В облике подростка

Музыка уже сменилась, толпа снова визжит, а Ёнбок будто выпал из временного потока. Чэвон танцует рядом, прыгает, машет руками и даже не замечает, что её отец не двигается. Он всё ещё смотрит на сцену, но видит не её, а взгляд. Видит, что это не просто игра света, не просто «показалось» или «совпало». Внутри раздрай, там должен был быть фанатский восторг, типа: «омг, он посмотрел прямо на меня, даже подмигнул!», но у Ёнбока вместо этого немой ужас. Как будто его поймали. Как будто он в чём-то виноват. Будто сделал что-то не так. Будто... предал. Он поворачивается к Чэвон. Она сияет. Чисто... по-настоящему. — Боже, я просто умру прямо сейчас... Хёнджин подмигнул мне! — Ага, — Он хочет улыбнуться, но губы дрожат. Почему это вообще его задело? Почему он вдруг почувствовал себя уж слишком заметным? Это был сценический жест, ясно. Это всё — роль. Хёнджин ведь не знает, кто он такой. Он всего лишь один из десятков тысяч. Случайный взгляд. Иллюзия. Свет попал неровно. Ничего больше. Ничего. А сердце колотится так, будто ему семнадцать. Будто он снова подросток, прячущийся под простынёй с телефоном, включающий клип по сотому разу. Но он ведь взрослый. У него дочь, работа, антивирус на компьютере. И почему-то сейчас... прямо сейчас ему стыдно. Стыдно перед ней, перед собой. Стыдно за то, как захотел поверить. Он сжимает ладонь в кулак и прячет его в карман. Не для того, чтобы казаться спокойным, просто боится, что Чэвон увидит, как он дрожит.

*

Песни сменяются друг за другом, речи, интерактивы. В попытке угомонить свои бушующие эмоции, Ёнбок начинает фокусироваться на чём-либо другом: оценивал непрофессиональным взглядом хореографии, разглядывал детализированную сцену и тихонько прыскал в ладошку из-за смешного акцента мемберов на английском языке. Но каждый раз, когда в центре, на мониторах, перед сценой оказывался тот самый айдол, самоконтроль слетал с автопилота. Вокруг Ёнбока дети. Младше его в несколько раз, и именно они должны были получить этот немой комплимент со стороны Хёнджина. Не он... но он получил. Зачем? С одной стороны, мысль, что это исключительно сценический метод привлечь внимание к себе, вызвать бабочки в животе и фанатский восторг — идеальная. Это же всё объясняет. Но хотелось ли верить в это? Нет. Он бросает немой взгляд под свои ноги. Этот день нужно пропустить, забыть навсегда, никогда не вспоминать. В календаре вырвать ячейку с датой. Из галереи стереть видео. И, желательно, забыть, кто такой Хван Хёнджин. Идеально. План — заебись, надёжный, как ёнбокова жопа. Ёнбок не слышит ничего вокруг себя, просто смотрит вперёд. На отстранённое поведение Хёнджина, на то, как он садится на корточки, во время речи Сынмина. Как обводит взглядом фанатов из нижних рядов и мило улыбается некоторым. Это же тоже сценический ход, да? Это всё — актёрская игра. Да? Но, чем бы это не являлось, Хван справляется превосходно. Настолько, что Ёнбока до сих пор не отпускает.

***

Когда они уехали... Когда они уехали, Ёнбок всё ещё не мог прийти в себя. В ушах звенело: не от шума, не от музыки, а от перенасыщения. Город за окном такси расплывался огнями, будто кто-то размазал пальцем по стеклу витраж. Чэвон, уткнувшись в телефон, листала видео и шептала себе под нос: «вот, вот этот момент, когда…» — а Ёнбок смотрел вперёд, не моргая. Он не был уверен, что это вообще можно объяснить. Всё произошло за долю секунды — сцена, свет, толпа, тысячи лиц, — но в какой-то странный, сбивчивый миг, Хёнджин посмотрел на него. Не скользнул взглядом мимо, не охватил всех залпом, а будто бы выбрал его из зала и держал на прицеле. Внутри что-то резко качнулось, как в лифте, потерявшем равновесие, когда веко закрылось — подмигнул. — Представь просто. Мой любимый айдол подмигнул мне, — вдруг сказала Чэвон, не отрывая глаз от экрана. — Я не сумасшедшая? Я же видела. Ёнбок сглотнул. — Хаха, да, — выдавил, почти шепотом. Чэвон восхищённо вздохнула. — Может, он запомнил меня после фанколла? А если я ещё раз пойду — заметит? Молчание повисло в машине. Только мотор гудел, как будто понимал, что произошло что-то странное и важное. Между ними же был не просто взгляд. Это был вызов. Или приглашение. Или… ошибка. Ёнбок устал гадать. Он просто чувствовал, как под кожей живёт пульсирующее воспоминание, как глаза Хёнджина (даже не вблизи, а с той проклятой сцены) всё ещё горят в темноте его зрачков. Он закрыл глаза. И увидел то же самое.

***

Дверь захлопнулась с глухим щелчком, и квартира утонула в привычной, удушающей тишине. Чэвон сразу ушла в свою комнату, уставшая, возбуждённая, всё ещё с дрожащими руками, с телефоном, полным клипов и криков. А Ёнбок остался на пороге, будто не вошёл, а застыл между "там" и "здесь", между светом сцены и тусклой прихожей. Рюкзак бросил на стул. Куртку — на пол. Кроссовки так и остались лежать поперёк дверного коврика, как будто сам он вышел из себя и не знал, как вернуться обратно. Он не включал свет, прошёл на ощупь, по памяти. В своей комнате Ёнбок не сдерживался. Он закрыл дверь и, не раздеваясь, упал на кровать — лицом в подушку — как будто хотел провалиться в неё, исчезнуть, перестать чувствовать. Не плакал, просто дрожал от переизбытка всего. От сожаления, от стыда, от того, что позволил себе втянуться в это. Зачем он вообще туда пошёл? Зачем смотрел, всматривался, запоминал каждый шаг, каждый жест, будто подросток? Теперь любое движение Хёнджина, жест, взгляд, всё кажется неестественным, почти преступным. Будто всё, что было там, должно было остаться только для него. Только для Ёнбока. Но это увидели все. Все. И Чэвон. Как он мог так легко подставить свою дочь? Она увлекается ими несколько лет, Ёнбок — жалкий месяц. Она — именно та, которая должна была попасться Хёнджину: в меру молодая и увлечённая. Не её отец. Он захлёбывается в собственных сдавленных звуках — то ли рыданиях, то ли бессильных всхлипываниях, которые больше похожи на стон. — Папа... — раздаётся снаружи. Тихо, почти извиняюще. — почему ты закрылся? «Почему ты закрылся?» — словно эхом. — Прости, Ч-Чэвон, — голос подводит, осекается, будто горло выжгло. Ёнбок вслепую тянется к лицу и спешно вытирает влажные, припухшие от полу-слёз глаза. — Я... неважно себя чувствую. — Можно зайти? Он задерживает дыхание. — Мне нужно немного времени... Ответ растворяется в тишине. Девочка не настаивает. И это самое страшное. Её молчание за дверью делает его боль ещё явственнее. Он не шевелится. Даже боится шмыгнуть носом. Сердце растапливается, но не сладко, а глухо, вязко, болезненно, давит на грудь и цепенеет в горле. Что с ним? Он не чувствовал подобного, когда висел на волоске от увольнения. Не чувствовал, когда впервые подписывал бумаги на удочерение Чэвон, хотя руки тряслись. Даже тогда, когда лежал в больнице с порванной рукой, в одиночестве, с ощущением, что всё в жизни полетело к чёрту. Но это невыносимо. Это не просто влечение. Это — наваждение. Его чувства бунтуют. Против него самого. Против Stray Kids. Против Хёнджина. Всему виной и есть Хван. Его лицо, его движения, его полуулыбки и сдержанная нежность вне сцены. Его голос. Его влияние незаметное, но цепкое. Он остался в памяти Ли. Обоих, притом — Хёнджин, как зараза, распространяет свой вирус на всё живое, расходится по коже и кусает так приятно, что выгнать его — дело опасное, но оставить — смертельное. — Блять... всему виной тот концерт, — шепчет Ёнбок, всхлипывая, приподнимаясь на ватных локтях и снова падая в подушку. — Почему?.. Почему всё так... Он не знает, как это прекратить. Уйти — значит предать себя. Остаться — значит сгореть. И кем он теперь остаётся? Просто фанатом? Или чем-то худшим? Он не знает. Он только чувствует, что место, где он раньше чувствовал себя «собой», больше его самого. Даже собственная комната теперь, как ловушка. Открытая вкладка на ноутбуке , где Хёнджин смеётся и машет в толпу. Ёнбок смотрел на неё минуту, может, две. Потом молча закрыл. Телефон: галерея, полная кадров с концерта; размазанные световые пятна, сцена вдали, руки, лица, сердечки из пальцев. И одно фото. Чёткое, резкое, будто не он снимал, а кто-то всмотрелся в него. Хёнджин. Смотрит в камеру. Или сквозь. Или вообще мимо. Слайд. Удалить. Подтвердить. Всё исчезло. Без следа. Он открыл ящик стола. Там лежал бокс с дисками, фотоальбом, случайно забытая лента с прошлого мероприятия. Альбомы. Фотокарта: та самая, которую Чэвон всучила ему в руку со словами: «Пап, он же красивый, да? Тебе идёт». Он не разбросал, не порвал, не закричал. Просто начал складывать всё это в один пакет, аккуратно, по-человечески, собирая все вспоминания в помойку. Ну его нахуй. Пора возвращаться к нормальной жизни. Он ведь не должен был туда идти. Не должен был чувствовать то, что почувствовал, и уж точно не должен был реагировать на один, возможно, случайный жест. Это просто айдол. Просто сцена. Просто свет, глаза, сердце. И всё это не про него. Ванна — холодная вода, чтобы сбить остатки жара. Кровать слишком мягкая. Или это он слишком уставший? Ёнбок лёг, закрыл себя по уши одеялом, всматривался в зеркало: уставшее лицо, тёмные веснушки по щекам, растрёпанные волосы. Уродец. Закрыл глаза и заснул. Но в глуши тёмной ночи, пока Чэвон мирно спала в своей комнате с открытой дверью, квартира утонула в черноте и отблесках луны, Ёнбок проснулся. Не резко, как от кошмара, не горько, как от воспоминания. Так, будто его кто-то звал... Будто на него кто-то смотрел. Но, оглянувшись, никого не видит. Сначала он не понял, где находится. Простыня скомкана под животом, подушка влажная, дыхание сбивчивое, как после бега. Всё тело будто в ломаном гипсе: ни встать, ни выдохнуть нормально. Только глаза открыты, и даже в этой кромешной тьме он видит. Видит сцену. Свет. Взгляд. Тот самый взгляд Хёнджина. Его глаза... Прямо в него. Что-то садится на грудь, знакомое чувство. Паника, тоска, подавленное "что-то" внутри, что не обозвать словами. Всё внутри — вытянутый стон. Он садится в кровати, медленно, слабо. Пальцы сжимают простыню. В комнате абсолютная тишина, давящая на уши, и этот громкий надлом, звенящий прямо в них. Как будто он заболел чем-то редким и неизлечимым. Чем-то под названием чуть больше, чем фанатизм. Он не знает, утро ли уже, не знает, сколько времени прошло... Может, ничего и не было. С трудом встаёт, босыми ногами ступает по полу, проходит в ванную. Не глядя в зеркало умывается и глотает воду из-под крана, как в бреду. Словно хочет запить то, что ощущает, но вода не помогает. Он всё равно чувствует его. На коже. В затылке. За глазами. Сколько бы ты ни вытирал — оно остаётся, и это чувство самое ужасное. Хочется растерзать каждый уголок своего тела, сойти с ума, но остановить. Он опускается на пол в коридоре, прислоняется спиной к стене. Сидит так, обхватив колени, будто снова подросток, ведь сердце стучит, Ёнбок отчётливо это слышит. Никаких мыслей, только онемение и ощущение, что где-то в темноте осталась чья-то рука, которую, он подумал, можно схватить. Но нельзя. И он так и сидит — в прострации. Как в разбитом аквариуме, без воздуха, но живой, пока не рассветает. Или пока всё внутри не утихнет. Смотрит на настенные часы, пытается прищуриться так, чтобы понять, какие числа видит. 2:29 Квартира ещё спала. И Чэвон, и стены, и мебель — всё, кроме отца. Ёнбок тихо оделся, не включая свет. Пальцы дрожали, когда завязывал шнурки. Ни цели, ни маршрута, просто надо уйти. От себя, от воздуха, от подушки, в которую он плакал. В лифте всё казалось шуткой, мол, сейчас зайдёт в круглосуточный, который находится чуть слева их подъезда, вернётся обратно и заснёт, но ночной город был слишком мокрым, чтобы уйти. Будто кто-то его выжал. Лампы отражались в лужах, машины редкие и усталые. Ёнбок шёл, не гляд я по сторонам: просто двигался, чтобы не стоять. В груди глухо било: «Куда ты идёшь?», но ответа не было. Круглосуточное кафе само встало перед ним — почему бы не войти, выпить кофе, почувствовать себя живым? Звоночек на двери звякнул, пришлось поднять взгляд.

***

Он не спал. Просто лежал в небольшой постели отеля, уткнувшись в экран. Переписка с участниками вяло затихла. Съёмки — завтра, тело ныло от переутомления, но мысли не отпускали. Особенно он. Особенно тот самый момент: сцена, музыка, толпа, взгляд, — и тот мужчина. В народе прозвали его «не фанат с глубоким голосом». И что-то в этом голосе… Что-то тянуло к нему всю ночь. Что-то тянуло встать с кровати, тихо, беззвучно. Хёнджин надел пальто и вышел. Без охраны, без уведомлений, без цели. Просто шёл. Прятал лицо под капюшоном, опускал голову, асё как всегда, но не так, ведь он не думал, куда идёт. Город полон, но и пуст. Он свернул к какому-то заведению, точно не в его вкусе. Просто захотел кофе. Или сигарету. Или что угодно, чтобы ожить. Дверь звякнула. Он вошёл. Девушка, которая стоит у кассы, видно, работала без задних ног. Уставшим взглядом смотрит на редких посетителей и подпирает рукой подбородок. Атмосфера в этом месте не лучшая, наверное, тянет на тройку. Холодно, неприятно, да ещё и пол скользкий. Хёнджин стоял у стойки. В тёмном пальто, рука в кармане, немного сутулый, как будто хотел исчезнуть в себе. Но обернулся, так как почувствовал взгляд, прожигающий его спину. Обернулся... Они смотрели друг на друга несколько секунд. Но секунды вытянулись в минуты, в ощущения, в слабость коленей. Хёнджин узнал его мгновенно. Не просто узнал — вспомнил. И это… парализовало. А вот Ёнбок даже не понял, дышит ли. У него всё дрожало внутри, не от страха, а от того, как невозможно это было. Ночь, город, кафе и он. Живой, без камер, без сцены, без микрофона. Просто он, просто перед ним. Хёнджин неловко кивнул, отвернулся и повторил заказ, и только тогда Ёнбок осознал, что смотрит слишком пристально. Повертелся, тихое «сука» отразилось по стенкам, он отвернулся к другому углу, встал у кулера. Но руки дрожали, когда он брал стакан. Спина горела. Потому что он знал — Хёнджин всё ещё смотрит. — «Пиздец, — тут же думает про себя и закусывает ребро пальца. — чё он тут делает, блять... Это он? Это... Это точно он?..» Чтобы обернуться не хватало смелости. Даже лишнее, маленькое движение может стоить не только жизни, но и репутации! Этот угол служил безопасным местом. Тут нет людей, холода от кондиционера, Хван Хёнджина в тёмном пальто. Здесь хорошо. Но он не удержался и обернулся. И, в прочем, вовремя. — Эм, привет, — раздаётся сзади хрипловатым полу-тоном на английском. — Ты... Был там, да? Ёнбок клянётся, что ощутил в ногах слабость, стоило только ему открыть рот. Но удержался за уголок стола, молодец, стой там дальше. — Ну, на концерте. Он снова разглядывает парня перед собой, точно в поисках подвоха: его волосы взъерошенные, взгляд уставший, но с интересом. Полоса на левой брови имеется. Значит, это реально Хван? — Моя дочь.. Хотела пойти, — неуверенно выдавил Ёнбок. И замолчал, потому что не знал, нужно ли добавлять «а потом и я захотел». В ответ неуверенный кивок, за ним ещё три таких же. — Я думал, ты не фанат... — Я не фанат. — То есть... Для дочки, да? — Да, — он кивнул, а после быстро заморгал, потому что в глаз попала прядь волос. Не вовремя. Всё не вовремя. — Я не знал, — вдруг сказал Хёнджин, — что кто-то… может смотреть... вот так. Сказал и сразу пожалел. Но уже было поздно. Сказано, значит, существует. — Я тоже не знал, — ответил он. — Пока не посмотрел. Нависла небольшая тишина. Хёнджин с приподнятыми уголками губ разглядывал лицо Ёнбока, а после его словно током ударило. — А, точно... Я не знал, как заговорить. Так что... угощайся. Он сказал это почти по-детски. Не как знаменитость, не как айдол. Как парень, который давно не начинал разговоров без фан-сервиса. И сейчас чувствовал себя чуть глупо. Но мило. В его руках блестят два стакана, ранее незамеченных Ёнбоком. Это выглядит так трогательно и жалко, что в ответ он только кивает. Берёт стакан двумя руками, словно обогревается. Пауза между ними больше не давит. Они больше не делают вид, что знают, что делать. — Ты ведь не должен быть здесь, да? — спрашивает Ёнбок чуть тише, осматриваясь по сторонам. На него подняли взгляд: растерянный, тяжёлый, но не враждебный. И через секунду вдруг коротко, почти невидимо, кивнули. — Наверное, — кивает Хёнджин. — Но я здесь. Этот разговор на негласном уровне «почти знакомые, но недостаточно». Хёнджин опускает взгляд и смотрит в телефон. 2:49. Они сидели молча. Пили. Ёнбок чувствовал привкус молока в своём кофе. Понял по сладости — латте. За окнами мерцала ночь, время будто распласталось — не шло и не тянулось, просто было. Спокойно, как будто никто никому не должен объяснять, что именно происходит. Хёнджин вдруг заговорил. — Я... — Он замолчал, потом всё же продолжил: — Иногда люди на концертах смотрят на нас... по-разному. Кто-то, будто хочет взять, кто-то, будто ждёт чего-то. А ты... ты просто смотрел. И это застряло у меня в голове. Прости. Ёнбок пытался скрыть свои подрагивающие губы за бумажным стаканом. Это ощущалось как слишком личное признание, слишком неправильное. Наверное, если Хёнджин уделил этому такое внимание, почва серьёзная? Может, потому что Хёнджину нельзя было так смотреть? Он просит Ёнбока перестать за ними следить? Зачем это всё?.. — Возможно, я впервые в жизни где-то был собой. И мне даже не страшно. Только если чуть-чуть. Наступила тишина. На этот раз — добрая. Ёнбок допил кофе, поставил стакан на стол. — Пойдём? — звучит от Хёнджина. — Куда? — Не знаю. Просто… выйдем. Я не хочу ещё возвращаться в отель. Ёнбок кивнул. Они вышли, шли рядом, пока ноги шуршали по влажному асфальту. Машин почти не было, мимо проходили только фонари: редкие, одинокие, освещая их по очереди. Это выглядело слишком... — Странно, — сказал Хёнджин, засунув руки в карманы. — я всегда боялся выходить на улицу без маршрута, камер, всего такого. Но сейчас всё в порядке. — Не в порядке, — выдыхает Ёнбок субтоном, но отворачивается, чтобы Хёнджин не придавал этому значения. — но, может, это и есть порядок. Такой... знаешь, внутри. Они замолчали. И вдруг, на одном перекрёстке, когда фонарь осветил обоих сразу, Хёнджин тихо спросил: — Можно мне сохранить этот момент? — Что ты имеешь в виду? — Просто... Я не прошу ничего. Не говорю, что ты мне кто-то. Просто хочу... не забыть. Что это было. Что ты... был. Он ведь не попросил номер, дополнительной встречи, бумажку, чтобы автограф оставить. Просто фото. Ничего ведь плохого? Да? — Сохрани, если хочешь. Я тоже не уверен, что ты — кто-то. Но, может… когда-нибудь. И они снова пошли. Молча. Иногда близко, почти плечом к плечу, иногда чуть поодаль, как будто боялись спугнуть равновесие. Над головой гудел уличный фонарь — один из тех, что даёт не жёлтый, а мягкий белый свет, будто специально для поздних признаний или тайных встреч. На этот раз была видна тень улыбки на лице Хёнджина. Он шутил, рассказывал, как Хан в отеле перепутал людей со спины и случайно ткнул в бок незнакомца. А Ёнбок тихо хихикал и закрывал рот рукой. — Сфоткай меня тут, — говорит, перед тем как схватиться за фонарный столб и откинуться телом. Он будто навесу. Он был настолько красивым, что Ёнбок не заметил, когда в его руке оказался чужой телефон: с цветочным чехлом и аккуратным оформлением. Несколько снимков, несколько гримас от Хёнджина. Это не то, что веселило, а создавало атмосферу чего-то по-дружески близкого. — Оцени. — Тут свет так классно падает... Хочешь, тебя тоже сфоткаю? Ёнбок сомнительно качает головой в ответ. — Просто стой. Так. — Хёнджин поднял объектив. — Здесь красиво. Ты... красиво. Ёнбок усмехнулся чуть неловко. — Я не особо... фотогеничный. — Вот и хорошо. — Хёнджин щёлкнул один раз. — Мне нужно не красивое, а настоящее. Ёнбок опустил глаза. На лице лёгкая тень смущения. Он не привык быть объектом. Тем более — объектом айдола, извините, не удавалось как-то. — Давай теперь вместе? — тихо предложил Хёнджин, и голос у него дрогнул. — Только если ты не против. Ёнбок кивнул и позволил Хёнджину подойти чуть ближе, вытянуть руку с телефоном, как подросток, впервые делающий селфи не с фанатом, а с кем-то, кто имеет значение. Они стояли рядом. Слишком рядом. Плечо к плечу. Никакой наигранной улыбки. Хёнджин прищурился. Нажатие — щёлк. Несколько снимков. На последней — двое мужчин, усталых, тихих, идущих сквозь ночь. Один смотрит в камеру. Второй в сторону, на него. — Можно я оставлю? — спросил Хёнджин. — Только для себя. Да, где-то Ёнбок читал, что для Хёнджина и его типа "F" — творческие творения, отпечатки чего-то важного на материалах имеет огромный смысл. Теперь он понимает. — Оставь, — сказал он в ответ. — Мне... даже приятно. Тишина снова сгустилась между ними. Но уже не от неловкости, а от близости, к которой они не были готовы. От желания, которое они боялись назвать. — Я давно так не делал, — признался Хёнджин. — Не фотографировался с кем-то кроме мемберов, просто потому, что... хотел сохранить. Ёнбок не ответил. Но взгляд у него стал чуть теплее.

*

Улица, по которой они шли, была пуста; лишь редкие фары машин и свет фонарей вырезали их силуэты на асфальте. Летний воздух слегка остыл, и в этой прохладе появилось ощущение паузы: будто город выдохся и оставил их на время. — Здесь обычно никого нет, — сказал Хёнджин, чуть повернув голову. Ёнбок кивнул. — Мне… нравится. Тихо. Тишина снова повисла. Неловкая только в том смысле, что хотелось говорить, а слова путались. Они остановились у киоска с автоматическим кофе — тот самый, в металлическом корпусе, с облезлой кнопкой и зажёванной наклейкой «без сдачи». — Ты… хочешь? — спросил Хёнджин. — Хм? — Кофе. Или какао? — он чуть усмехнулся. Ёнбок пожал плечами. — Какао звучит вкуснее. Он купили по стакану, Хёнджин нажал кнопки молча (оплатил за двоих, из-за чего Ёнбок растаял на секунду). Картонные стаканчики обжигали пальцы, и, пока они шли дальше, Ёнбок то и дело переводил взгляд на профиль Хёнджина. Пытался понять, настоящий ли он здесь. — Странно, — тихо сказал Ёнбок. — Что? — Что ты... не исчез. Хёнджин остановился. Повернулся. Его лицо вдруг стало серьёзным, глаза мягкими. — А ты хотел, чтобы я исчез? Ёнбок чуть прикусил губу. Отвёл взгляд. — Я не знаю... Я пытался. Секунды между фразами стали длиннее. Хёнджин приблизился — не слишком близко, но так, чтобы его запах шоколада, свежего шампуня и чего-то едва уловимо-дорогого сбил дыхание. — Знаешь, ты совсем не выглядишь, как фанат, — сказал он, будто невзначай. — Уже нет, — чуть слышно. — Я пытался... перестать. — Получилось? Ёнбок усмехнулся, криво. — Ты сам всё видишь. — Сфотографируешь меня здесь? — вдруг спросил Хёнджин. Ёнбок вскинул брови. — Прямо сейчас? — Ага. Только как будто мы просто друзья. Он встал под ближайший фонарь. Свет падал пятном на плечи, на волосы, подсвечивал щёку и ресницы. Ёнбок же машинально достал телефон (как оказалось, iPhone с цветочным чехлом лежал в его кармане), навёл камеру. Сделал один снимок. Потом другой. И ещё один. — Подойди, — сказал Хёнджин, не глядя в объектив. — Ещё раз. Когда он подошёл... Ёнбок клянётся, что почувствовал запах эвкалипта, перед тем как повернуть голову к камере и заметить, насколько они близко. Потом обратно, на шоколадные глаза. — Готов? — спросил Хёнджин. — Нет. Щёлк. Снимок вышел немного смазанным. Они оба смотрели не в камеру.

*

Шли дорогой обратно молча. Фото не обсуждали — оба боялись говорить об этом вслух, иначе придётся признать, что момент был ебануто особенный. Фонари всё реже попадались, и улица постепенно вела их к окраине. Где-то далеко гудело метро, лай собаки, шелест листвы над головой. Хёнджин дотронулся до забора, проходя мимо; провёл пальцами по прохладному металлу. — Хочешь пройтись до моста? — спросил. — Там открытый воздух… я всегда туда иду, если в голове беспорядок. — Тогда веди. — Ёнбок кивнул. И он вёл. На мосту никого не было. Ни машин, ни пешеходов. Только река снизу — тёмная, медленно движущаяся, как их разговор. Они встали у перил. Хёнджин поставил свой стакан рядом. Упёрся локтями, посмотрел вниз. — Всё слишком… громко, когда я в толпе. — Его голос был тише обычного. — Даже когда молчат. А рядом с тобой… наоборот. Тихо. Слишком тихо, чтобы не слышать, как я думаю, хахах. — И о чём ты сейчас думаешь? Хёнджин долго не отвечал. — О том, что не знаю, кто ты. — Он повернулся к нему. — И это меня не пугает. Это... интригует. Ты выглядишь хорошим. И голос у тебя... классный. — Я боюсь, что ты разочаруешься, когда узнаешь меня лучше. — А я боюсь, что ты исчезнешь, пока я не успею узнать. Тишина. Звук воды. Едва слышный ветер. — Я... Точнее, мы, — осекается он, перед тем как откинуть голову. — Устраиваем через три дня ещё один концерт здесь. Чан хочет побольше провести времени в родном городе. Ты... придёшь? Звучащая, почти недосказанная просьба повисает в воздухе. Ёнбок не знает, как правильно отказать, но теперь и не уверен, что отказывать правильно. — Я... да, наверное... — Здесь и в Мельбурне. — В Мельбурн я не смогу, — честно, ведь соврать не может. — но на второй концерт... — Отлично. Снова молчат, но улыбаются. Хёнджин заметно краснеет, прежде чем встряхнуться. — Мне нужно идти, — наконец сказал Ёнбок. — Я провожу. — Не надо, — он качнул головой. — это уж было слишком. Для одного вечера. Они стояли ещё минуту. И когда Ёнбок отвернулся, Хёнджин не удержался: — Ты ведь вернёшься? — Если ты меня вспомнишь... Я, наверное, тоже не забуду. Шелест листьев сопровождал его дорогу домой, а Хёнджин остался стоять на мосту, оперевшись на перила, и глядел в темноту. Он не улыбался. Он не грустил. Он просто... впервые за долгое время чувствовал, что в его жизни что-то началось.