В облике подростка

Наверное, Ёнбок никогда не влюблялся. Он любил маму. Любил Чэвон. Любил свою зарплату, кофе в три ночи и вкусную еду, на которую не жалко было тратить всё до последней монеты. Но он не знал, что любовь может приходить на цыпочках. Что она может дрожать в голосе. Что она может носить имя: Хёнджин. — Помнишь, ты хотела себе штаны? Как у Хёнджина в клипе JJAM? Чэвон отрывает взгляд от телефона и кивает. Ёнбок кидает через зеркало взгляд на неё и указывает на второе пассажирское сиденье. — Открой тот пакет, он под моей джинсовкой. Пакет действительно оказался спрятан под курткой — не без старания, чтобы не попасться на глаза раньше времени. Удивлённо подняв брови, Чэвон заглядывает внутрь и тут же улыбается. — Пап! Откуда? Они же дорогие… — голос у неё сбивается на радостный вздох. — Они такие красивые… — Главное, что тебе нравятся, — отвечает Ёнбок и плавно сворачивает на парковку возле маленькой кофейни. Чэвон нравятся такие места: уютные, с простой едой и ненавязчивой музыкой на фоне. Они решили позавтракать рано утром, чтобы потом заглянуть в главное украшение города — Сиднейский оперный театр. А ещё Чэвон упоминала что-то про пингвинов в аквариуме ”Sea Life”. Главное — провести с ней день с удовольствием. Помещение встречает их прохладой кондиционера и ароматом свежеиспечённой выпечки. Чэвон в новых, ярко-розовых, кожаных штанах восседает на диване, счастливо поедая клубнично-шоколадный торт. Ёнбок же ждёт свой латте к миндальному круассану. Латте и миндальный круассан. Комбо, которое теперь напоминает только об одном конкретном человеке. О человеке, который не писал с вечера, не выкладывал ничего в Instagram и, по сути, никаким образом не давал о себе знать — а в голове Ёнбока всё равно застрял с самого пробуждения. Впрочем, как обычно, ничего нового. — Твоё латте готово, — подзывает Чэвон, вытирая салфеткой губы. — А, спасибо. Он берёт стакан с бархатным теплом в ладонях. На бумажной манжете его имя, написанное по-английски. «Youngbok». И это тоже что-то значило. Он вспомнил скучные дни в офисе. Вспомнил, как сильно тогда тосковал по чему-то постоянному, стабильному, хоть и простому. По жизни, где всё ограничивается Чэвон и работой. Но стоило взглянуть на её сияющую улыбку, и все сомнения в правильности его выбора рассыпались. — «Щелкунчик» начинается в три, — говорит он, — Можем до этого ещё куда-нибудь заглянуть. — У-у, мы правда рано приехали. — Чэвон смотрит на экран телефона. — Сейчас только одиннадцать. — Уже одиннадцать? — Ага, — она подтягивает его стакан к себе и делает пару глотков (семейная привычка делиться напитками). — Ммм, это что, латте? С каких пор ты пьёшь молоко? «С тех пор, как выпил его с ним», — почти сорвалось с языка. Но Ёнбок лишь скромно отмахнулся, пряча улыбку за круассан. В его голове — мысли. Навязчивые, будничные, тревожные и пугающие. Всё, что может представить — перед глазами, а рука нервно тянется к телефону. Со вчерашнего дня он будто стал особенным, но говорить об этом не хотелось вовсе. Кроме матери. «Старайся любить тихо». Окей, но каким образом? Они делят с ним небо, воздух, тротуар на дороге. Каким образом можно подавить этот поток эмоций, когда любовь и муза настолько яркая? Ну, подумаешь, один из самых популярных айдолов мира выпил с Ёнбоком кофе. Наедине. Без камер. И переписывался в инстаграмме на своём скрытом профиле. Каждый день же, блять, такое. — Раньше ты всегда брал эспрессо, — вдруг говорит Чэвон, ковыряя торт. — а теперь всё латте и латте. Стал каким-то… мягким. Ёнбок только хмыкает, не отвечая. Внутри что-то подрагивает. Мягким? Он смотрит в окно. Там город уже просыпается окончательно — люди идут по делам, машины сигналят, дети перебегают дорогу. Всё как всегда. Но внутри — не как всегда. И вряд ли когда-нибудь уже будет. Они выходят из кофейни чуть позже полудня. Солнце уже поднимается высоко, оставляя светлые блики на тротуаре. Ёнбок идёт чуть позади, не торопясь, наблюдая, как Чэвон весело шагает вперёд, размахивая пакетом со сладостями. Новые штаны блестят на солнце, и она выглядит абсолютно довольной: собой, этим днём, отцом. Он должен бы чувствовать то же самое. Но шаг за шагом, пока они пересекают перекрёстки, проходят мимо уличных музыкантов и кафе, Ёнбок замечает, как мысли снова и снова возвращаются к одному. Словно в теле поселилась привычка — вспоминать. Проверять. Надеяться. «А вдруг он написал?». «А вдруг выложил что-то на аккаунт?». «А вдруг... просто занят». В нём нет права обижаться. Он ведь знакомый, он ведь просто человек. Ёнбок — отец. Хёнджин — айдол. Всё, что между ними, держится на тонкой грани. Но именно из-за этой тонкости, возможно, всё кажется таким хрупким и настоящим. — Пап, мы почти пришли, — кричит Чэвон, махая рукой. Он улыбается, делает пару быстрых шагов, догоняет её. Но сердце будто бы осталось чуть позади. Там, где звучит голос, который он слышал в живых красках. Там, где были те короткие моменты взгляда, паузы, тишины в разговоре. Там, где поселилось латте с миндальным круассаном и подростковой влюблённостью.

***

Сиднейский океанариум кажется внезапно слишком большим, слишком светлым, слишком торжественным. И Ёнбоку почему-то хочется снова оказаться в маленькой кофейне, где не надо было никуда спешить. Где чувства можно было спрятать в горячем напитке. А здесь слишком много воздуха. — Пошли, па! Надо ли рассказывать ей? Тем более: как? — Чэвон, я... — Ёнбок нервно теребит в руках катышек со своей куртки. А она смотрит. — Да? — Ты же примешь меня таким, какой я есть? Слова вылетают без контроля. Ёнбок просто говорит, смотрит в пол, а после поднимает взгляд и сдержанно сглатывает. Тишина ощущается давящей. Скорее даже тревожной. Она выпрямляется и неловко сжимает губы. — В смысле? — Ты обещаешь принять меня, если мне не понравятся пингвины, которых мы увидим? Ну, добро пожаловать в ситуацию «Попробуй объяснись». — Что? Нет! Как можно не любить пингвинов? — она подхватывает юмор и хихикает. — Па, ты упадёшь в моих глазах. И они оба заливаются смехом: юношеским и взаимопонимающим. Заходят в просторный длинный холл, здороваются с приветливым персоналом, проверяют билеты и проходят. Но внутри гул, словно киты начали ссору. Либо его чувства. — Только для того, чтобы ты полюбил пингвинов, — сказала она, засовывая билет себе в карман штанов. Они прошли внутрь, и привычный уличный шум растворился. Мир сменился на стеклянно-синий, прохладный, наполненный покачивающимися тенями. Пингвины действительно были. Мелкие, смешные, с торчащими крыльями и неожиданно важной походкой. Чэвон снимала их на телефон, тихо посмеиваясь. Ёнбок стоял рядом, прислонившись к перилам, и улыбался вместе с ней. Но внутри что-то всё равно дрожало. Как вода за стеклом. Они перешли к другому залу, где в толще воды плавали медузы, подсвеченные сиреневым. Тонкие, как воспоминания. Бесформенные, как мысли, которые не хочется формулировать вслух. Любовь не должна была касаться Ёнбока. Не в этом возрасте. Не после стольких лет одиночества, принятых как данность. Не с тем, чью фотографию Чэвон положила в чехол телефона. Он ловит себя на мысли, что даже тут — в синем, безмолвном пространстве — его преследует ощущение... что он кому-то принадлежит. Что Хёнджин, даже не зная, держит его мысль, как вода держит рыбу: полностью, спокойно, без усилия. — Пап, смотри, какая рыбка смешная. У неё лицо, как у Минхо. Чэвон тычет в стекло, смеётся. Ёнбок улыбается в ответ — искренне. С её стороны всё просто, это даёт ему облегчение. Но чем дольше они идут по стеклянным тоннелям, окружённые водоворотом чужих миров, тем яснее он понимает: он не справляется. Он не может просто «забыть». Он может только плыть по течению. В какой-то момент он достаёт телефон и открывает чат. Сообщений нет. Он не пишет тоже. Он просто смотрит на экран. А потом на рыб, на свет, на отражение своего лица в стекле. Зал океанариума распахивался вширь — тёмный, наполненный отражениями, словно сама архитектура была создана для того, чтобы человек чувствовал себя крошечным. Стеклянные стены огибали коридоры, за ними пульсировал подводный мир. Рыбы разных форм и цветов двигались в замедленном танце, как мысли перед сном — бессвязные, но завораживающие. — Знаешь, — тихо говорит Чэвон, — здесь как будто внутри сна. Всё такое синее. — Угу, — отвечает он, не отрывая взгляда от огромной скаты, проскользнувшей в нескольких сантиметрах над ними. Внутри было ощущение, что все звуки мира где-то снаружи. Что здесь только ты, твоя тишина и то, от чего ты обычно отворачиваешься. Как легко любить кого-то, с кем даже не нужно говорить. Как страшно понять, что ты уже любишь. Без плана. Без срока. Без взаимности, если на то пошло. Он снова думает о голосе Хёнджина. О том, как тот сказал его имя — не по сценарию, не как для фаната. Словно по-человечески. Словно выделил. От этой мысли в горле першит. Чэвон куда-то отходит — фотографировать морских коней, кажется. Ёнбок остаётся один в глубине тоннеля, где стены слегка сужаются и потолок начинает спадать вниз. Давление стекла, воды и мыслей становится ощутимым. Он медленно идёт вперёд, окружённый светом и покачивающимися тенями. — Па! — зовёт Чэвон откуда-то из бокового зала. — Тут такие прозрачные рыбки! Иди сюда, я тебе покажу. — Хорошо, — отзывается он чуть громче, и голос его гулко отскакивает от стекла. Возвращается обратно, как эхо.

***

На выходе из океанариума их встречает плотный дневной свет, почти слепящий после синевы стеклянных залов. Мир снаружи кажется резким, шумным, будто его кто-то прибавил на максимальную громкость. Чэвон идёт впереди, подкидывая в руке сувенирный магнитик с черепахой. — Мне кажется, у него твои брови, — смеётся она, и Ёнбок фыркает. Они останавливаются возле лавки с лимонадом, покупают по бутылке. Ёнбок пьёт медленно, наблюдая, как капли стекают по прохладному пластику. Он хочет ей что-то сказать. Не прямо. Не о чувствах. Просто, как будто между прочим. — Ты… — начинает он и тут же сбивается. — ты же тогда удивилась, когда он тебя по имени назвал? — Кто? — Чэвон смотрит на него, делая глоток. — Ну... Хёнджин. На фанколле. — А, ну да. Ощущала себя такой особенной, — она улыбается и смахивает каштановую прядь с лица. — Он вообще как будто чуть растерялся. Ты заметил? Заметил. И тогда, и теперь. И сейчас в животе всё так же тянет от того взгляда, пусть даже уже из памяти. — А ты... — начинает он, но замирает. Чэвон смотрит на него вопросительно. Он хотел спросить.... «Ты думаешь, он вспомнил меня?» «Ты не заметила, что он смотрел не на тебя?» «Ты не почувствовала, как я смотрел на него?» Но вместо этого он просто качает головой и отхлёбывает лимонад. — Ты что-то хотел сказать? — уточняет Чэвон. — Не... Просто думаю, хорошо, что мы пошли. Было классно. — О, да! И очень прохладно, — она улыбается и прижимает магнитик к щеке. — Ты себя нормально чувствуешь? — Да. Всё отлично. Но внутри него всё сдвинулось. И теперь, как вода за стеклом — не вернёшь, не уронишь, не утаишь. Только смотреть. Только держать при себе.

***

К концу «Щелкунчика» толпа расходилась медленно, почти церемониально. Кто-то фотографировался на фоне колонн, кто-то спешил в гардероб, а они просто стояли у стены рядом с афишей, не зная, куда себя деть. Спектакль закончился минут десять назад, но внутри было странное ощущение незавершённости — будто кульминации так и не произошло. — Я не всё поняла, — сказала Чэвон. — но костюмы были потрясающие. Особенно у той женщины, которая… ну, кричала красиво. — Это сопрано. — Ёнбок провёл ладонью по затылку. — Она как будто и вправду не дышала. Они вышли на улицу. Было тепло, но не душно. Машины шли мимо тихо, с какой-то по-городскому вежливой скоростью, а над улицей висела люстра из света — мягкие жёлтые фонари — отражения в мокром асфальте. — Знаешь, — сказала Чэвон после паузы. — Ты весь спектакль был какой-то… не с нами. — Не с нами — это с кем? — Ну, с оперой, — пожала плечами она. — с музыкой. Обычно ты слушаешь иначе. А тут... как будто ждал чего-то. — Наверное, ждал, когда ты опять уснёшь на плече. — Я уже взрослая, вообще-то. — Это не отменяет твоего права спать где угодно. Они засмеялись. Но не слишком громко — смех вышел коротким, как неосторожное движение. Он хотел что-то сказать. Признаться, что думает не о том, о чём должен. Что ловил себя на мыслях о фанколле. О голосе. О лице, которое пытался разглядеть сквозь экран. О том, как легко Хёнджин исчез, как будто это и не значило ничего. Он хотел спросить, что Чэвон думает об этом парне. Но вместо этого просто молчал, глядя на то, как она шагает чуть впереди, поправляя капюшон. И в какой-то момент подумал, что молчание — это, иногда, тоже выбор. И, может быть, даже самый честный.

*

Расписание следующих дней оказалось размытым, непонятным, слишком странным. Ёнбок скорее предпочёл бы знать, что там происходит у Хёнджина, вместо того, чтобы проводить день в тревожном предвкушении. Нет, у него, конечно, были дела и помимо этого — он успел оформить билеты на VIP зону, второй концерт Stray Kids. Вторая попытка увидеть его рядом. Также он долго думал, стоит ли беспокоить Его Величество Хвана Хёнджина своими сообщениями. Простое «Привет.» звучит слишком просто для таких натянутых отношений. Нужно что-то понятное, детальное. Такое, чтобы Хёнджин не чувствовал навязчивого фанатизма от Ёнбока. Может, потом, когда-нибудь через неделю, он наберётся смелости написать ему что-нибудь. Но не сегодня. Завтракает Чэвон раньше отца. По нему понятно — не спал всю ночь. Причину она уловить не может. — Па, — она нежно качает его по плечу. — Па-а... Ты говорил разбудить тебя... — Разбудить... Зачем?.. — Ну, я не знаю. Ты вчера ночью сказал, что у тебя в восемь дела. Уже пять... И Ёнбок тут же подскакивает с дивана, расширяет глаза, терпит головокружение, чтобы выпрямить своё восприятие мира. — Тебе куда-то надо? — Да... Я хотел... Встретиться, — запинания, наверное, можно оправдать сонливостью. — с другом детства. Да... — А, окей. Тогда я дома остаюсь? — Ага... и чужим людям не открывай. Чэвон оглянулась — и вот, папа уже в ванной, его голос доносится через деревянную дверь и пелену его нетерпеливости. Она просто отпускает его и тихо хихикает, залезая обратно на диван ногами, чтобы дорисовать новый эскиз. А вот Ёнбок... У него голова идёт кругом. Тот билет, который он взял. На VIP зону концерта. В последний момент, на второй концерт в его родной стране. Он оказался один. Ёнбок идёт на концерт один. Без Чэвон. И после сна это ощущается как что-то первобытное — сделанное под давлением животного инстинкта, что-то преступное, но необходимое для дыхания. Он одевается легко и просто. Чёрная рубашка поверх джинсовых шорт и кепка. В нём ничего не говорит, что он фанат, но это написано на лице. Большими буквами. «Хёнджин, посмотри на меня».

***

just.hw: график забит, моя башка тоже считаю минуты, когда выйду на пенсию Ёнбок подскакивает, когда слышит вибрацию от уведомления и включает экран правой рукой, пока другой держит руль. young.lix: И как успехи? Сколько осталось? just.hw: дохуя Он улыбается и хихикает. just.hw: ну, что я только о плохом надеюсь, ты уже в дороге едешь доказывать, что не фанат young.lix: Буду верещать громче всех подростков, когда будет играть «Escape». just.hw: нравится? young.lix: Пока не решил. И тот затихает. Наверное, Хёнджину надо что-то сделать, с чем-то помочь. Он же не специально оставил Ёнбока без ответа, так? А пока он заезжает на парковку около стадиона, руки начинают неосознанно дрожать. Он ведь один. Без Чэвон. На концерте группы человека, от которого теряет голову. Приходится подавить нервный писк. Неосознанно для самого себя, Ёнбок сжимает губы, закусывает до неприятной вибрации и идёт вперёд. Вокруг оглушительный свет, фанаты с табличками, с сердцами на щеках, с флагами, обмотанными вокруг плеч. Кто-то смеялся, кто-то прыгал от волнения. А он просто стоял в VIP зоне, почти не дыша. Чужой на празднике, который падает прямо в сердце. Он пришёл один. И теперь каждый аккорд бил прямо в грудную клетку, каждый луч прожектора вспыхивал слишком резко. Он не хлопал, не кричал, не махал руками. Просто стоял, смотрел, слушал гимн. STRAY KIDS EVERYWHERE, ALL AROUND THE WORLD. Через некоторое время, часа два, может, три, а вроде вечность, начало закончилось и свет выключился, всё погрузилось во мрак. На сцене семь человек. Шесть из них двигались синхронно, а седьмой как будто танцевал сам с собой. Не нарушая порядок, но… иначе. Как будто не был частью, но и не отделялся. Хёнджин. Его взгляд раз или два — а может, и больше — скользнул в его сторону. Ёнбок не был уверен, правда ли это. Или он просто хотел в это поверить. Глупо. Айдолы смотрят в зал. Айдолы не замечают таких, как он. Даже между ними был фанколл, встреча взглядов, встреча пальцев. Он поймал себя на том, что стоит напряжённо, словно его кто-то сейчас выведет за то, что стоит слишком близко, слишком неподвижно. За то, что пришёл без Чэвон. Без своей опоры. Без своей таблетки. — «Соберись, Ёнбок, — рычит себе в мозг. — просто соберись.» Он будто бы предал. Не её, нет. Себя. Своё собственное правило — не заходить слишком далеко. Не терять равновесие. А сейчас он стоял на краю этого равновесия с дёргающимся в виске нервом, и каждый раз, когда на сцене появлялся Хёнджин, музыка вокруг будто гасла. Всё остальное уходило на второй план. Он пришёл один. И теперь это знание било в груди громче басов. Всё происходило как в кино: красиво, рвано, с вырезками. Он видел сцепленные руки танцующих фанатов рядом. Видел лицо девочки, которая заплакала на первом куплете песни ”Stray Kids”. Видел, как кто-то чуть не упал, уворачиваясь от пролившейся воды. Всё слишком ярко. Слишком живо. И слишком не с ним. — «Глупо... — подумал он, когда сцена вспыхнула новым потоком света. — я не должен был приходить.» Он стоял, сжав пальцы в кулаки в карманах. Чтобы не дрожать. Чтобы не дать себе повода сбежать. На сцене зажглись огни — «Escape», его собственный порез. И Хёнджин в красном освещении казался не человеком, а чем-то из сна. Тенью. Желанием. Глаза сами поворачивались в его сторону. Он не знал, видит ли тот его. Может, и нет. Конечно, нет. Ёнбок — просто силуэт, просто кто-то с билетом. Никто. Но что-то в нём всё равно надеялось. Всё равно тянулось. И это «что-то» вызывало самый сильный страх. А потом... Потом он услышал, как толпа сместилась ещё до того, как увидел его. Сначала — взрыв визгов. Потом — хрупкое понимание, что кто-то из участников подошёл ближе. Люди тянули руки, выдвигали телефоны, теряли дар речи. Кто-то заплакал — всерьёз, да. А потом огоньки камер метнулись в одну сторону. Близко. К ограждению. Хёнджин. Спускаться со сцены для него пришлось почти по инерции. Зацепился взглядом за плакат с его детским фото, кто-то протянул ему коробочку с подарком, он принял её, по привычке, улыбаясь... И между ними только решётка. Глупая, съёмная, не выше пояса. Но не было ничего, что казалось бы выше. Он даже не сразу поверил. Мир слишком шумел. Казалось, в этот момент он мог увидеть всё, что угодно — мираж, обман, сон. Но взгляд не отпускал. Он точно знал, что это был он. И тогда, нарушая сценарий, айдол подошёл ближе. Линия безопасности смешная, как детская защита. Его отделяли считанные сантиметры, но он не делал ни шага больше. Этот особый не-фанат не махал в эту сторону. Не смеялся. Просто встал напротив него. Не мигая. Не скрываясь. Хёнджин слегка наклонился — чей-то баннер поймал его внимание. Он усмехнулся, взял чью-то руку, оставил на ней наклейку и, когда выпрямился, взгляд скользнул в сторону. Прямо на него. На секунду, может, меньше. На мгновение, как дыхание до кашля, как миг до выстрела. Но Ёнбок точно знал, что это был взгляд. Не на толпу, а на него. Рука, слегка подрагивая, скользнула по воздуху. По воздуху, по толпе, по всем тем, кто кричал и ждал, — и остановилась на уровне его лица. Почти касаясь. ПОЧТИ. И тогда Хёнджин сделал единственное, что мог: смотрел. До тех пор, пока его не окликнули. Пока не потянули за руку. Пока не вернулось шоу. А потом шаг назад. Хёнджин уже смеётся, машет дальше, по сценарию. Толпа взрывается: они получили своё. Всё правильно. Всё как должно. А Ёнбок остался стоять. Рука сжата на ограждении, будто всё это время держал себя за запястье, чтобы не шагнуть. Сердце грохочет не от баса, а от удара внутри. Он почувствовал, как треснула стенка аквариума, и его накрыло. — «Он, — проносится в голове, но Ёнбок не осмелился продолжить мысли. — Он...»

*

А к концу он даже не помнил, как выбрался из зала. Только мелькание света, шум шагов, кто-то что-то кричал — поздравлял, звал, махал мерчем. Он кивал. Делал вид, что улыбается, он же умеет. Он всегда умеет. За пределами стадиона было прохладнее. Ветер врезался в лицо, но и он не возвращал к жизни. Ёнбок один. Он не забыл, как Хёнджин смотрел на него. И не поверил. И не понял. Потому что зачем? Зачем сейчас? Он чувствовал себя нелепо. Как будто вписался в чью-то историю, где ему не было места. Он зашёл в какой-то круглосуточный, купил воду, открыл бутылку, не отпивая. Просто стоял. Внутри — пустота. Ни обиды, ни восторга. Только тупое пульсирование, как у синяка. — «Ты же сам знал, на что шёл, — подумал он. — но почему же тогда так больно?» Сел в машину. Прислонился лбом к стеклу. Молча. Как будто возвращался не домой, а в никуда. Вокруг него люди толпами выходят со стадиона. «Я ощущала пост-концертную депрессию, это тяжело, я долго не могла это пережить...» — Ёнбоку казалось, что это просто шутки, что это просто преувеличение. Но сейчас он не думал даже. Он просто смотрел во влажное стекло, омываемое дворниками. Смотрел мёртвым взглядом, сжимал губы, держал руль одной рукой и не мог прийти в себя. Он даже не понимал, какой вывод делает. Просто ехал домой, к Чэвон, к спокойствию. А когда доехал — вырубился сразу же, стоило только переступить порог спальни. Слышал, конечно, как сзади подходит дочь, намеревающаяся что-нибудь спросить, но сразу обрывается. Во сне пустота. И во время пробуждения то же самое. Будто бы этот концерт оторвал что-то важное от его стабильной жизни. Либо ее саму в целом. Затем... Остальные дни они проводили дома. Иногда, по просьбе Чэвон, выходили пить бабл ти у торгового центра под их домом. Ей — солёная карамель, а Ёнбоку что-то кислое, как новинка в их меню. Фейхоа, киви без тапиоки. Он не открывал телефон, не смотрел на карточку под его чехлом. А главное — как бы то ни было тяжело — не отвечал Хёнджину. Видел сообщение на главном экране от пользователя «just.hw». Но в ответ только выключал телефон и молчал. Потому что хотел сбежать. И так оставшуюся неделю. Затем — Аэропорт Сиднея. Утро. Ёнбок не спал. Он не чувствовал усталости, но и бодрость была где-то за границей кожи. Всё, что внутри, казалось странно притихшим, как будто он сидел на дне аквариума, а мир сверху продолжал шуметь, не замечая его. Рядом — Чэвон. С наушниками, усталая и довольная. Слишком довольная, как ему казалось. Он даже завидовал этой легкости — она уехала из города, в который когда-то мечтала попасть, с теплом в груди. А он... Он не понимал, что вывозит с собой. В руках бумажный стакан с кофе, уже остывший, хотя он его даже не пробовал. Внутри всё было на грани замирания: не боль, не тоска, не надежда. Просто оглушение. Или даже вакуум, в котором всё ещё звучали отголоски недавнего вечера: грохот сцены. Свет, рассекающий зал. И взгляд. Один. Чужой, невозможный. И почему-то адресованный именно ему. Он всё ещё ощущал этот взгляд на себе, как последующий жар на коже. Чэвон что-то сказала, он кивнул. Не разобрал. Не попросил повторить. Ему не хотелось говорить — слова могли прорвать защитную оболочку, которую он торопливо натянул с утра. Он даже не написал Хёнджину. Не поблагодарил. Не попрощался. Слишком боялся показаться навязчивым. Слишком боялся, что в ответ будет тишина. Когда самолёт поднимался, он чувствовал, как закладывает уши, и это было почти облегчением. Хоть какой-то шум, перекрывающий внутреннюю суету. Смотрел в иллюминатор. Земля становилась игрушечной, исчезающей. Где-то там — опера, набережная, аквариум. Где-то там он стоял перед ограждением, смешавшись с толпой. Где-то там другой он, ещё не потерянный. Сейчас ему казалось, что всё это случилось не с ним. Что он просто пассажир рейса в Торонто, с обычным лицом и чужими воспоминаниями. Он попытался уснуть. Не смог. Он подумал: «Что, если я больше его никогда не увижу?» И в этот момент впервые почувствовал нечто, похожее на панику. Не потому, что ждал чего-то. А потому, что больше ничего не ждал. А это оказалось куда страшнее.