В облике подростка

С тех слов будто началась новая вселенная. Ёнбок ловил в своих глазах какие-то новые краски, новые чувства, и, что удивительно, за эти два дня ни разу не поймал себя на том, что ищет в шторке уведомлений знакомые инициалы. Спокойствия не было. Конечно нет. Но это мнимое чувство надежды… Оно во что-то перерастало. Во что-то чуть более устойчивое, чем вчерашняя паника. Ханыль писала ему несколько раз, спрашивала, как он, подкидывала варианты, с кем можно «познакомиться ради будущего», и в её словах было больше веры в него, чем во всех сообщениях Хёнджина за последние недели. Хватало ли её? Наверное, да. Пока какая-то случайная мысль о Хёнджине не рушила всё в прах. Вся эта маленькая башенка из хрупких надежд разваливалась моментально, стоило открыть Instagram и первым делом увидеть эти блядские айдольские глаза. Кукольные. Сучьи. ХВАН ХЁНДЖИН хуев. Выпуск тизера к клипу, блять. Это звучало, как внутренний обет: «Никакого Хван Хёнджина ближе, чем на пять километров от моей психики». И если рядом нет его тёплых рук, дорогого запаха, пухлых губ, скользящих по щеке и этих игривых взглядов, от которых хотелось умереть на месте, то, наверное, вариант любоваться им через экран самый безопасный. На экране были все: генеральный директор, мемберы, какая-то мелкая поп-звезда — даже она, блин, стоит рядом со Stray Kids. И даже Донателла, мать её, Версаче. «Уродина. Стоит рядом с Хёнджином. Рядом с моим Хёнджином.» Грешные мысли. Срочно звонить маме, пока Бог не решил, что Ёнбоку нужен экзорцист. Гудки разлетаются эхом по комнате. Ёнбок валяется на кровати, смотрит в потолок, слушает пустоту, и, если честно, не ждёт ничего. Трубка сбрасывается. Конечно. Из кухни выходит Чэвон. Судя по шагам, настроение у неё сегодня, как у сломанного будильника. — Пааап… если ты ещё раз вздохнёшь, как в дораме, я отключу тебе вай-фай. — небольшая пауза режет слух. — Я блины приготовила. Пойдём поедим. Он только моргает. Смешно: как будто из пучины собственных мозгов его вытаскивает не любовь, не звонок, не осознание… а угроза тупо остаться без интернета. И вот он уже поднимается, идёт за ней, пытается выровнять дыхание, смахнуть остатки злости и тоски с лица. Стол накрыт кое-как, но по-домашнему. Блинчики, сироп, тарелки, которые Чэвон ставит так громко, как будто мстит за что-то. — Ешь, — говорит она, и как только Ёнбок откусывает, добавляет. — А теперь расскажи, что у тебя опять за драма. Он чуть кашляет. — Какая драма? — Ага, — она хмыкает. — А я слепая. Она кивает на его телефон: — Он уже двадцать минут лежит экраном вверх. Это подозрительно. Ёнбок ничего не отвечает. Ест. Проглатывает с трудом. Молчит так, будто каждое слово — шаг по минному полю. «Никакого Хёнджина. Никаких проклятых тизеров. Никаких блядских глаз в ленте.» Но внутри всё равно ноет. Чэвон допивает сок, всматривается в него ещё секунду, а потом просто пожимает плечами, как будто поняла, что вытянуть из него правду сегодня невозможно. Они заканчивают есть в тишине, но не гнетущей — просто уставшей. Когда она убегает в комнату, Ёнбок остаётся один на кухне, смотрит на недоеденный блин, на стакан, на свои руки… и, будто по инерции, тянется к телефону. Экран загорается. Ничего. Пусто. Воздух снова становится тяжёлым. Он пролистывает уведомления… и задерживает палец на чате с Ханыль. Она — единственный человек, который в последние дни вытягивает его из собственного болота. Он глубоко выдыхает, сжимает зубы и нажимает “вызов”. Гудки. Один. Второй. Третий. В этот момент он вдруг понимает, что боится. Боится услышать совет, который не хочет принимать. Боится признать, что внутри уже трещит. — Ёнбок? — её голос наконец прорывается в динамик — спокойный, тёплый. — Мам... — Ты чего? У тебя голос… ужасный. Он закрывает глаза. — Я… хотел поговорить, — голос Ёнбока шершавый, сорванный, будто он споткнулся на собственных словах. — Ой, Боже, что опять? — вместо укоров в голосе мамы слышится только мягкая усталость. — Ты живой хотя бы? Он делает паузу. Большую. Тяжёлую. — Мам… Он ненавидит, что звучит, как семнадцатилетний идиот, которому разбили сердце на школьном балу. — Я… не могу его вытащить из головы. — Этого корейского мальчика? — уточняет она спокойно. Ёнбок молчит. Это «мальчика» бьёт больнее, чем должно, потому что Хёнджин всегда ощущался… больше. Взрослее. Сильнее. Опаснее. Мама вздыхает: — Хорошо. Давай так. Что он сделал? Ёнбок кусает губу. Тишина тянется, как тонкая нить. — Ничего. В этом и проблема. —Он выдыхает, захлопывая глаза. — Он уехал, мам. И… исчез. Просто. Как будто выключил меня. — Не пишет? — Нет. — Не звонит? — Нет. Мама делает паузу — но не драматичную, а такую, как делают люди, которые уже всё поняли. — Родной мой, — говорит она тихо. — А чего ты ждёшь от человека, который тебя не выбирает? Сердце Ёнбока падает вниз, как камень в колодец. — Мам… — он стискивает телефон. — Я… я не знаю. — Конечно, не знаешь. Ты запутался. Ты устал. Тебе казалось, что это что-то особенное. — Её голос ровный, как гладкая вода. — Но любая связь, где один исчезает, а другой остаётся ждать это не любовь. Это наказание. Он делает вдох, но он рвётся где-то на середине. — Я ненавижу его, — вырывается слишком честно. — И… блядь, скучаю одновременно. И хочется забыть. И вырвать. И выбросить. И опять открыть Инстаграм, и смотреть эти ебучие тизеры… — Это нормально, — отвечает мама. — Это называется зависимость. Ты в неё внырнулся, как подростки в первую влюблённость. И это не стыдно. Но ты должен себя спасти, пока эта история не сожрала тебя до костей. Он шумно сглатывает. — А как? — Сынок, — она мягко улыбается, он это слышит даже без картинки. — Надо перестать бежать за тем, кто не протягивает руку. И начать смотреть вокруг. Тишина. Тяжёлая. Но теплее, чем всё, что было в последние недели. — Ты хочешь любви? Настоящей? — Да. — едва слышно. — Тогда перестань ждать её от человека, который боится тебе даже написать. Ёнбок прикрывает лицо рукой. Больно. Но правда всегда больнее, чем надежда. — Мам… — Я рядом. Её голос, как тёплый плед. — И ты не один. И ты не обязан страдать. И самое страшное — думать, что это и есть максимум, который ты заслуживаешь. Он чуть всхлипывает — тихо, незаметно даже для себя. Она не говорит: «Не плачь». Она говорит: — Плачь. Потом поешь. Потом спать. Завтра будет легче. И завтра мы подумаем, как тебя вернуть к жизни. Хорошо? — Да... После мама ещё что-то говорит — тихо, утешающе, как привычно… но слова уже стекают по нему, не задерживаясь. Он слушает только собственное сердцебиение — тяжёлое, неровное, будто он пробежал марафон, хотя просто сидит на стуле в своей кухне. Когда звонок заканчивается, наступает тишина. Гулкая. Плотная. Он кладёт телефон на стол так аккуратно, словно тот может взорваться от малейшего движения. «Не выбирает тебя.» Эти слова засели, как заноза под ногтем. Он медленно поднимает взгляд на стену, на чашку, на стол… на воздух, который будто давит на грудь. Потом резким движением смахивает со стола салфетку. Та падает на пол, как белый флаг. — Тупой, блядь, айдол, — вырывается у него почти шёпотом. Губы дрожат: не от слёз, а от злости. Он встаёт. Проходит по кухне туда-сюда, как зверь, загнанный в угол. Сердце колотится. «Не пишет.» «Не звонит.» «Пропал, как будто я ошибка.» — Мудак, — выдыхает он снова сильнее. Глаза щиплет, но он злится так, что даже слёзы боятся выходить. — Хван ёбаный Хёнджин. Ненавижу. Будто припадок. — Ненавижу, блядь, тебя. Тебя и твои глаза, и этот ебучий гребаный клип, и то, что ты можешь жить спокойно, пока я… — он запинается. — Пока я как долбоёб. Пальцы сжимаются в кулаки так, что побелели костяшки. Он же обещал. Не прямыми словами. Нет. Но взглядом. Прикосновением. Тем, как держал его. Тем, как проводил пальцем по щеке. Тем, как шептал, что ещё увидятся. Ложь? Или просто привычка давать надежду тем, кто уйдёт в толпу? — Ненавижу, — он повторяет, будто пытается убедить кого-то ещё. — Ненавижу… ненавижу… ненавижу… Он упирается руками в столешницу и тяжело дышит. Каждое слово режет горло изнутри, как стекло. В этот момент тихо скрипит дверь. Чэвон выглядывает из коридора. Не подходит. Не говорит ничего. Стоит босыми ногами на полу, держит в руках край футболки, сжимает её так, что та выглядела почти жалко. Она видит его спину — напряжённую, как струна. Слышит его дыхание — рваное и некрасивое. Видит, как он стирает ладонью несуществующую пыль со стола, лишь бы чем-то заняться, лишь бы не упасть на пол. Она хмурит брови. Но не подходит. Её детский страх — задеть рану, которая глубже, чем ей позволено понимать. Но она остаётся в дверях. Как маленький сторож. Тихая — ни слова. Присутствие, что не просит внимания, но держит его мир в равновесии. Ёнбок этого даже не замечает. Он смотрит в окно — пустое, тёмное — как его сердце сейчас. И вдруг, совершенно неожиданно, шепчет: — Почему я такой идиот… — шепчет он, почти себе под нос, но слова тяжёлые, как камни. Чэвон стоит в дверях. Она не подходит. Не пытается исправить, не советует, не осуждает. Просто держит себя маленькой и тихой, сжимая свою футболку в руках. И почти шёпотом, едва слышно: — Но ты не идиот, пап… Он этого не слышит. Она не ждёт, чтобы он услышал. Просто остаётся рядом, как тихая поддержка, как светильник в темноте, который он пока не замечает.

***

Ёнбок опускается на кровать. Телефон в руке, как гантеля: тяжёлый, опасный. Он медленно скользит пальцем по экрану. Сначала фотографии. Снимки, где Хёнджин улыбается. Селфи вместе. Скриншоты разговоров, где его голос до сих пор звучит как наказание. Каждый свайп вниз — маленькая смерть. Сердце сжимается, но руки не останавливаются. Потом видео. Тизеры. Интервью. Клиповые нарезки. Каждый файл — удар, но и облегчение одновременно. Удалить. Да. Удалить. Музыка Stray Kids, плейлисты, любимые треки, которые теперь пахнут памятью и болью — всё исчезает. God's menu. Hey you. Chk chk boom. Даже песня, оставляющая привкус сладости на языке — Super Bowl. Он чувствует злость, ярость, ненависть к ним и к себе за то, что так привязался. — Ненавижу вас, — шепчет, сжимая телефон, как будто он виноват в их существовании. — Хёнджин… к чёрту. Пролистывает контакты. Удаляет чат. Удаляет голосовые. Удаляет даже подписи к фото, где он отмечен вместе с ними. Всё исчезает. Тишина на телефоне теперь как пустая комната, где не бродит ни одно воспоминание. Он опускается на спину, ладони сжимают одеяло. В груди пустота и странное облегчение одновременно. Глаза закрываются. Сердце бьётся, а мозг словно говорит: “Хватит ждать. Хватит страдать. Хватит.” Он пролистывает телефон, проверяет, всё ли удалено. Плейлисты — gone. Фотографии — gone. Скрины разговоров — gone. Сердце бьётся быстрее. Словно он пытается вырвать корень, который врос в грудь. И вот… она. Contradicting. Песня, которая была его проклятием и спасением одновременно. Он не смеет её удалять. Не может. Потому что в сердце она весит слишком много. Слишком больно, слишком важно, слишком живое. Пальцы на последнем нажатии к «Delete». И случайно — Ёнбок клянётся, —палец отступает. Комната мгновенно наполняется голосом. Снова хрипотца. Снова шепелявость, которой нет больше ни у кого. Снова — Хёнджин. Ёнбок застывает. «Why is love so... contradicting» Сердце колотится, дыхание рвётся. Злость? Да. Ненависть? Да. Но вместе с этим — торкание. Полное, бешеное, болезненное. Он сжимает телефон, пытается выключить, но пальцы дрожат. Понимает: это не просто песня. Это наркотик. Это зависимость. И нет кнопки «Stop», которой можно коснуться, чтобы избавиться от этого. — Блять… — шепчет он. И понимает, что, сколько бы он ни удалял, сколько бы ни ругал себя… Хёнджин уже навсегда сидит в нём. Он знает все слова наизусть, может запеть её, разбуди его ночью в три часа. Но сейчас, только сейчас, прислушивается чётче. Этот текст, эти реплики, этот разъедающий мозг голос словно поёт о нём. 우리의 따뜻했던 시간들은 어느새 빛을 잃고 (Огни наших лучших моментов потускнели) 떠다니는 와중에 머릿속에 잠식돼 이젠 서로의 사유를 논해 (Они всплывают и застревают в моей голове, мы пытаемся найти причину...) 난 사랑이란 게, (Для меня любовь - это не как,) 한순간에 꺼지지 않기에, (Что-то что можно включить или выключить по щелчку пальца)

***

Следующая неделя растягивалась в пустые дни, а те — в ещё более пустые дни. Каждый день начинался с нежелательной мысли о Хёнджине. Ёнбок думал: «Интересно, чем он занят сейчас?». Наверное, в разъездах, готовит контент на тридцать лет вперёд, наслаждается вспышками камер и всемирной любовью. Да, определённо ловит кайф. И всё это без него. То есть, он же был хоть кем-то? Влюблённостью, страстью, или просто недельной интрижкой? Почему это так быстро закончилось? И почему Хёнджин даже не вспоминает это? Ёнбок решил действовать. Не ждать звонка. Не надеяться. Не рыдать. Он увеличил количество смен на работе: брал больше заданий, проекты, которых раньше избегал. Каждая задача требовала полного внимания, и он почти чувствовал, как злость и ненависть превращаются в движок, который держит его в вертикальном положении. Учёба — онлайн-курсы корейского, книги, конспекты — тоже занимала время. Он записывал всё, что мог, пытаясь заполнить пустоту, будто каждая страница, каждое упражнение могло вытеснить Хёнджина из головы. Домашние дела, забота о ребёнке, мелкие поручения — всё стало рутиной. Он поднимался раньше, делал завтрак, проверял расписание, помогал с уроками, гладил рубашки, чтобы вечером не возвращаться к хаосу. Каждая маленькая забота, каждое движение — это попытка удержать себя от мыслей, которые разрывали грудь. Иногда он ловил себя на том, что злится не на задачи и не на Чэвон, а на самого себя:«Почему я до сих пор думаю о нём? Почему это так больно?» Но он продолжал работать, учиться, заботиться. Заполнял время до краёв, чтобы в пустоте не осталось места для зависимого, разрушенного ощущения, что Хёнджин живёт где-то там, а он — тут, в ловушке своих эмоций. Каждый день заканчивался усталым, но слегка целым Ёнбоком. Он понимал, что не всё можно контролировать, но хотя бы свою рутину держать — это уже победа. Ёнбок устроился на диване с ноутбуком на коленях. В комнате тихо, только лампа над столом отбрасывает мягкий свет. Он набирает номер Ханыль. — Привет… — голос хрипловатый, но ровнее, чем раньше. — Привет, Ёнбок. Как неделя? — её голос тихий, мягкий, но чёткий, как маяк. Он глубоко вздыхает. — Слушай, я… я пытался. Больше работы, курсы, ребёнок, домашка. — Словно отчёт за неделю. Смеётся немного, но смех сухой.— Думаю, продвинулся. Немного. — Молодец, — отвечает Ханыль. — И что? Ты заметил изменения, или всё ещё думаешь о нём? Ёнбок кусает губу. — Думаю… иногда. Но меньше. — А ненависть? — спрашивает Ханыль спокойно. — Живёт. Похоже, даже сильнее, чем я думал. Но… — он делает паузу. — Я хоть пытаюсь что-то с этим делать. — Отлично. Это и есть прогресс, — её голос тихий, но тёплый. — Главное, что ты занимаешься собой, не просто ждёшь звонка. — Я знаю, — он шепчет, почти себе. — Это странно, но… мне легче, когда говорю тебе. — Хорошо. Продолжай в том же духе, — говорит Ханыль. — Маленькие шаги каждый день. Даже если ненависть и тоска рядом — это нормально. — Да, нормально… — Ёнбок улыбается чуть заметно. Тишина растягивается на пару секунд. — Хорошо. На этой неделе отчёт принят, — мягко шутит Ханыль. Ёнбок смеётся тихо. — Спасибо. Они прощаются. Ёнбок кладёт телефон рядом, закрывает глаза на минуту. В груди всё ещё остаётся тяжесть, но теперь она разбавлена горьковато-сладким чувством контроля и маленькой победы. Он продвинулся. Он сделал шаг. И этого достаточно, чтобы вечер закончился не катастрофой, а как тихая передышка перед новым днём.