дверь, как будто действительно ощетинившийся, и вот кому действительно похуй абсолютно, так это Тэхёну: словил дзен, уставившись в одну точку. Честно говоря, его поведение волнует гораздо сильнее выстрелов. Чонгук даже хочет плюнуть и подсесть к нему, чтобы просто поговорить, когда за стеной, как будто бы совсем рядом, на одном этаже, в одном с ними коридоре, слышатся шаги. Бум, бум, бум, тяжелые, и шаг у человека тоже тяжелый. Не такой, будто он пришел с самыми добрыми намерениями. К этим шагам почти тут же прибавляется еще несколько пар явно других бегущих ног, и вместе это, блять, почти марш. Напряжение в лабораторной буквально можно пощупать рукой. Замирает как будто даже время на часах, когда прожимается ручка двери. Человек за ней явно пытается толкнуть ее вперед, ха! А у них тут шкаф! — Тэхён? Явилась Золушка на бал… Тэхён переводит на шкаф отрешенный взгляд, а потом зачем-то вопросительно глядит на Чонгука. Как будто разрешения спрашивает. Или совета. Или что это, блять? Чонгук в любом случае мотает головой. — Чонгук? Юнги? Хосок? Чимин? — продолжает допытываться за шкафом голосом Намджуна, вероятно, все-таки Намджун, потому что Чонгук сомневается в том, что есть на свете кто-то еще, кто знает об их нахождении тут. В плане именно всех. Чимина в том числе. И что ему надо? Тишина. Чонгук осторожно встает, кинув на вцепившегося в куртку Чимина то ли успокаивающий, то ли предупреждающий взгляд. Хрустнул осколок стекла под ногой, на лице Юнги будто дернулся отблеск от их импровизированной лампы. Хосок замахал руками. — Господи, ответьте хоть кто-нибудь, — умоляет Намджун. — Так, ребята, выбивайте, — кажется, это уже не к ним обращаются. Дрожь по коже. Чонгук говорит раньше, чем додумывает свою речь: — Только, блять, попробуйте, и тут же на кусочки разлетитесь. Тишина. Слышно, как замирают за этой дверью как будто все. Черт его знает, кто эти «все», но становится даже забавно с того, как они, кажется, действительно обосрались. А нехуй злить химиков. — Чонгук, — и какого черта голос Намджуна звучит так облегченно? — Нет, блять, Иисус Христос, — мрачно, — но ты все равно лучше перекрестись. — Что происходит? — Это у тебя надо спрашивать! — вдруг взрывается Хосок, подлетев к двери, которая шкаф. — Пропал на полгода, ни ответа, ни привета, а теперь вдруг приходишь, и мы должны в ноги тебе кланяться?! Да мы тут чуть не умерли! Скорее уж чуть не переубивали друг друга… — Я все объясню, — примирительное из-за шкафа. В Нарнию все свою зазывает. Да пошел он. — Тэхёна пытались убить за то, что он узнал правду о вирусе, — Чонгук говорит много спокойнее истерично мечущегося Хосока. — Какой резон нам верить, что это не ты? Тем более что Тэхён сказал, что никому нельзя верить. Имел ли он в виду Намджуна? Но и Намджуна не было в тот день, когда на Тэхёна напали. С его же слов. Кому в итоге нельзя верить, а кому можно? — Он жив? — напряженно уточняет Намджун. И к чему он спрашивает? Чтобы окончательно умертвить? — С какой целью интересуешься? — действительно любопытно спрашивает Чонгук, покосившись на шкаф. — Тэхён, ты слышишь меня? — ну да, самое время начать игнорировать Чонгука. — Тэхён! Я получил твои сообщения только две недели назад! Все в лабораторной как по команде поворачиваются к Тэхёну, а тот поднимает настолько чистый и невинный, полный непонимания взгляд, что все тут же со вздохами отворачиваются. Ну да, глупо было надеяться на то, что он вспомнит, что там за сообщения. — Просто давайте поговорим, — спустя полминуты тишины, — если бы у меня была цель вас всех перебить, я бы даже не пытался поговорить, верно? — Ты на рифму нарываешься, — злорадно отвечает Чонгук. — Чонгук, — тяжелый вздох, — я понял, что ты очень зол и недоволен. Но все-таки прошу довериться мне… — пауза, — в последний раз. Вы наверняка жутко голодные и уставшие. — Если что-то пойдет не так, ты будешь первым, кого я сожру, — жаль Намджун не видит, как кровожадно клацает при этом зубами Юнги. Чонгук давится смешком. — Рад тебя слышать, Юнги. Намджун шутку не выкупает. А это потому, что не надо было пропадать на пол чертовых года! Рука Хосока, жутко ледяная и дрожащая, ложится на плечо и стискивает аж до боли. — Бля, больно, ты че? — Чонгук моментально дергается, воинственно вскинувшись. — Что делаем? — Хосок напряженно заглядывает в глаза. Чонгук свои — отводит. Почему вообще он должен решать? Это слишком большая ответственность, а если он… сделает неверный выбор? Потому что довериться хочется хотя бы из простого человеческого желания попасть в покой, тепло и уют. И поесть. И просто убраться отсюда. — Я ему верю, — вдруг говорит Юнги. — Мы слишком давно знакомы. Такой себе аргумент. — Я тоже, — тихо вставляет свои сто вон Тэхён. Ну да, блять, хорошо ему нихуя не помнить и доверяться. А как помнит все, так сразу «не верь никому, Чонгук». В показаниях, блять, расходится! Ха-а… Чонгук с силой трет лицо ладонями, но напряжение от этого не уходит. Просто ни в какую. Ужасно страшно. Как будто опять на краю обрыва. Один неверный шаг и… — Пошли двигать шкаф. …упадут.

***

Чимин кутается в заботливо предоставленное ему одеяло и уже больше лениво жует предоставленную ему молочную булку, и становится немного забавно от того, как растягиваются в стороны его необъятные в моменты, когда он ест, щеки. Чонгук даже усмехается, тыкая в них указательными пальцами, за что получает довольный сытый взгляд. Забавный. — Пиздец, — тем временем резюмирует Хосок, тоже плотнее закутывая себя во флис, — то есть они реально буквально доказали, что можно внедрить синтетическую ДНК, не разрушив цепочку нуклеотидов? — Потом оборачивается к молча наблюдающему не самые прекрасные пейзажи за окном Тэхёну: — Ты монстр. Скорее гений, но об этом все молчат. — Тэхён, — Юнги выглядит больше встревоженным, когда перегибается, чтобы коснуться его колена, — ты не виноват. Взгляд, которым Тэхён его награждает, больше уставший, чем благодарный. Короткий кивок и снова бесцельное наблюдение за сменяющимися пейзажами за окном. Чонгук, если честно, даже не понял, куда их вообще везут. Гораздо больше волнует странное поведение Тэхёна и его полная отрешенность от этого мира. Щеки у него уже согревшиеся, потому что в него влили несколько кружек чая, еще сверху каких-то укрепляющих иммунитет таблеток, настоек и где-то в промежутки еще и накормили. Сытым он не выглядит. И довольным тоже — только снова чуть поворачивает голову, позволив костяшкам пальцев Чонгука проскользнуть дальше по его щеке к виску. — Ты в порядке? — Нет, — совсем тихо отвечает Тэхён. Чонгук со вздохом прислоняется лбом к его плечу со спины, чуть морщась. Легче не становится никому. Намджун оказался в курсе буквально всего: и того, что исследование Тэхёна и Джина использовали для создания ДЕФа, и того, что на Тэхёна совершили покушение, и того, как именно работает вирус. Тому, что Тэхён все забывает, он, конечно, не обрадовался, как и тому, что спасительное лекарство-то создали, но потом об этом же, соответственно, забыли, но зато обрадовался тому, что потом его создал еще и Чонгук. Едва ли не поцеловал записи и так долго тряс руку в рукопожатии, что захотелось стукнуть его, лишь бы отпустил. Гением назвал. Чонгука-то? Не смешите. Просто фальшивка. Справедливости ради, их и правда вывели, одели, согрели, предварительно засадив в большой военный фургон, где еще и раздали еду, и вообще обращались чуть ли не как с королями. То есть так, как в идеале должен был вести себя Мин Юнги в благодарность за свое спасение. Мин Юнги пока только бледно хмурится, пытаясь переварить все сказанное. Чонгук поэтому не хотел им рассказывать: знал, что это будет шок. У самого был такой же, аж в истерику вылился. Знаем, проходили. — Он правда ничего не помнит? — Намджун чуть оттягивает от горла свою куртку, когда, воспользовавшись короткой заминкой на подумать, склоняется ближе и шепчет на ухо Чонгуку. Ком в горле. — Да… Да, блять, до сих пор, и это просто отвратительно. Хочется схватить Тэхёна за плечи, встряхнуть и сказать, что уже все закончилось. — То есть Джин даже раньше Тэхёна это понял, — Хосок задумчиво откидывается на спинку сиденья их небольшого фургончика, по которым они рассекают пока что просто поля и горы, вверх-вниз, блять. Как на американских горках. От новостей Намджуна примерно такое же ощущение. Намджун косит на Тэхёна какой-то виноватый взгляд, а потом все-таки продолжает свое долгое и путаное объяснение: — Да. Не знаю, почему он решил заявиться сразу к ним и выдвинуть обвинения, но это была фатальная… Замолкает, когда Тэхён прикрывает глаза, съежившись. Прокашливается: — Но именно из-за его смерти я и насторожился. Странно это, что уважаемый ученый приходит в научный центр, со всех сторон обнесенный колючей проволокой и бетонными стенами, а потом вдруг ни с того ни с сего пропадает без вести в этом же научном центре. Так что я начал копать, вышел на Ли Джунхо, офигел, не поверил… Погодите, погодите… Чонгук аж выпрямляется, вытянув лицо. — Серьезно? — Хосок недоуменно выгибает бровь. — Тот самый, который выступает за мир во всем мире, пис, давайте помиримся с Северной Кореей, мы же одна нация? Чимин недоуменно хлопает глазами, кажется, вообще не вникая, о ком речь. — Да, — Намджун трет ладонью лицо, — он спонсировал разработку вируса. — И в чем был его злодейский план? Ниче, что у нас государство ежегодно орет о том, что численность населения падает? — Хосок возмущенно всплескивает руками, чуть не снося ими стаканчик в руках Юнги. — Если упадет до такой степени, что некому будет воевать, никто не будет препятствовать объединению с северокорейцами, — тихо вставляет Юнги, чуть отклонившись в сторону, — логично же. Но то, что он решил использовать такой вирус — тупо. Как обстановка в мире? — Многие страны просто остановили вспышки тем, что перестреляли инфицированных. Тэхён сжимается еще сильнее. Тревожно смотреть на него. — Дай угадаю, — Хосок растягивает губы в кровожадной улыбке, — а Ли Джунхо против насильственной смерти, мы лучше всех вылечим? — А остальные в парламенте типа совсем без мозгов или что? — Юнги, наоборот, опускает уголки губ. Ну да, грустно это, когда в парламенте головы есть, а мозгов нет. — Все, кто были против, кормят рыб на дне океана, — тупая шутка. Оттого и, наверное, Намджун откашливается, тут же исправившись: — Кто-то случайно попал в гущу инфицированных, кто-то пропал без вести — неважно. Исход в любом случае один: сейчас в парламенте только его сторонники. Кроме меня. — А народ что? — Хосок поражает полным отсутствием критического мышления, но Чонгук не видит смысла сообщать то, что все и так знают. Так что просто молчит. Ну а Намджун все-таки сообщает очевидное: — А народ сидит по домам в страхе заразиться. Чонгук с неудовольствием глядит на скучные горы, пытаясь разглядеть в них то, что так отчаянно выискивает и Тэхён. Его волосы уже совсем не пахнут ватой, но все равно хочется прижаться ближе и забрать все его тяжелые думы. — Закрой глаза, — шепчет на ухо, — и расслабься. — Зачем? — тут же безразлично интересуется Тэхён, не отрывая взгляд от пиков низких серых гор. — Тогда ты все забудешь, — с горечью во рту. — А ты хочешь, чтобы я забыл? — Тэхён делит эту горечь пополам. — Я просто хочу, чтобы тебе не было больно, — честно признается Чонгук. Тэхён замолкает. Но и не отталкивает — просто ежится, как будто от ветра, и позволяет себе немного навалиться плечом на грудь Чонгука. Максимум. Приходится включиться в диалог — Хосок как раз заходит на новый виток обсуждений. Актуальная тема: с хера ли Намджун не выходил на связь полгода? — В коме был. Чего?.. Все сидят в буквальном смысле ошарашенные. Кроме Тэхёна — его интересуют горы. — Чего вы так удивляетесь? — Намджун слабо улыбается, потирая бок. У всех туда же примагничиваются взгляды. — Я начал под него копать и активно выступал за то, что в первую очередь надо обезопасить жителей, а после — заниматься разработкой лекарства. Всех в парламенте с таким мнением ждала такая же, как и меня, участь, я же сказал. — То есть если бы ты все-таки помер, за нами бы никто не пришел. У Юнги совсем неутешительные выводы. Намджун молчит. — У тебя вообще никого не было, кто мог бы, не знаю, заменить тебя, приехать к нам? Ты вообще осознаешь, насколько это безответственно? — возможно, именно это подстегивает Юнги продавливать свое недовольство дальше. — Были, — не отрицает Намджун, — но я даже после того, как оправился, не сразу узнал, что Ли Джунхо пронюхал про лабораторию, так что я всеми силами продолжал пытаться скрыть факт ее существования. Джин-то пришел как сторонний ученый, мы с ним изначально обговаривали то, что вы, по сути, работаете неофициально, так что об этом не нужно распространяться. Когда я пришел в себя, нам пришлось экстренно оборвать связь со всеми, потому что был риск того, что кто-то посторонний засечет сигнал. Я вообще-то был для всех мертв, — разводит руки в стороны, улыбнувшись. — Да и у всех был приказ никаким образом не контактировать с вами. Ничто не привело бы их к научной базе, если бы Тэхён тогда… не отправил мне сообщение о том, что узнал про вирус. Это еще хорошо, что он не сказал про лекарство, а то его бы просто расстреляли, — замолкает на пару минут, будто обдумывая собственные слова. Все тяжело молчат, потому что ситуация, как ни посмотри, просто… пиздец. Чонгук жмурится, пытаясь отогнать страшные картинки того возможного будущего, если бы Тэхён был чуть менее осмотрительным. — Не говори так, будто он виноват, — с тихой яростью. Намджун округляет глаза: — Я не это имел в виду, — качает головой. Потом в очередной раз за весь этот долгий день оборачивается к Тэхёну: — Прости, правда. Ты не виноват. Впрочем, Тэхён просто игнорирует. Есть ощущение, что он игнорирует вообще все, что говорят сейчас. Хочется заткнуть ему уши. — Ты не помнишь, но, — Намджун снова обращается к Тэхёну, — все, что ты у меня спросил, это «как связаны ДЕФ и мое исследование?». И написал, что ты выяснил, почему убрали Джина. Этого было достаточно, — со вздохом, — я уже тогда был… не в состоянии вам помочь. А связь вам не мы оборвали, а Ли Джунхо. Вот уебище. — Мы, собственно, были уверены в том, что провизии вам хватит, как и в том, что инфицированные не прорвутся. Электричество отключилось только в вашем городе, мы… узнали об этом как раз по дороге к вам, — Намджун все продолжает прощупывать пальцами свой бок. — Как только я пришел в себя, начал разбираться в том, что происходит. Сообщений Тэхёна у меня не было — удалили. Сложность еще была в том, что надо было залечь на дно, так что мне не сразу даже удалось узнать про покушение. Мы заподозрили неладное, когда я все-таки попытался с вами связаться, а вы не отвечали. На самом деле почти сразу догадался, кто за этим стоит, так что путем не особо сильных ухищрений и обращением к знакомым мне удалось восстановить переписки, получить и просмотреть все сообщения. Дальше оставалось за малым: узнать, когда именно в последний раз Ли Джунхо отправлялся к вам, отправлялся ли вообще, просмотреть камеры. Собственно, благодаря этому мы нашли машину, на которой они ездили к вам. Потом уже все быстро разрешилось, потому что мы, помимо всего прочего, успели нарыть много компромата на Ли Джунхо, и оставалось просто выпустить это в СМИ, и… — Стоп-стоп-стоп, — Хосок прерывает на полуслове, замахав ладонями и снова едва ли не выбив стаканчик из рук Юнги, — ты что, хочешь сказать, что уже все? — Что все? — не совсем понимает Намджун. — Бунт на корабле прошел без нас?.. Это что, получается, Хосоку приключений не хватило? Чимин даже веселится, когда глядит в его обиженное лицо, а потом еще вглядывается в скептично сощуренные глаза Чонгука и так улыбается, что все остальное меркнет. Главное, что дети довольны и счастливы. Ну и что все злодеи свергнуты и повержены. — Ну, можно сказать и так, — Намджун пожимает плечами так, будто это вообще пустяк. Плевое дело, да. — Новости быстро разлетелись. Мы опубликовали во всех СМИ документы, подтверждающие его виновность, записи, переписки. Все, что так или иначе доказывает его причастность к ДЕФу и связям с Северной Корей. Его чуть не растерзали в буквальном смысле, — и говорит, главное, с таким невозмутимым лицом, будто просто выпил с ним по чашечке чая, не более. — Собственно, его дом оцепили, а там мы уже нашли дополнительные доказательства, — пауза. — После этого уже, когда удалось вырваться из города, я тут же рванул за вами. — А что, нельзя было своих людей отправить раньше? — Юнги закатывает глаза. — Не то чтобы, — Намджун вздыхает. — Сеул был оцеплен. — Чего?! — Хосок аж подпрыгивает. — Оцепили город без права на выезд всем, кто состоит в парламенте и их подчиненным, на время расследования. Если бы засекли, что я послал кого-то к вам, заинтересованные могли бы вывернуть это в пользу того, что я просто пытаюсь подставить Ли Джунхо. Тем более что там они столько липовых материалов и без того предоставили — голова вспухла доказывать, что это подделка. Тишина. Даже не находится слов, чтобы это прокомментировать. Не верится в то, что весь этот пиздец происходит в стране, пока они били кружки и горевали по собственным проблемам. И все равно все меркнет, когда мысль заходит о том, что Тэхён так ничего и не помнит. Шум мотора вливается в мысли какой-то совсем успокаивающей мелодией. В детстве Чонгук ненавидел долго кататься на машинах — тошнило. А сейчас хорошо. Почти спокойно. Неспокойно только от Тэхёна и его бледного лица. Все это замечают, но, возможно, предпочитают не комментировать потому, что понимают, что он может испытывать. Чонгук, если честно, даже не уверен в том, что Тэхён в целом помнит начало их диалога. — Прости, Тэхён. Внезапно. Чонгук отрывает взгляд от хмурого профиля Тэхёна и переводит его на такого же хмурого Намджуна. Только у того еще и выражение какого-то бесконечного сожаления на лице. Становится слишком неспокойно и будто в одно мгновение. Разом. — За что? — а Тэхён отвечает слишком равнодушно. — Я видел запись с видеорегистратора. Чего? Чонгук непонимающе хмурится, скосив взгляд на Тэхёна, но тот безразлично молчит, как будто даже совсем не заинтересованный. Какой еще видеорегистратор? Все переглядываются. Хосок осторожно выпускает руку из плена одеяла и неопределенно машет рукой: — А можно конкретнее? — В день покушения на Тэхёна машина, на которой за ним приехали, сняла все происходящее на видеорегистратор. Флешку с записью нашли при обыске дома одного из подчиненных Ли Джунхо. Видео мы предоставили как улику по делу об убийстве человека. — Намджун недолго вглядывается в бледный профиль Тэхёна прежде, чем продолжить: — Честно говоря, я до последнего надеялся, что все-таки просто «о покушении на убийство». Не зря, получается. Тудум — Покажи. Слова сами срываются с губ. Тэхён в ответ недовольно косится, но не возражает. Сам поворачивается, как будто тоже готовится смотреть. Ну да, наверное, хочется узнать, что все-таки произошло и какая запись прошла через руки всех судей и адвокатов, связанных с этим делом. Хотя Чонгуку скорее просто хочется понять. Что же тогда так сильно хотел забыть Тэхён? Почему плакал в первый снежный день? Всегда было ощущение, что он вспомнил не просто смерть брата — что-то ужаснее. Не то чтобы Чонгук ожидает, что увидит что-то сверх того, что представлял. Все понимали, что это был не один и не два инфицированных. Все… понимали. Намджун вздыхает, как будто все-таки не очень хочет показывать. Лезет в карман за телефоном, недолго копается в нем, а потом демонстрирует экран, повернув так, что, если скучкуются, все увидят. Тэхён толкает Чимина в плечо, перегнувшись через Чонгука. — Не смотри. И все. Возможно, и правда не стоит. Чимин как будто сам понимает, но все равно умоляюще округляет глаза. То самое ощущение, когда страшно, но любопытно. Многие идут смотреть треш в сети именно с такими чувствами, но… психика все-таки важнее. Возможно, взгляд Чонгука более строгий, раз Чимин все-таки отодвигается и переключает внимание на меняющиеся, но все еще скучные пейзажи. Намджун только тогда нажимает на кнопку плей. Сначала все кажется даже вполне себе безобидным: машина подъезжает к зоне видимости камер только тогда, когда те с двух выстрелов выходят из строя. Накрапывает с каждой ударившейся о лобовое стекло каплей усиливающийся дождь, сереет небо — знакомый день, но другой ракурс. Беззвучно скользят дворники туда-сюда. У видео нет звука, но Чонгуку все равно слышен и дождь, и как будто сами выстрелы в камеры. Как будто даже слышит, как шуршит одежда замершего Тэхёна, когда поднимает руки в примиряющем жесте. Видимо, подумал, что стрелять будут в него. Его фигура видна издалека у ворот: мокрая футболка, мокрые штаны, кроссовки, ни капли крови, но потом ее будет море. Когда фургон, судя по высоте камеры, останавливается рядом, секунд тридцать ничего не происходит, а потом в кадре появляются два мужика, которые, судя по выражению лица самого Тэхёна, выглядят не очень приветливо. Звука у видео все еще совсем нет, но он и не нужен, чтобы понять, что Тэхён, вступив в диалог, явно возмущается, взмахивает рукой, доказывает, обвиняет — неважно. Разговор, вероятно, заходит в тупик, раз два мужчины просто разворачиваются и идут обратно к фургону. Какое-то время снова ничего не происходит, а Тэхён как будто терпеливо чего-то ждет, протирая мокрое лицо ладонями. Пообещали ему что-то? Дурак-дурак-дурак. Надо было бежать. Надо было именно в этот момент бежать. Чонгук кусает губу, нахмурившись, а у Тэхёна на видео округляются глаза. Тудум Есть что-то зверское в том, что фургон продолжает издевательски стоять на месте, а не уезжает. Мерно работают дворники, сильнее хмурится небо. Видимо… эти мужчины вернулись внутрь — их совсем не видно. Тэхён тоже стоит на месте. Хочется на него заорать, чтобы бежал, сердце подскакивает к глотке, а вот это ведь видео. Ничего… ничего уже не изменишь. Почему он стоит? Почему не бежит? К нему навстречу все активнее и активнее идет четыре зараженных, явно под какими-то транквилизаторами, раз пока такие нерасторопные. Или в морозе были — неважно. Движения их все равно с каждой секундой становятся все более хаотичными, резковатыми, а потом один из них встает чуть боком, попадая лицом в камеру. Тудум Хосок прячет лицо в ладонях, не в силах смотреть дальше. Чонгук его понимает. В глазах скапливаются слезы, немного размывающие картинку, но все равно до тошноты хорошо видно, как родной брат, Джин, первым набрасывается на Тэхёна. Это он ему шрам оставил. Не по своей воле. Как присоединяются остальные, тоже видно. После слезы застилают обзор настолько, что только по смазанным фигурам и их движениям можно понять, что Тэхён пришел в себя, видимо, от боли или просто. Как отбивается, как валится на землю. Смутно видно как эти же мужчины загоняют обратно инфицированных, видимо, чтобы не оставлять следов: бьют шокерами, накидывают на головы мешки, что-то вкалывают, уводят. Уезжают. Уезжают, а Тэхён остается лежать там под серым небом, в скапливающемся в лужи дожде. Пока сам об этом не знает, но потом он найдет в себе силы подняться, закрыть ворота, дойти до лаборатории, упасть в руки Юнги, довести до сердечного приступа всех и все забыть. Чонгук бы тоже хотел это забыть. Видео начинается по второму кругу: серое небо, дворники, выстрелы, а Намджун его ставит на паузу и с тяжелым вздохом убирает телефон в карман. Тишина. — Ублюдки, — ее разрезает только одно слово, едва слышно слетевшее с губ Юнги. У него по щекам две прозрачные дорожки слез, такие же у Хосока, и такие же у Чонгука. Можно было бы пошутить про великолепную командную работу, к которой они слишком долго шли, но не получается выдавить ни слова. Тэхён… молчит. Взгляд у него уставший, поникший, а лицо просто бледное. Он даже не плачет. Даже не сопротивляется, когда Чонгук порывисто притягивает его к себе, судорожно заводив ладонью по спине. Как будто это больше Чонгуку нужно, а не Тэхёну. — Прости, — совсем разбито, — прости, что так пытался заставить тебя вспомнить все это. — Ты не виноват, — бесцветно отзывается Тэхён. Слова, которые предназначают ему во всех их вариациях — точно не Чонгуку. Губы прижимаются к плечу, туда, где под слоем одеяла, куртки, толстовки, футболки прячется длинный бугристый шрам. Тэхён, возможно, о нем даже и не помнит. А он у него на всю жизнь напоминанием об этом страшном дне. — Ты можешь забыть хоть все на свете, — голос дрожит. — Забудь обо всем, что причиняет тебе боль, — бесконечно сожалеющим шепотом, — обо всем забудь, даже имя мое — мне все равно. Лишь бы больше не болело. Никогда. — Чонгук. Голос его звучит замучено. Как будто заевшая пластинка. Поломанная.