Пять требований

В дни, когда вокруг было слишком тихо для того, чтобы заглушить громкий фон мыслей в голове, Чонгук их заедал. Мысли эти обычно были острые, как бритва, снимали слой с сердца, чтобы то обязательно начало кровоточить, вызывали слишком много эмоций, которые как минимум мешали работать. Отвратительное состояние, когда в груди что-то кипит иногда радостно, иногда горько, и никак от этого не уйти — только разве что сердце вырывай. Впрочем, Чонгук пристрастился к кукурузным палочкам: не слишком сытные и приятно хрустели, отчего как будто в голове не было слышно ничего, кроме этого хруста, особенно собственные мысли. А у мыслей Чонгука и правда была какая-то особенная цель растерзать на кусочки и поковыряться в каждой клеточке тела. Мама говорила, что это просто потому, что Чонгук одинок, но он не чувствовал себя таковым действительно и сам всегда стремился к одиночеству. Если рядом не будет никого, у Чонгука ничего не отберут. Ни кружку, ни комнату, ни что-то пострашнее. Еще мама говорила, что быть жадным нехорошо, но и Чонгук не был жадным. Просто, если забираете, можете не возвращать — не его. Тронутое чужими руками всегда потом казалось грязным, использованным, как будто преданным. Как и наоборот: пользоваться чужим, принадлежащим не ему — табу. Честное слово, Чонгук настолько ненавидел, когда трогали его вещи, что готов был на все наклеить именные стикеры с подписью «пользоваться строго запрещено». Только для Чон Чонгука. Оказывается, людей это тоже касалось. Наверное, еще больше Чонгук не любил только когда ему не оставляли выбора. Даже не пытались создать его видимость, а ставили перед фактом. Например: ты будешь сидеть в научном центре и бдеть за тем, как создается антидот, даже не пытаясь сунуться за ее пределы, чтобы не дай бог не заразиться. А Тэхён? А Тэхён, да, будет проходить лечение. О т д е л ь н о о т т е б я. Сука, и даже кукурузными палочками это не заесть. Намджун свинтил и обещал привезти их попозже, но его «попозже» растянулось уже аж на целый месяц, в научном центре, очевидно, кукурузные палочки нигде не достанешь, как и не достанешь Ким Тэхёна, который нужен, блять, даже сильнее, чем эти чертовы палочки. Аж стены жрать хочется от безысходности. Чонгук чувствует себя больным, одетым в смирительную рубашку в комнате с мягкими белыми стенами. Никакого выхода. Так еще и какого-то черта надо терпеть всех этих дегенератов, которые не могут отличить синтетическую нуклеазу от ДНК-лигазы и понять, что процесс конъюгации антигена с адъювантом не пойдет, если, блять, просто попилить магнитную мешалку взглядом. Придурки! — С-с-с-с… — материться в приличном обществе ему запретили, поэтому несформировавшееся ругательство срывается с языка змеиным шипением и так и остается в глотке невысказанным недовольством. Юнги толкает его локтем в бок, чтобы не матерился, и кидает очень многозначительный взгляд, — сука, да вы издеваетесь? — впрочем, насрать. Не то чтобы Чонгук расстроится, если его отсюда выгонят. — Что это, блять? — агрессивно тычет рукой. — Кто это сделал? Где Чон, блять? — Хосок уехал к родным вчера, — контрастно спокойно отвечает Юнги, даже не оторвав взгляд от хроматографа. — И он тебе об этом говорил. Ты бы запомнил, если… — Впрочем, кусает язык, когда видит сморщившееся лицо Чонгука: — Что не так? — Какой, блять, дегенерат сделал вот это? Сразу, блять, видно, что не Хосок, — потому что только непроходимый тупица может насыпать осадитель без взвешивания, а Хосок, хоть и выдавал иногда несусветную дичь своим вечно улыбающимся ртом, но тупицей уж точно не был. Чонгук сразу понял, что это дело рук кого-то другого. — Это Мино, он временно заменяет Хосока. Успокойся. — Юнги заглядывает в центрифужные пробирки, сам морщится: — Окей. Понял. Щас скажу ему переделать. — Я сам ему скажу. — Не стоит. У тебя талант доводить людей до самоубийства одними словами, а химтехнологов и так мало. — Я бы сам мог все сделать. — Никто и не сомневается, — смиренное. Потом его лицо меняется на какое-то более холодное и с легкой тенью раздражения: — Все, закрой рот, пока я не пустил твой язык по центрифуге. Достал. — Да пошел ты. — Взаимно. А остальные в лабораторной косятся на них с легкой опаской, и если Юнги не обращает на это внимания, то Чонгук не обращает абсолютно никакого внимания, потому что похуй на то, что думает эта кучка химиков, честное слово. Все, чего ему в последние дни хочется, это просто свинтить куда-нибудь. Желательно поближе к Ким Тэхёну. Только тот проходит лечение в какой-то крутой больнице, в которую его отправил Намджун, нижайший поклон ему в ноги, блять, откуда нет, видимо, выхода. Иногда по ночам Чонгуку снятся кошмары, что Тэхёна там бьют током, пытают, просверливают ему в висках дыры и заставляют часами пересматривать видео с Джином, и хочется прям в этот момент вскочить и забрать его оттуда. Хрена с два Чонгука выпустят из лаборатории: Намджун распорядился, чтобы его ноги даже не пересекали линию порога, прекрасно, видимо, осознавая, что Чонгук, в противном случае, уже был бы за тридевять земель отсюда. Тэхён проходит лечение, а еще лечение проходит Джин. Но у Джина лечение идет… чуть более туго. Антидот работает, к счастью или к сожалению, и на заразившихся тоже, но есть один небольшой нюанс: если под действием вируса все жизненные процессы притуплялись и инфицированный бегал на одном рефлексе, не нуждаясь в еде, воде, даже сне, то, как только троянский нуклеотид разрушался, тело возвращалось в норму, а значит, активировались все жизненные процессы. Половина просто погибла от истощения. Из тех, кто обратился в самые первые дни эпидемии, полегли все. Те, кто попозже, впали в кому. Джин тоже. Страшно интересоваться, как у него дела, потому что Чонгук действительно не хочет слышать, что плохо. Не хочется думать о том, что, если Джин умрет, Тэхён так и не вылезет из своего кошмара, где родной брат с удовольствием разгрызает ему шею. Мурашки по коже. Джин впал в кому и лежит в ней уже месяц, и, со слов Намджуна, ему повезло, что большую часть времени он находился в состоянии анабиоза, замороженный в морозильной камере этого ублюдка Ли Джунхо. Личная армия, чтоб его. Только это и спасло ему жизнь: тело не истощилось настолько, насколько у тех, кто рассекал по улицам в поисках свежей крови. Блять. Какое же ублюдское стечение обстоятельств. Чонгук со вздохом плюхается на диванчик и откидывает голову на спинку, раскинув ноги и руки в стороны. Он не устал, вполне себе даже выспался, а ощущение такое, будто из него все-таки взяли и все выкачали. Устал мыслить, а без хрустящей сладкой пилюли не отключишь мозг. Страшно хочется узнать, как дела у Чимина, но того отправили во временный приют для всех детей, кто потерял родителей во время этой страшной эпидемии. Телефона у него нет, но Намджун обещал подогнать. Проблема в том, что у него самого столько дел, что он в буквальном смысле только и делает, что обещает. Увы, разорваться не может. Да Чонгук бы разорвал его сам, ему не сложно, пусть только, блять, появится в стенах лаборатории! Двумя минутами позднее на этот же диванчик точно так же устало плюхается Юнги и даже немного пихается, требуя освободить место. Чонгук не находит в себе сил, чтобы огрызнуться, и просто молча с мученическим выражением лица ползет к краю. — Не знаю, в курсе ты или нет, — почти тут же прерывает тишину Юнги, — но тебе не обязательно буквально участвовать в процессе. Можешь просто следить, чтобы все прошло нормально. — М-м, — Чонгук морщится, — чтобы они полстраны в могилу отправили? Нет уж. — Ты то же самое говорил о Хосоке, а теперь бесишься с того, что фильтрацию белков делал не он, а кто-то другой. Потому что к Хосоку он привык!.. — Отвали. Юнги хмыкает. Чуть ерзает, сползая ниже. Его колено стукается о колено Чонгука, и тот пихается в ответ чуть сильнее. Потому что бесит вообще. В последние дни реально прирезать кого-нибудь хочется. — Поверить не могу, — Юнги явно, блять, пытается стебаться, — Чон Чонгук в бешенстве от того, что все лавры достались ему. Скажи кому — не поверят. — Заткнись. Вообще-то Чонгук прилагает все усилия в условиях отсутствия кукурузных палочек, чтобы не думать о том, что Намджун просто взял и объявил на всю страну, что Чон Чонгук, великий и неповторимый, создал лекарство. Он, а не какой-то там Ким Тэхён. Просто пиздец. И вообще, это антидот, а не лекарство!.. Тупой Ким Намджун, впрочем, всякий раз пропускал раздраженные исправления Чонгука мимо ушей. Чонгука как будто ушатом ледяной воды облили в момент, когда он увидел новости. В тот день в адрес Намджуна прозвучало столько матов, сколько он, наверное, за всю свою жизнь не слышал, и все были героически проглочены, а Чонгук оставлен ни с чем потому, что «это уже разлетелось по СМИ, ничего не поделаешь». — Успокойся ты уже, — Юнги как будто читает мысли, оттого и, наверное, так тяжело вздыхает, — если тебе станет легче: этого хотел Тэхён. — Ты-то откуда знаешь? — Намджун сказал. Тишина. — Меня не ебет, чего хотел Тэхён, — яростно выдыхает Чонгук. — Ты как будто его не знаешь. Его воля, и он бы вообще все свои заслуги на других переписал. — Ты реально злишься из-за того, что войдешь в историю как человек, спасший мир от ДЕФа? Радоваться надо: безбедная старость. — Я реально злюсь из-за того, что он войдет в историю как тот, из-за кого был создан ДЕФ. — Да нет, — Юнги бьет своим коленом по колену Чонгука, — вообще-то, как тот, кто разработал методику эффективного лечения таких болезней, как ВИЧ. Покруче твоего будет, к слову. Вот честно? Ни хрена легче от этого не становится. — Я все равно не один ее делал. Нас там трое в лодке, не считая цыпленка, было. — Не то чтобы мы прям сильно тебе помогали, — безразлично отвечает Юнги, — скорее уж мешали изо всех сил. Чонгук покусывает губы, уставившись в потолок бездумным взглядом. Мешать-то мешали, но зато какая встряска для мозгов была — мама не горюй. — Ваша злость мотивировала меня работать усерднее. — Иди измерь температуру, — Юнги звучит пресно, — а то начинаешь нести какой-то бред. Может, и правда бред. Чувствует себя странно. Как будто неполноценным, без какой-то важной недостающей части. На базе казалось, что нет места хуже на земле, но стоило Чонгуку оттуда действительно выбраться, вдруг пришло понимание, что было все не так плохо. Не хватает зеленой шевелюры Хосока — перекрасил сразу же, как они вернулись, не хватает Чимина и его вечно ищущих то ли одобрения, то ли похвалы глазок, даже Юнги кажется странным и не таким. Еще страннее только осознавать то, что это в какой-то мере даже можно назвать привязанностью. К этим придуркам? Да ни в жизнь. — Прости, — бесит то, что язык у Чонгука еще более неверный, чем его мысли, — за то, что вел себя как полный мудак. — Вел?.. Тяжелый вздох. Юнги даже издает что-то похожее на смех. — Это ты прости, — голос у него звучит слишком мягко для него самого. Мурашки по коже. Очень неприятные мурашки по коже, — за то, что вели себя так. Если задуматься, твоя злость была вполне оправдана. — Пауза. — Ты не мудак — просто очень сложный человек. Черт его знает, как тебя выносит общество, но… — Не то чтобы оно меня выносит, — Чонгук безразлично взмахивает ладонью. — …но я не то чтобы причисляю себя к обществу, поэтому мне нормально. Я привык. — Звучит сомнительно. — Ждал, что я тебе дифирамбы начну петь? — И целовать землю, по которой я хожу. — Обойдешься. Оба тихо смеются. Становится спокойнее. Колено Юнги раскачивается, то и дело задевая колено Чонгука, дыхание спокойное, а на губах действительно что-то около улыбки. Страшно видеть Юнги таким. Может, побочное действие от антидота? Новая личность, все такое. И правда так непривычно. Чонгук все не мог понять, почему его с самого утра что-то перманентно раздражает, как будто чего-то не хватает, и дело даже не в Ким Тэхёне, а просто как будто чего-то более житейского, что было все то время, пока их чуть ли не насильно держали в лаборатории, чтобы они следили за разработкой антидота и случайно не сдохли, а теперь вдруг пропало. Всего лишь-то Хосок уехал. В голове что-то как будто проясняется от этого понимания. Чонгук вздыхает еще тяжелее: — Насколько Хосок уехал? — Что, уже соскучился? Заебал ехидничать. Лучше было, когда Юнги держал рожу кирпичом. — Делать мне нечего, — сконфуженно фыркает Чонгук. — На неделю. Какого черта так долго? Чонгук морщится от мысли, что ему неделю придется терпеть каких-то незнакомых придурков, которые будут всеми силами пытаться не вылечить, а развить новые мутации у инфицированных. Жуть. — Какого черта его отпустили? — У него семья. — У меня тоже семья. — Но ты же не к ней рвешься, — резонно подмечает Юнги. Ладно, это правда. Чонгук действительно не особо рвется к семье, потому что для того, чтобы с ними увидеться, ему как минимум надо будет лететь в Японию, а покидать Корею он пока не намерен. Тем более что они вполне себе душевно поговорили по телефону. Это было в первый раз, когда Чонгук не сдерживался и прям от всей души пожаловался матери на то, как же его все задолбали, особенно Ким Тэхён. Она аж познакомиться с ним захотела. Видимо, плохо жаловался. — Просто устал уже тут находиться, — трет ладонью глаза, — как будто в ловушке. — Тэхёну все равно пока нельзя ни с кем из нас видеться. — Почему? Откуда вообще Юнги, блять, знает все это? — В рамках терапии, — обивка дивана чуть скрипит под ним, когда он пожимает плечами, — чтобы не напоминать о травмирующих событиях и позволить его психике оправиться и самому все пережить. Насколько я знаю, он только к Джину и ходит. — А с хуя ли к Джину можно? — Черт его знает, — с досадой, — я подумал, наверное, чтобы видеть, что брат жив, здоров и точно не собирается его… — Не продолжай. Тишина. Все равно бесит. Хочется хотя бы просто с ним поговорить. Три месяца прошло! Они что, так долго не могут ему помочь? Все настолько плохо? Он же при Чонгуке все вспоминал! — Откуда ты вообще все это знаешь? — Если бы ты не материл Намджуна каждый раз, когда он берет трубку, тоже знал бы. Если бы Намджун не злоупотреблял полномочиями, чтобы заставить Чонгука остаться здесь, он бы его не материл! — И знал бы, что ты можешь выйти по расписке. — Чего? Чонгук аж подскакивает на диване. Юнги переводит на него насмехающийся взгляд: — Пишешь расписку, указываешь свои данные, время выхода, время возвращения, место посещения и так далее, тебе выделяют охрану и отвозят куда надо. Намджун попросил тебе передать, но мне было интересно, как долго ты будешь гореть и отказываться слушать всех, кто пытается тебе помочь. Богом себя, что ли, возомнил? — Тогда почему ты ни разу никуда не съездил? Так бы Чонгук точно узнал раньше! — Куда мне? — Юнги медленно качает головой. — К семье? Не то чтобы у нас хорошие отношения. Я даже не знаю, где они и что с ними. И не особо горю желанием знать. Чонгук растекается обратно по дивану. Снова пялится в белый потолок. Свет от лампы слепит глаза. — А у меня хорошие отношения. — Я даже удивлен. — Пошел ты. Юнги снова смеется. Рука его вслепую находит плечо и небрежно сжимает, но все равно ощущение такое, что это больше его нелепая попытка поддержать. — Ты можешь съездить к Джину, — как будто через силу говорит, — Тэхён у него все свое свободное от терапии время, судя по словам Намджуна, сидит. Может, повезет и… Тудум Чонгук чуть приподнимает голову, чтобы недоуменно заглянуть в лицо Юнги: привычно бледное, с кривой линией поджатых губ и дрожащими зажмуренными веками. Тень от ресниц дрожит на коже. — Почему сам не съездишь? Юнги пожимает плечами. — Не хочешь? — удивленное. Чтобы он-то и отказывался от возможности увидеть Тэхёна? — Не знаю, — шепотом. Ого. — В смысле? — Чонгук непонимающе выгибает обе брови. — Если бы я знал, я бы не ответил тебе «не знаю». — А причина этого «не знаю», случайно, не уехала к своим родственникам? Теперь Юнги слабо улыбается. — Уехала, — не отрицает, — но с Тэхёном не хочу пока видеться только потому, что сначала ты. — Какой жертвенный поступок. — Не в этом дело, — отмахивается. Что за загадки? Чонгук недовольно морщится и, на самом деле, ужасно горит желанием конкретно в этот момент влезть Юнги в башку и хорошенько покопаться, чтобы понять, что именно он имеет в виду. — Мы когда в унике учились, у него приложение на телефоне было: там можно было намешивать химические элементы. Тэхён, когда все было совсем плохо, просто намешивал в нем нитроглицерин и встряхивал телефоном, шепотом добавляя «бабах», — Юнги отстраненно улыбается, вспоминая, — и всегда становилось легче. Проблема в том, что сейчас даже это не поможет. Иногда мне кажется, что он поэтому в тебя так влюблен. Тудум Не получается удержать улыбку — выпархивает на губы моментально. Всегда приятно слышать, что его чувства взаимны, но не всегда, блять, понятно, каким местом связаны нитроглицерин и чувства Тэхёна? — Че? — Ты как нитроглицерин, — спокойно поясняет Юнги, нарисовав ладонями в воздухе какой-то один неопределенный знак, как если бы у нитроглицерина он реально был. — Тебя неосторожно тронешь — и ты взрываешься. Уверен, что Тэхён согласится с моими словами. Бред какой-то несет. Может, и правда у антидота есть куда более страшные побочные эффекты, чем они все думают. Чонгук хмурится, пихнув Юнги локтем в бок. Вдруг взорвется? — Ты к чему ведешь? — К тому, что я не могу намешать ему нитроглицерин и взорвать все его плохие мысли, а ты — можешь. — Юнги совсем не реагирует на легкое раздражение Чонгука и лишь поворачивает к нему голову, скользнув по лицу задумчивым взглядом: — Удивительно, но для этого даже не нужно то дурацкое приложение. Поэтому ты первый. Странно слышать от Юнги. Странно, но как же хочется ему верить. Только вот разве, если бы это была правда, было бы все настолько дерьмово сейчас? Чонгук столько раз взорвался, а Тэхён так и остался в том страшном дне, холодном, дождливом, со звуками поцелуев и в полном одиночестве. Что нужно взорвать, чтобы он вернулся?

***

Юнги не соврал, когда сказал, что можно выйти по расписке. Правда, условий при этом было просто куча, и Чонгуку лично показалось, что они касались исключительно его. Серьезно, как будто он какой-то жутко опасный преступник, который, если сбежит, перебьет полстраны. Мама, правда, сказала, что дело в том, что Намджун не хочет потерять такой «самородок». Ха, самородок. Чонгук едва сдержался, чтобы не рассмеяться ей в трубку. Ну и бред. Возможность выйти выдалась только через две недели, и все было так… официально: спецназовцы при параде с автоматами наперевес, бронированная машина, полная конфиденциальность. Чонгук почувствовал себя даже слишком защищенным. На улицах было по-страшному пусто. Даже пустынно. Уже вовсю заливало весеннее теплое солнце, но все равно все казалось слишком тусклым: пустые парки, пустые магазины; там, где раньше можно было увидеть кучу прогуливающихся парочек, были лишь давно забытые, гоняемые ветром флаеры. Чонгук с грустью подумал о том, что Тэхён провел свой день рождения в стенах больницы, а потом машина к ней подъехала. Огороженная похожей стеной, как у их бывшей научной базы; колючая проволока; Чонгука еще и догола раздели, чтобы убедиться в том, что он уж точно не представляет никакой угрозы. Вишенкой на торте была температура, которую проверили в самую последнюю очередь. Он чувствовал себя максимально по-идиотски, стоя в одних трусах, босыми ногами на коврике, пока медсестра с важным видом подносила градусник к его лбу, привстав на носочки. Чонгук из принципа не наклонился, потому что все это больше было похоже на издевательство и попытку сделать все возможное, чтобы он больше сюда не приезжал. Из принципа же приедет. И трусы наденет какие-нибудь тупые с надписью «Че пялишься?» ровно на члене. Более добрая девушка за регистрационной стойкой уточнила имя, фамилию и доверительно сообщила, что для него выписан пропуск на полтора часа. Ура, целых полтора часа наедине с Ким Сокджином!.. Вау! Чонгука не особо воодушевляет эта новость. Видеть его… странно. Не то чтобы у них были плохие или хорошие отношения. Честно говоря, Джин скорее даже больше всех импонировал, потому что редко говорил не по делу, был чем-то похож на Чонгука своими резковатыми выражениями и действительно просто пиздец каким умным, а еще зачем-то всегда пялился на Чонгука, чуть сощурив свои ужасно мудрые глаза. Джин никогда не влезал в перепалки Тэхёна и Чонгука, оставляя право сраться исключительно за Чонгуком, а защищаться — за Тэхёном. Самая яркая его реакция из всех возможных — хмыкнуть или закатить глаза, а потом спрятаться восвояси. Иногда казалось, что Джин так-то больше всех понимал, что чувствует Чонгук и как его все задолбали. Он был… очень живым, энергичным, но всегда ужасно понятным, в отличие от самого Тэхёна. И зачастую именно Джин расшифровывал все эти витиеватые выражения младшего брата, чтобы сделать из них адекватную гипотезу. Почему-то нет сомнений в том, что идея доказать тот бред, что они доказали, пришла именно Тэхёну, а Джину скорее… пришлось это все распутывать и пытаться логично обосновать. Чонгука провожают по коридорам, отчего ловится легкое чувство дежавю от почти везде одинаково белых стен и потолков. Только людей больше, шумнее и явно стерильнее. Еще стерильнее только в палате Джина, но, честно говоря, он перестает иметь какое-либо значение, стоит только перешагнуть ее порог. — Ой, — медсестра смущается, замявшись у двери, — прошу прощения. Я не знала, что его младший брат тоже пришел. Я могу его разбу… — Тш, — Чонгук шикает на нее, не сводя взгляд с Тэхёна, — все нормально. Я не то чтобы стремился уединиться. Тем более что Чонгук вообще не стремился уединиться. Джин выглядит измученным, бледным, от его рук тянется столько трубочек, что выглядит это мерзко и ужасно жалобно. Трагично. Непривычно. Пищит рядом какой-то прибор с периодичностью в две-три секунды, стоят три капельницы, сердцебиение на кардиограмме ровное — и слава богу, — на лице кислородная маска, а лоб засыпан волосами. Веки плотно сжаты, и так же плотно сжаты они у Тэхёна, который лежит лицом в кровать, уместившись рядом с ней на стуле. Спит. Чонгук трет лицо ладонью, не совсем понимая, как ему следует поступить. С одной стороны, как бы ни хотелось отрицать, ехал к Джину он все-таки не из большого желания увидеть именно Джина, а с другой стороны, Юнги сказал, что Тэхёну не стоит видеть Чонгука и остальных, пока проходит терапию. А вдруг ему станет хуже от того, что они увиделись? И все же уйти как будто невозможно. Хочется сделать один шаг к двери, а получается — четыре к кровати. Честно говоря, Чонгук как на убой идет. Пальцы дрожат, когда совсем невесомо касаются макушки, слегка прочесывая пряди. Не разбудить бы. Тэхён тяжело вздыхает сквозь свой сон, но совсем даже не шевелится. Как спрятал лицо в одеяле, так и лежит. В груди щемит. Чонгук берет свободный стул, стараясь как можно тише поставить его рядом, садится. Кажется, что он делает все слишком громко, но громче всего, на самом деле, стучит в груди сердце. Тяжело стучит, как будто секунды до взрыва отсчитывает. Щека прижимается к той же кровати, взгляд магнитится к растрепавшимся волосам Тэхёна, его расслабленным плечам, сжавшим одеяло пальцам. Хочется верить, что снится ему все-таки что-то хорошее. Он похудел — досадное наблюдение. Не то чтобы стал похож на скелет, но явно стал меньше с того последнего раза, когда они виделись. Четыре месяца прошло. По ощущениям — лет. Они что, не кормят его? Или это какая-то голодательная терапия? Чонгук кривит губы, протягивая руку, чтобы осторожно заправить прядь волос за ухо. Тэхён снова тяжело и громко вздыхает. Так устало, будто измученно вопрошает: «Ну что ты меня трогаешь?» С губ слетает смешок. Пальцы у него тоже холодные. И почему всегда такие? Как будто не должны быть. Это же Тэхён — он вообще весь теплый с ног до головы, а руки все равно вечно ледяные. Чонгук сжимает его ладонь в своей и жмурится, поднося ее к губам. Так странно. Он не помнит, когда вообще в своей жизни испытывал настолько чудовищное спокойствие. Только рядом с Тэхёном. Будто тот одним своим видом ли, взглядом ли, существованием ли, тушил любые зачатки раздражения и оставлял то самое кровоточащее сердце со снятым бритвой слоем. Сил на него даже ругаться не осталось. Еще страннее вспоминать времена, когда Чонгук в себе эти силы находил. Вот же бессмертный, и как ему это удавалось? На что только ни способен мозг в стрессовых ситуациях. И зачем он так ругался? Тяжелый вздох. Чертов идеальный Ким Тэхён. Единственный в своем роде. Ему уж точно нельзя знать о том, какое чертовски сильное и правильное влияние он оказывает на всяких взрывоопасных Чонгуков. Понятно почему мама так хочет с ним познакомиться — Чонгук бы тоже на ее месте захотел. Как будто личная доза успокоительного: раз — и расслабился. И уже не страшно, и уже не хочется ругаться, не хочется убивать. Даже кукурузных палочек не хочется — все равно не помогут, сколько бы Чонгук их ни жевал. Ну и ладно. Время всегда протекает быстро, когда меньше всего этого хочется. Чонгук вздрагивает от того, что вибрирует телефон, сонно распахивая глаза, вслепую нащупывает его в кармане джинсов, потом немного недоуменно пялится на беззвучный таймер. Уходить пора. Сам себе напоминалку поставил, чтобы не дожидаться, когда его начнут выгонять пинками. А ощущение такое, что он просто на пять минут прилег. Уснул?.. Скорее просто плавал мыслями в голове, позволив им течь и клубиться, как захотят, — редкое явление. Тэхён, когда Чонгук с явным неудовольствием отрывает свое лицо от постели и выпрямляется на стуле, даже не шевелится. Мысль о том, что ему еще и спать не дают в нормальное время, бесит до сжатых кулаков. Еще и спина теперь болит, и на кой черт Тэхён спит в этой жутко неудобной позе? Как же чертовски не хочется уходить. Хочется разбудить его и поговорить. Хочется… Много чего хочется, а самое обидное то, что иногда все свое «хочется» приходится засовывать в глотку и глотать, пока не подавится. Чонгук пытается не подавиться, когда встает со стула, потянувшись и прохрустев позвонками. Потом ведет отчего-то слишком сожалеющим взглядом по Сокджину и мысленно желает ему поправиться поскорее. И просто так, и из-за Тэхёна. Страшно думать о том, что Джин может никогда и не очнуться. Рука у Тэхёна согревшаяся, но жаль, что только одна. Чонгук сжимает ее еще раз, искренне надеясь, что так она хотя бы чуть дольше останется теплой, а потом наконец-то собирается с мыслями и делает шаг к ненавистной глянцево-белой двери ровно в тот момент, когда пальцы Тэхёна сжимают почти выскользнувшую ладонь Чонгука. Честно говоря, настолько слабо, что это скорее просто рефлекс или какое-то сонное, явно непроизвольное движение. Чонгук замирает, переведя взгляд на эту спящую красавицу на кровати, и покусывает колечко в губе. Ну бля, теперь уходить хочется еще меньше. — Подожди, — Тэхён чуть трется щекой о кровать, тихо пробормотав. Говорит во сне?.. На самом деле вот именно он как будто бы мог. Чонгук слабо дергает уголками губ. Снова пытается вынуть руку, а пальцы на ней сжимаются сильнее. Тудум — Подожди, — опять сонно бормочет, — еще пару минут подожди. — Мне надо идти, Тэ, — неуверенно протестует Чонгук. Вдруг все-таки просто спит? — Две минуты, — Тэхён будто упрашивает. Поворачивает голову боком, хмуро запахнув свои веки, и жмет и свою, и Чонгука ладонь к губам. Выдыхает, погнав по руке мурашки. — Еще чуть-чуть. Честно говоря, если бы Тэхён попросил, Чонгук остался бы и навечно. И никакие запреты бы его не остановили. Сердце до того больно бьется в груди, что кружится голова.

***

— Я тебе официально заявляю, — Чонгук больше ворчит, пока, как бы сильно того не хотелось, все-таки прется за Намджуном. Его широкая спина могла бы загородить от всего мира, но Чонгуку, вместо того чтобы за ней спрятаться, хочется ее на хрен расстрелять. Урод. Сволочь. Да какого черта?! — Это последний день, когда я пользуюсь твоими услугами и оказываю тебе свои. Никогда, никогда, услышал меня? Не смей больше даже писать мне. Я добавлю твой номер в черный список. Я, блять, на это не подпи… Замолкает, когда Намджун оборачивается с легкой улыбкой. Вообще непробиваемый человек. Еще двигается чуть ближе, якобы заботливо поправляя Чонгуку воротник белоснежной, как стены в лаборатории, рубашки и смахивая с плеч пылинки. — Ты знаешь, что это необходимо, — миролюбиво повторяет. Раз в сотый. — В каком месте? — недовольно закатывает глаза Чонгук, дернув плечом. Намджун послушно отходит, вскинув ладони. — Чтобы потешить твое эго? Показать, какие умные и уважаемые люди на твоей стороне? Я не на твоей стороне, — тычет пальцем себе в грудь. — Ты мне дашь микрофон в руки, и я их всех пошлю на хуй. Ты знаешь, мне несложно. — Знаю, что тебе несложно. Но давай все же постараемся без этого. В последний раз, правда. Потом я от тебя отстану, — Намджун слабо улыбается, а потом глядит куда-то поверх плеча, кивает кому-то за спиной Чонгука, и даже, блять, знать не хочется, кому именно. Потом протягивает руку, тоже поверх плеча, и возвращает ее уже с микрофоном. Лучше б там был автомат с полной обоймой. — Держи. Чонгук, не задумываясь, хватает его, постукивает пальцем, проверив, идет ли звук, а потом набирает полные легкие воздуха. Сейчас все научное общество взлетит в воздух от злости. — И… — И прежде чем ты реально пошлешь всех на три буквы, подумай о том, что это была инициатива Тэхёна… Это не инициатива, а манипуляция. Пешее эротическое застревает в горле. Намджун, пользуясь короткой заминкой, продолжает: — Я знаю, что тебе очень неприятно и не нравится то, что я объявил тебя создателем антидота, правда. Я понимаю, почему ты злишься, но не понимаю, почему ты считаешь, что не имеешь права считаться тем, кто его создал. Ты был в тех же условиях, что и Тэхён. Тебе никто не подсказывал. Он обладал ровно теми же знаниями, что и ты. Вам обоим помогло его исследование, поэтому ты точно так же, как и Тэхён, в полной мере имеешь право называться разработчиком антидота, — Намджун немного тараторит, видимо, стараясь успеть договорить до конца, но все равно, сука, успевает поиздеваться. Не боится, что Чонгук все-таки рванет раньше, а ведь микрофон-то уже у него в руках. — И я не мог обрушить на Тэхёна весь этот шквал СМИ, подумай о нем, хорошо? Ему явно было не до почестей и наград, когда вы вернулись. Чонгук хмуро клацает зубами, захлопнув рот. Даже слов не находится, чтобы возразить, а ведь хочется. Взгляд ползет вперед по сцене, к месту под софитами, что дожидаются его королевское величество. Господи, он всегда ненавидел публичные выступления. Просто… ладно еще лекция: Чонгуку несложно рассказать о процессе, о том, как это работает, правда. Не то чтобы он был бы в восторге от того, что ему приходится, но это всяко лучше, чем выходить на сцену для того, чтобы немного поблистать и сказать всем, вот он я, молодец, целуйте меня в жопу. Это все еще несложно сказать — просто бесит, что его заставляют. Бесит вся ситуация в целом. Сколько уже?.. Пять месяцев эта канитель тянется. Сейчас хоть на улицу стало безопасно выходить — все инфицированные были разложены по больницам, многие даже вышли из комы, и даже можно сказать, что во все города Кореи возвращается жизнь. Это радует, но… Но Чонгук не хочет даже просто вспоминать о тех временах в лаборатории, потому что это было тяжело, и тяжелее о них думать теперь, когда он знает все, что произошло. А теперь ему надо выйти на сцену, сделать вид, что они просто упорно трудились на благо человечества, и никто из них не пострадал, спасибо, великий Ким Намджун, что спонсировал нас, спасибо, мама, папа, что верили в меня. Прости, Ким Тэхён, что так и не смог тебе помочь. А, ой, это уже лишнее. Сука, бесит. Чонгук со вздохом отмахивается и не особо парится ни о походке, ни о своем внешнем виде, когда после короткого, разрешающего кивка Намджуна просто молча и без препираний выходит на сцену. Если это последнее, что от него требуется, чтобы Чонгук смог зажить спокойной жизнью, он это сделает. И все. И забудет, как страшный сон. Нервно не становится, но становится просто странно. Зал, длиннющий и полный людей, несомненно, уважаемых, умных и прочее, и все они после короткой заминки начинают хлопать, осыпать овациями. Все-таки неприятно от этого. И странно. Так сильно мечтал о том, что создаст антидот, вакцину — неважно, а теперь всеми силами бежит от этого. С детства ставил себе цели и прыгал выше головы, чтобы их выполнить, а потом радовался и заедал эту радость кукурузными палочками, чтобы не взорваться. Сейчас прыгнул выше головы, создал, а удовлетворения как не было, так и нет. Мечталось стоять на такой вот сцене, тоже с микрофоном в руках, чтобы рассказывать о своих исследованиях, чтобы его осыпали аплодисментами, кричали и свистели. Хотя, конечно, уважаемое ученое общество не стало бы кричать и свистеть. Ну и ладно. А сейчас взгляд только устало ведет по первым, лучше всего видным рядам, где расселись, наверное, самые-самые уважаемые. Мама, например. Чонгук аж недоуменно моргает, когда видит ее чуть ли не посередине. Вот почему на звонки не отвечала — в самолете, видимо, была. И зачем только приехали? Папа тоже довольно сидит рядом и улыбается даже более ехидно, чем мама. Господи… А по правую сторону от них сидит паскудная ухмылка Хосока. Жаль башка не зеленая. Рядом с Хосоком белое пятно известного происхождения по имени Мин Юнги, и его взгляд выражает всю скуку этого бренного мира. Что ж, Чонгук его понимает. Еще понимает, что он, кажется, замолчался. Вот же блять. Он даже речь не подготовил. Не то чтобы изначально планировал. Намджун сказал, что это просто напутственное слово и благодарность, свои впечатления — все, что будет душе угодно, лишь бы показать, что Чонгук рад и работает на благо их демократического общества. Лучше бы уж тогда сами за него текст накатали. — Понятия не имею, что должен говорить, — Чонгук пожимает плечами. Его голос эхом проносится по залу, заставляя замолкнуть даже задние ряды, шушуканье резко прекращается. От этого довольно отчетливо слышно, как давится смехом Хосок. И кто из них сегодня больше опозорится? Юнги прячет лицо под ладонью, откинувшись на спинку стула и вытянув перед собой ноги. — Мне очень хотелось создать антидот, — изо всех сил искренне продолжает Чонгук, — можно сказать, что это была моя мечта. Но проблема в том, что, создав его, я не испытал того удовлетворения, которого ожидал. Честно говоря, я скорее был разочарован. Не потому, что мне все равно на людей и их жизни, — задумчивое, — а потому, что больше всего мне хотелось помочь дорогому мне человеку. Но так вышло, что я обладаю достаточными силами и знаниями, чтобы создать антидот, но не обладаю достаточными силами и знаниями, чтобы помочь ему. Я не могу путешествовать в прошлое, не могу читать мысли, не могу точно знать, как повлияют мои слова и поступки на будущее, и это черта всех людей. Проблема в том, что наши поступки всегда несут за собой последствия, иногда хорошие или нет — это аксиома. Никакой придурок не полезет доказывать обратное, — разве что только, блять, Ким Тэхён. — И в полной мере каждый из нас ощутил на себе тяжесть этой аксиомы, когда мы были заперты на базе. Не буду врать о том, что было легко. На самом деле было просто пиздец как тяжело. — Намджун ему машет ладонями из-за кулис. Ой, да пошел он. Сам виноват, нечего было давать Чонгуку микрофон. Это же хуже ящика Пандоры: он сам не знает, что вылетит из его рта в следующее мгновение, так что… — Мы ругались, мирились, снова ругались, было страшно, непонятно, что происходит. Вся наша жизнь за этот год шла вразрез с остальными. Полгода мы даже не знали, что происходит в мире, не знали, живы ли наши близкие. У нас были свои заботы, и, честно говоря, вирус — это было последнее, что нас волновало. Вернувшись, я ощущал себя дико странно от того, что все наши переживания о том, кто виноват, кто создал ДЕФ, как его вылечить — были уже неактуальны; от того, что каждый второй жмет мне руку и кланяется в ноги за такую чушь. Я всего лишь-то сделал антидот. Это ерунда. Меньше всего он имел значение для всех, кто застрял со мной на научной базе. Мы пытались сделать его каждый день, но еще больше мы пытались разобраться друг в друге, себе и в том, как мы можем помочь друг другу, — как можем помочь Тэхёну. — Один человек сказал, что все, чем они занимались, это мешали мне своей руганью и недоверием, и год назад я бы, наверное, согласился. Проблема в том, что на самом деле я бы не справился один. Сначала меня толкала злость на них же, и я скрипя зубами выворачивался наизнанку, чтобы доказать, что могу один и без их помощи. Потом — поддерживала. Они верили в меня — каждый по-своему, но эта вера подкрепляла меня силами и помогала не сдаваться. Я ужасно тяжелый человек в общении, к слову, и это вообще чудо, что они умудрились найти со мной общий язык и не пустить мой — по центрифуге. Ругались, но всегда неизменно повторяли, что только я смогу им помочь. Это была тяжелая, обязывающая и одновременно окрыляющая вера. Благодаря ей я справился, — пауза. Хосок делает вид, что вытирает из-под глаз слезы… Или не делает вид. Чонгук аж хмурится, присматриваясь: — Бля, если ты реально расплакался, иди прорыдайся за пределами зала. Я не могу говорить серьезно и смотреть в твое лицо. Черт. Он, кажется, сказал это в микрофон. В зале, на удивление, смеются. Только это, наверное, и подстегивает продолжать. Намджун прячет лицо в ладонях, и Чонгук искренне, от всей души, так гадко, как может, улыбается ему. — Собственно, поэтому я не могу согласиться с тем, что заслуга за создание антидота — только моя. Мы были там вместе. Вместе в буквальном смысле выживали, вместе боролись, вместе думали. Я никогда не получал столько недоверия в свой адрес, как и никогда не получал столько же доверия в свой адрес. Честно. Мне претит мысль о том, что мое имя — единственное, что запомнится после этой истории. Мы не страдали от вируса, а жили и решали свои проблемы. Мы не бились головой о стены, пытаясь создать антидот, а пытались выжить и помочь друг другу. У нас был свой апокалипсис, который своим размахом затмевал апокалипсис в мире и все вытекающие из него проблемы. Мы не герои, а такие же люди, которые были затянуты в воронку событий, которую начал Ли Джунхо, будь проклят этот старый гандон. — Чонгук морщится: — Прошу прощения. И весь мой спич, на самом деле, был лишь к тому, что единственное, чему научило меня это жуткое время, так это тому, что надо быть внимательнее друг к другу. И все. Это почти секрет счастья, честное слово. Вместо того, чтобы закопаться в свои чувства — попробовать подумать о чужих, и этого будет достаточно, чтобы успеть предотвратить непоправимое. Я создал антидот от страшного вируса, а сам получил — от таких страшных чувств, как гордыня, зависть, научился делиться, заботиться и беспокоиться не только о себе. В какой-то мере вынужденно, — со смешком. — Я все еще сложный человек, но мне не все равно. — Пауза. — Ким Намджун сказал, что я должен типа сказать спасибо, рассказать свои впечатления или дать напутственное слово. Кто я такой, чтобы давать напутственное слово? Делать мне нечего. Но спасибо я все-таки скажу, — взгляд перемещается на Хосока и Юнги. В груди больно от того, что рядом нет ни цыплячьей макушки Чимина, ни Тэхёна и его бесконечной доброты в улыбке, ни Джина и его мудрого и всезнающего взгляда. — Тем, кто был со мной. Тем, кто верил. Тем, кто не давал творить глупости, как бы сильно я ни бесил. Тем, кто оставался рядом. Тем, кто так же, как и я, боролся. Спасибо. Простите, что бываю иногда таким невыносимым мудаком, я не перестану, — со слабой улыбкой. — А что до истории… я попрошу запомнить еще пять имен кроме моего. Тот, кто ушел раньше всех в попытке защитить от правды. — Ким Сокджин. Тот, кто больше всех боялся, но храбрился так, будто совсем нет, и поддерживал так, будто все они все-таки родные. — Пак Чимин. Тот, кто больше всех ревновал и злился, но первым бежал помогать в слепой надежде, что никто не заметит. Взгляд мечется на бледное, как смерть, лицо в приглушенном свете зала, которое явно шепчет губами «придурок». — Мин Юнги. Тот, кто старался достучаться до каждого и даже до себя. И достучался. Взгляд плавно переходит на некогда зеленую шевелюру и все-таки, кажется, дрожащие, но хотя бы улыбающиеся губы. На шее висит узел из наушников, и можно считать достижением, что он не заткнулся ими, а дослушал до конца весь этот бред. — Чон Хосок. Тот, ради кого все они научились ценить, уважать и любить друг друга. — И Ким Тэхён.